Сон о Белой Пустоте

– Из этой заварушки выйдет неплохой материал для песни, да? – Эдер пытается шутить. Получается плохо. Он и сам это понимает, улыбка на губах такая болезненная, что кажется, будто его мучает зубная боль. Он неловко и – снова – слишком сильно хлопает Валенну по плечу, после чего спешит скрыться в трюме. Хранительница даже не успевает ответить, что песня получится слишком грустная – настолько, что слушателям сразу захотелось бы прыгнуть за борт. Возможно, оно и к лучшему, что Эдер так быстро ушел. Не хочется портить ему настроение еще больше, чем это уже сделал Вэйдвен, Римрганд и проклятый дракон. Им всем надо побыть наедине с собой. Осознать пережитое и оставить маленький ледяной остров позади. Желательно, вместе со всеми воспоминаниями.  Валенна думает последовать примеру Эдера и закрыться в своей каюте, но ее останавливает чужой кашель. Проклятье. Раньше она никогда бы не забыла о законах гостеприимства. В Каэд Нуа путников всегда встречали добрым словом, горячей едой и крышей над головой — даже если гости были мрачнее грозовой тучи, выглядели так, будто пришли с того света и манерами ничем не отличались от Стоика. Теперь же Валенна не столько сокрушается из-за того, что не уделила Ватниру должного внимания, сколько осознает, что ей всё равно. И это пугает куда сильнее, чем любой дракон или бог. Не раздражает, не огорчает — ей именно всё равно. Как будто часть её души, та, что когда-то откликалась на чужую боль быстрее, чем на собственную, спряталась в гигантской ладони Эотаса и никогда уже не вернется. От этой мысли веет холодом Белой Пустоты. Хранительница вздрагивает. Нет смысла вспоминать, какой она была. Надо вести себя так, как та, прежняя, Валенна бы поступила.  Поэтому она находит Старого Энгрима и просит его показать новому спутнику корабль, поддерживает Ватнира добродушной улыбкой и удаляется восвояси только тогда, когда жизнелюбивый Текеху вызывается помочь богоподобному Римрганда обжиться на борту "Непокоренного".

***

Ноги утопают в толще снега. Его все больше и больше: минуту назад он доставал ей до щиколоток, теперь же Валенна увязла в нем до колен. От белизны вокруг ужасно болят глаза — белая земля, белое небо. Нет ни горизонта, ни тени, ни даже намёка на цвет. Что-то ледяное проникает внутрь, словно сам Римрганд проломил ей грудную клетку и пытается добраться до сердца. Хранительница тяжело дышит и уже готова сдаться. Упасть в эту бесконечную зиму и навсегда заснуть.  Но в этот момент что-то меняется в воздухе. Валенна вскидывает голову и щурит глаза. Снег впереди вздымается, будто кто-то огромный идёт навстречу, но шагов не слышно.  Сначала она думает, что это скала. Или холм. Или снежная лавина — самый вероятный вариант, потому что ни скала, ни холм не могут двигаться. Валенна открывает рот, чтобы закричать от ужаса. Из горла вырывается неясный хрип, и Хранительница спешит убраться с пути огромного, покрытого инеем тура. Кажется, что тур — призрак, сотканный изо льда и тумана. Он без всякого труда проходит через снежные завалы, из его ноздрей не вырывается пар, и Валенне хочется надеяться, что это какая-то мертвая диковинка, созданная анимантами, а не Зверь Зимы. Впрочем, она недолго тешит себя иллюзиями. Римрганд выглядит иначе, чем в их последнюю встречу. Теперь в нем нет ничего, отдаленно напоминающего разумного. Сейчас перед ней возвышается его животное воплощение, медленное и абсолютно спокойное. Тур не обращает внимания на сотни цепей и поводков, прикрепленных к его мощным ногам. Сначала Валенне кажется, что кандалы просто волочатся за ним, но потом она различает бледно-серые силуэты, прикованные к концу каждой цепи. Души.  Они стоят, согнувшись, будто под непомерной тяжестью, шею каждой сдавливает тяжелый ошейник. Души пытаются подстроиться под шаги Римрганда, но получается не у всех. Некоторые попадают прямо под огромные копыта, и Валенна невольно отводит взгляд, чтобы не видеть их окончательную смерть. В сознании мелькает неприятная ассоциация с пастухом, ведущим свое стадо на погибель. Ироничная мысль, учитывая, что в роли пастуха — огромное, бессловесное животное, а в роли стада — души разумных. Тур равнодушно проходит мимо нее, но Валенна почему-то не чувствует облегчения. Не обращать ни на что внимание — слишком уж просто для Римрганда. Неужели он не захочет в очередной раз дать Хранительнице понять, насколько все живое для него ничтожно? Впрочем, его молчание именно об этом и заявляет, не так ли? Хуже всего то, что с каждым шагом Зверя перед Валенной возникает новая вереница душ, тянущихся за ним. Их поток кажется бесконечным. Все души размытые, безмолвные, почти одинаковые... кроме одной. — Римрганд. РИМРГАНД! ОСТАНОВИСЬ! — Хранительница наконец находит в себе силы перекричать пустоту Белой Белизны. У певчей громкий, звонкий голос. Тур не мог ее не услышать. — Остановись, умоляю! — Валенна срывается с места, намереваясь протолкнуться сквозь снег и призрачную толпу к одной конкретной душе. Иовара пытается стоять прямо. Ошейник на её шее чуть приподнят, будто она пытается идти в противоположном направлении от зверя вопреки натянутой цепи. В глазах Хранительницы она выглядит все такой же спокойной и непостижимой, как и раньше. — Иовара, я помогу, я придумаю что-нибудь! Иовара смотрит на неё, но Валенна не может понять, узнает та ее или нет. Поток обреченных душ вокруг нее становится только плотнее. — Римрганд! — Хранительница делает еще одну безуспешную попытку докричаться до безмолвного бога. — Прошу тебя...  — Неужели ты так ничему и не научилась? Разве я не говорила тебе, что обращаться к богам — пустая трата времени? Что они не заслуживают нашего внимания? Валенна останавливается, как вкопанная. Ее тут же задели несколько душ, проходящих мимо, из-за чего по телу прошла короткая, неприятная судорога. Слова Иовары прозвучали спокойно, даже меланхолично, но Хранительница восприняла их как обвинение. И ответить на него ей нечего. Иовара делает ещё один шаг — вынужденный, дерганый. Тур не оглядывается. Души вокруг Иовары стискивают плечи, и их поток тянет её, как ветер тянет сорванный лист. — Когда ты нашла меня в Брейт Таман, я говорила тебе, что мы не должны позволять богам сломить наш дух. Наша воля — единственное, что может им противостоять. Воля, а не мольбы.  — Я всего лишь хочу спасти тебя! — Меня никогда не нужно было спасать. И ты это знаешь. Ты как никто другой должна это знать. Цепь на её шее дёргает.  — Не надо… — Валенна делает шаг вперёд и тут же вязнет в снегу. — Пожалуйста. Дай мне… — Что? Ещё один шанс? Ещё одно "я исправлю"? Валенна хочет выкрикнуть "да". — У тебя был шанс открыть правду о богах, но ты предпочла молчание. И что из этого вышло? Твоя душа в чужих руках. То, что на тебе не видно поводка, — к ужасу Валенны, Иовара сама дергает цепь на шее, — не значит, что на тебе его нет. Валенна еще пытается спорить, кричит что-то вдогонку, но Зверь Зимы растворяется в воздухе, унося с собой Иовару, а поднявшаяся метель резко бьет Хранительницу в грудь с такой силой, как если бы ее пронзило копье.  — Ох! Валенна приподнимается на койке и в панике оглядывается по сторонам. Каюту окутывает мягкая тьма. Стук волн о борт служит подтверждением тому, что они давно уже вышли в море. Хранительница проводит дрожащей рукой по лицу, чтобы смахнуть с кожи холодный пот. Она морщится, пытаясь прогнать остатки кошмара. Сомнений нет, она набралась впечатлений из-за всей этой истории с Оплотом Вести, из-за чего ей приснился дурной сон. Ничего страшного, со всеми бывает, а уж с ее статусом Хранительницы кошмары давно стали обыденностью. Не стоит искать в них какой-то тайный смысл или знак судьбы. И все же, успокоиться в этот раз почему-то сложно. Валенна встает с койки и начинает измерять комнату шагами, как всегда делает в минуты волнения. Вскоре хождение туда-сюда вызывает раздражение. Для эльфа, привыкшего к долгим скитаниям, пребывание на корабле сродни наказанию: места мало, разгуляться негде, а пейзаж почти всегда однообразный.  Не остается ничего другого, кроме как накинуть на плечи плащ и подняться на палубу.

***

Воздух кажется тяжелее обычного. Вполне возможно, что скоро их настигнет шторм. Или нет. Она так и не разобралась, как предсказывать погоду в море, и, если честно, постигать эту тонкую науку у нее нет никакого желания. Валенна кивает матросам, но ни с кем рядом не задерживается. Она спешит к борту и бросает взгляд вниз, в водные глубины. Никакого льда. — Слава бо... да чтоб тебя, — воздавать хвалу богам нет желания, да и, по сути, не за что. Будь они прокляты все до единого. Хорошо, что все ее верующие спутники спят, разговора с Шоти или Текеху она сейчас не выде... Неподалеку раздается громкий, хриплый кашель. Вслед за ним слышатся недовольные голоса экипажа. — Клянусь десятью сиськами Ондры, он болезный и сведет нас всех в могилу, — жалуется Риджере. — С чего ты взял, что их десять? — удивляется Беодул. — Чего десять? — Сисек, Выпивоха! — Я просто всегда надеюсь на лучшее. — Да ты ж только что предсказал, что мы все сдохнем из-за этого рогатого... — Простите, я... кхе-кхе... не заразный, — а вот это уже Ватнир. — И это мы тебе на слово поверить должны? — Ты это кому, Беовул? Мне или оленю? — Что у вас здесь происходит? — голос Валенны звучит дружелюбно, но в нем то и дело проскальзывают стальные нотки, когда она появляется у руля, где собрались спорщики. Ватнир, Беодул и Риджере одновременно поворачивают головы в ее сторону. — Капитан, — первым реагирует Беодул, — доброй ночки. Не спится? — Решила проветрить голову. Ватнир, можно тебя на минутку? Мы так толком и не поболтали, — улыбка Хранительницы почти очаровательна, когда она уводит богоподобного в сторону. И да, — она оборачивается к морякам, — проясним все сразу, На этом судне нет никаких... — … болезных, — подхватывает Риджере с заметным сарказмом. — Мы просто так знакомимся, капитан. Вот и все. — Я рада, что мы друг друга поняли.  Когда они остаются наедине с Ватниром, её взгляд становится мягче.  — Я хочу принести тебе свои извинения. — За что, Вестница сумерек? — За то, что не познакомила тебя с экипажем, не помогла освоиться и допустила... этот неприятный инцидент. Ватнир чуть склонил голову набок, как будто не доверяет тому, что услышал. — Все в порядке. Я привык к таким прозвищам. Нет никакого инцидента, Вестница сумерек. — И все же, если такое повторится, сразу сообщи мне. И, пожалуйста, называй меня Валенна. К ее удивлению, Ватнир смеется. Смех, конечно, быстро переходит в кашель, и богоподобный вежливо отворачивается. — Что-то... не так? — Прости, Ве... Валенна. Но жаловаться на обидные прозвища себе дороже. Особенно на корабле. Не хочу прослыть доносчиком. Лучше уж прослыть оленем. В его словах есть толика здравого смысла, как бы неприятно ни было это признавать. Богоподобные постоянно сталкиваются с предубеждениями. Особенно такие, как Ватнир, чей облик словно сошёл со страниц страшных сказок, которыми пугают детей перед сном.  Перед глазами снова возникает тур, бредущий сквозь снег. Валенна вздрагивает и тут же об этом жалеет. Остается надеяться, что Ватнир не обратил на это внимание. Хранительница пытается перевести разговор в другое русло: — На моей родине олени высоко ценятся. — Аэдир? — Он самый. — Никогда там не был. — Кто знает, может, наше приключение приведет нас туда, — Валенна звучит уверенно, но сама сомневается, что когда-нибудь сможет вернуться на родину. Она вообще старается не питать ложных надежд, что история с Эотасом закончится хорошо, но окружающим знать об этом необязательно. — Почему ты все еще на ногах? Я думала, ты спишь. — Непривычно. Сложно заснуть в новом месте. отвечает Ватнир, слегка сутулясь, будто пытается казаться меньше. — Особенно когда вокруг столько шума… и чужих глаз. А ты почему не отдыхаешь, Ве... Валенна? — Кошмар приснился. Слова вырываются раньше, чем Валенна успевает их осознать.   — Белая Пустота? — прочитать выражение лица богоподобного невозможно из-за бинтов, но в льдисто-голубых глазах Ватнира мелькает понимание. Ему не нужно объяснять, как тяжело забыть мрачные владения Римрганда. — Да. И кое-кто из прошлого. — Подозреваю, не самое лучшее воспоминание. — Ага. Валенна на мгновение замолкает и словно уходит в себя, а вместе с ней как будто притихает и весь шум палубы. Даже смех и разговоры экипажа кажутся приглушёнными. Ватнир снова откашливается и неловко топчется на месте, не зная, как продолжить разговор. — Я... могу чем-то помочь?  — Ее звали Иовара. — Кхм... — Я ее предала когда-то. В прошлой жизни. Тысячи лет назад, — Валенна смеживает веки, позволяя мыслям течь свободным потоком. — Я ее любила, а она не отвечала мне взаимностью. Я обозлилась. Из-за меня она умерла, — с каждым словом в душе пробуждалось что-то хрупкое, теплое, и Хранительнице отчаянно хотелось ухватиться за это чувство, ощутить его в полной мере, восстановить то, что у нее так жестоко украли, проклясть Эотаса, вцепиться в шкуру Римрганда, вытрясти извинения из каждого бога, оплакать каждого погибшего в Каэд Нуа, снова почувствовать эйфорию от каждой ноты своих песен... Она не замечает, как по лицу текут слезы — и уж точно не обращает внимание на то, как лицо Ватнира удивленно вытягивается. Он будто не знает, имеет ли право видеть её в таком состоянии. — И я так и не поняла, чего она от меня ждала. Рассказать всем чудовищную правду и лишить покоя? Или жить дальше? Я не знаю, как жить дальше. Возможно, поступи я иначе, ничего бы этого не было, и нам не пришлось бы гоняться за Эотасом, и никто бы не погиб. — Хранительница... Валенна... я не знаю, что сказать. Валенна шумно втягивает носом воздух. — И не нужно, — она выдавливает из себя улыбку и делает глубокий вдох. Видимо, от кошмаров о Белой Пустоте есть своя польза: впервые за долгие недели она чувствует себя живой. Почти целой. — Прости за это. Не получилось из меня ни капитана, ни гостеприимной хозяйки. Ватнир не торопится с ответом. Вместо этого он осматривается по сторонам, приглядываясь к окружающим. — Не думаю, что кто-то нас подслушивал или что-то заметил. Пойдем, я провожу тебя до твоей каюты. Со мной рядом к тебе присматриваться никто не будет. Валенна не может удержаться от короткого добродушного смешка.  — Прикроешь меня? — Ну, должны же эти рога сгодиться на что-то полезное хотя бы раз в жизни. Ватнир слегка наклоняется, будто обещает молчаливую защиту, и Валенна чувствует странное облегчение, идя рядом с ним. Сознание наполняет пустота, лёгкая и тёплая, будто воздух после бури. Она не говорит ему спасибо, он не задает ей вопросов, но у обоих уже нет никаких сомнений, что он здесь свой.