GTA: Наследие Порока. Том I: Город Свободы

Подглава 1: Тетрис в трюме

Темнота имела вес. Она давила на грудную клетку, как бетонная плита, забивалась в ноздри запахом прогорклого мазута и старой, гниющей рыбы.       Мир взорвался звуком.       Гудок корабля — низкий, вибрирующий рев умирающего левиафана — прошел сквозь стальные стены контейнера и ударил Витторию прямо в кости. Она дернулась, ударившись плечом о холодный рифленый металл, и судорожно втянула воздух. Легкие обожгло холодом.       Она не сразу поняла, где находится. Первые секунды сознание плавало в вязком тумане, пытаясь собрать реальность из осколков ощущений. Пол под ней ходил ходуном — медленно, ритмично, тошнотворно. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Желудок сжался в спазме, но исторгать было нечего.       Виттория провела языком по деснам. Вкус железа. Кровь? Или просто привкус самого этого проклятого ящика, в котором она провела последние две недели?       Она попыталась пошевелиться, и тело отозвалось симфонией протеста. Ноги затекли настолько, что казались чужими, пришитыми к туловищу грубыми стежками. В правом боку пульсировала тупая боль — след от сна на жестком полу.

Статус: Критический.

      Эта мысль вспыхнула в голове не словами, а набором физиологических сигналов, четких, как интерфейс.       Жажда: Горло напоминало пересохшее русло реки. Язык прилип к небу. Каждый глоток был маленькой пыткой.       Энергия: Где-то в красной зоне. Руки дрожали не только от холода, но и от гипогликемии. Последний протеиновый батончик она съела... вчера? Или позавчера? В темноте время теряло смысл.       Температура: Холод пробирал до костей. Дешевая ветровка не спасала от сырости, пропитавшей воздух.       — Жива, — прошептала она. Голос прозвучал чужим, скрипучим, словно ржавая петля. — Ты жива, Ви.       Она села, опираясь спиной о ледяную стену. Темнота была абсолютной, густой, почти осязаемой. Здесь, в чреве грузового судна «Платипу», не было ни дня, ни ночи. Был только шум винтов где-то глубоко внизу и бесконечные удары волн о корпус. Виттория потянулась к рюкзаку. Он лежал рядом, тяжелый и влажный на ощупь. Это был её единственный якорь. Её инвентарь. Её жизнь.       Щелкнула зажигалка. Слабый, дрожащий огонек выхватил из мрака очертания её маленького мира: грязный пол, пустые обертки, исцарапанные стены и старый туристический рюкзак, швы которого трещали от напряжения.       Ей нужно было проверить снаряжение. Это был ритуал. Способ упорядочить хаос. Она расстегнула молнию. Внутри царил педантичный порядок, продиктованный жестокой необходимостью. Каждый кубический сантиметр пространства был на вес золота. Это была игра в тетрис, где ставкой было выживание. Виттория вытащила содержимое на пол.       Слева — бутылка воды. Осталось меньше трети. Беречь.       Справа — пачка мятых купюр, перетянутая резинкой. Пять тысяч долларов. Взятка капитану съела почти всё, это — остатки на «черный день».       В центре — документы на имя Елены Вэнс. Фальшивка, но качественная. Она взяла в руки сменные кроссовки. Громоздкие, занимающие четыре драгоценные ячейки пространства в рюкзаке. Затем посмотрела на теплый шерстяной свитер, который свернула в тугой валик. Он занимал шесть ячеек.       Молния рюкзака не застегивалась.       Виттория закусила губу. Холод пробирал до дрожи, заставляя зубы выбивать дробь. Свитер мог бы согреть её этой ночью. Но кроссовки... Те, что были на ней сейчас, разваливались. Если подошва отлетит во время бега — а бегать ей придется, она это знала, — она труп. В Либерти-Сити медленные не живут.       — Прости, — шепнула она свитеру, чувствуя себя идиоткой.       Выбор был сделан. Логика перевесила комфорт. Она с силой запихнула кроссовки обратно, утрамбовывая их коленом. Свитер остался лежать на грязном полу контейнера, как сброшенная кожа. Рюкзак с трудом, но застегнулся.       Теперь у неё было место для денег и документов. Но не было тепла.       Корабль снова вздрогнул, на этот раз сильнее. Скрежет металла о металл где-то снаружи возвестил о том, что путешествие окончено. Двигатели сменили тональность, переходя на низкий, утробный гул.       Они прибыли.       Виттория погасила зажигалку, погружаясь обратно во тьму. Но теперь это была другая тьма. Не сонная и вязкая, а предгрозовая. Она нащупала в кармане складной нож — маленький, почти бесполезный против серьезного врага, но дающий иллюзию контроля.       Её сердце билось в ребрах, как птица в клетке. Страх смешивался с адреналином. За этими стальными стенами её ждал город, который сожрал её отца. Город, где у неё не было ни друзей, ни репутации, ни права на ошибку. Уровень первый. Опыт ноль.       Она поднялась на затекшие ноги, игнорируя головокружение.       Пора выходить. Пламя дешевой газовой зажигалки плясало в темноте, выхватывая из небытия куски грязного рифленого металла. Огонек был слабым, дрожащим, готовым погаснуть от любого сквозняка, точно так же, как и сама Виттория в этом ледяном чреве.       Она сидела на корточках перед своим рюкзаком. Старый, выцветший туристический мешок, купленный когда-то для поездки в Альпы, теперь казался ей самым важным предметом во вселенной. Это был не просто кусок ткани с лямками. Это была её система жизнеобеспечения. Её склад. Её единственная собственность в мире, который готовился её пережевать.       Виттория провела пальцем по грубой ткани. Объем. Всё упиралось в проклятый объем. Она расстегнула молнию до самого низа, раскрывая нутро рюкзака, как хирург вскрывает грудную клетку. Внутри было пусто, если не считать затхлого запаха пыли. Перед ней на полу лежали её сокровища — жалкие, но жизненно необходимые.       — Ну давай, — прошептала она, и пар изо рта облачком метнулся к огню.       — Сыграем в тетрис.       Первой пошла вода. Пластиковая бутылка, заполненная на треть, легла в боковой карман-сетку. Это было легко. Слот занят.       Затем — нож. Ржавый, ненадежный, но единственный аргумент в споре с судьбой. Она сунула его во внутренний карман, поближе к спине, чтобы можно было выхватить одним движением.       Осталось самое сложное. Главный калибр.       Виттория взяла в руки сменные кроссовки. Белые, с толстой подошвой, они выглядели громоздкими, как два кирпича. Она посмотрела на свои ноги. Те кеды, что были на ней сейчас, уже просили каши: подошва на левом отходила, пропуская сырость, а ткань на сгибе протерлась до дыр. В Либерти-Сити, где асфальт тверже алмаза, а расстояния измеряются кварталами погонь, плохая обувь — это смертный приговор. Штраф к скорости. Штраф к выносливости.       Она с силой вдавила кроссовки на дно рюкзака. Они заняли почти половину полезного пространства, распирая ткань. Четыре условных клетки в её ментальной сетке инвентаря были закрашены черным.       Затем она потянулась к свитеру.       Это был хороший свитер. Шерстяной, толстой вязки, пахнущий домом и стиральным порошком — запахом прошлой жизни, которой больше не существовало. Она свернула его в тугой валик, пытаясь выжать из шерсти весь воздух, превратить его в компактный брикет. Виттория попыталась втиснуть его поверх кроссовок.       Рюкзак раздулся. Она потянула за собачку молнии. Металл заскрежетал, сопротивляясь. Ткань натянулась, как барабан.       — Ну же, сука, — прошипела она, упираясь коленом в мягкий бок мешка. Молния прошла пару сантиметров и встала намертво. Зубчики разошлись.       Виттория отпустила собачку и откинулась назад, тяжело дыша. Перед глазами плыли цветные пятна от напряжения.       Места не было. Физика была неумолима. Два тела не могут занимать одно и то же пространство.       Ей нужно было положить еще кое-что.       Она взяла с пола пакет с деньгами и документами. Пять тысяч долларов и паспорт на имя Елены Вэнс. Её билет в новую жизнь. Её страховка. Её возможность купить еду, патроны или молчание. Этот пакет был тонким, но жестким. Если она запихнет его сейчас, молния просто лопнет. Или документы помнутся и превратятся в мусор.       Выбор встал перед ней во всей своей уродливой простоте.       Вариант А: Оставить свитер. Сохранить тепло. Получить бонус к сопротивлению холоду. Но выкинуть кроссовки и рискнуть остаться босой посреди погони через пару дней.       Вариант Б: Взять кроссовки. Обеспечить мобильность. Но выкинуть свитер и обречь себя на дрожь и медленное вымерзание.       Виттория посмотрела на свитер. Он был таким уютным. Он обещал, что этой ночью ей будет не так страшно спать под мостом. Он был как объятие, которого ей так не хватало. Затем она перевела взгляд на кроссовки. Грубая резина. Синтетика. Никакой любви, только функция. Бег. Прыжок. Удар.       — Комфорт для мертвецов, — сказала она вслух. Фраза прозвучала как приговор. Резким движением она выдернула свитер из рюкзака. Холодный воздух тут же заполнил освободившееся пространство, словно насмехаясь над ней. Виттория почувствовала, как мороз пробирается под её тонкую ветровку, кусает кожу, напоминая о цене этого решения.       Она швырнула шерстяной комок в дальний угол контейнера, в грязь и мазут. Свитер шлепнулся с мягким, покорным звуком. Теперь это был просто мусор.       На его место, в освободившуюся нишу, идеально лег пакет с деньгами и документами.       Сверху она бросила пару найденных ранее грязных газет — жалкая замена шерсти, но хоть какая-то изоляция.       Молния застегнулась с легким, победным жужжанием.       Виттория защелкнула пластиковый фастекс. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Инвентарь был укомплектован. Вес распределен.       Она подняла рюкзак. Он был тяжелым, но теперь это была приятная тяжесть. Тяжесть готовности.       Её тело била крупная дрожь. Зубы начали выстукивать ритм, который она не могла контролировать. Шкала комфорта упала до нуля. Но шкала мобильности была полной. Виттория погасила зажигалку, пряча её в карман джинсов. Темнота вернулась, но теперь она знала, что у неё за спиной.       Она была готова выйти наружу. Засов поддался с неохотным, визгливым скрежетом, словно металл кричал от боли. Виттория навалилась на тяжелую дверь плечом, чувствуя, как ржавчина впивается в ткань ветровки, и вывалилась в коридор.       Воздух здесь был другим. В контейнере он был просто спертым и холодным. Здесь же он был густым, жирным и горячим. Это было дыхание машинного отделения, смешанное с запахом дешевого табака, пережаренного лука и застарелого человеческого пота. Виттория сделала шаг, и её кроссовки — те самые, старые, с отклеивающейся подошвой — прилипли к линолеуму. Пол был покрыт тонкой пленкой маслянистой грязи.       — А я уж думал, ты там сдохла, принцесса.       Голос прозвучал низко, булькающе, словно пробивался сквозь слой мокроты.       Виттория замерла. В конце узкого технического коридора, перекрывая путь к лестнице на палубу, стоял он. Кок. Человек, который за пятьсот долларов согласился не замечать лишний груз в трюме.       Сейчас, в тусклом свете мигающей лампы дневного света, он выглядел еще отвратительнее, чем две недели назад. Это была гора рыхлой, колышущейся плоти, обтянутая грязной майкой-алкоголичкой, на которой карта пятен от соусов и жира напоминала архипелаг. Его фартук, когда-то белый, теперь был цвета запекшейся крови и машинного масла.       Он шагнул к ней. Коридор мгновенно стал тесным.       — Мы приплыли, — сказала Виттория. Она старалась говорить твердо, но голос предательски дрогнул.       — Ты обещал вывести меня к грузовому пирсу.       Кок ухмыльнулся. Его губы были влажными, лоснящимися, а зубы — частокол гнилых, желтых пеньков, между которыми застряли кусочки еды.       — Обещал, — протянул он, делая еще один шаг. Теперь он был слишком близко. Виттория почувствовала его запах — кислый смрад немытого тела, смешанный с ароматом чеснока. Этот запах ударил ей в ноздри, вызывая рвотный позыв.       — Но инфляция, детка. Либерти-Сити — дорогой город. Тарифы выросли, пока мы плыли.       Виттория инстинктивно отступила назад, но уперлась спиной в рифленую стену контейнера. Бежать было некуда.       — Я заплатила тебе всё, что у нас было уговорено, — процедила она, сжимая кулаки в карманах. Пальцы правой руки коснулись холодного металла складного ножа. Достать? Ударить? Нет. Он весит центнер. Он просто раздавит её.       Кок подошел вплотную. Он навис над ней, опираясь одной рукой о стену рядом с её головой. Его предплечье было покрыто густыми черными волосами, слипшимися от пота.       — Уговоры — это для джентльменов, — прохрипел он, и его взгляд пополз по её фигуре. Это был липкий, ощупывающий взгляд. Он смотрел на её грудь, скрытую под ветровкой, на бедра, обтянутые джинсами.       — А я не джентльмен. Я бизнесмен.       Он поднял вторую руку — пухлую, с короткими пальцами-сардельками. Под ногтями чернела траурная кайма въевшейся грязи. Он протянул руку к её лицу, и Виттория дернулась, как от удара током.       — Не трогай меня, — прошипела она. Внутри неё, где-то под слоями страха, проснулась ярость Форелли. Холодная, злая.       — Сколько?       Кок остановил руку в сантиметре от её щеки. Он явно наслаждался её страхом, вдыхая его, как аромат дорогих духов.       — Еще двести. Или... — его взгляд стал масляным, откровенно похотливым. Он облизнул губы, и этот звук был похож на шлепок мокрой тряпки.       — Или мы можем договориться по-другому. Тут тихо. Никто не услышит. Ты худая, но кожа у тебя мягкая. Небось, сладкая.       Витторию замутило. Желудок скрутило спазмом. Перед глазами на секунду потемнело. Она представила эти руки на своем теле, этот рот...       Выживание. Приоритет номер один.       Она знала, что в пакете, спрятанном в рюкзаке, лежат пять тысяч. Но если она достанет их сейчас, он заберет всё. И, возможно, убьет её, чтобы не оставлять свидетелей.       У неё в кармане джинсов, отдельно от основного "банка", лежали мятые купюры. Последние карманные деньги. Ровно двести двенадцать долларов.       — Деньги, — быстро сказала она, глядя ему прямо в переносицу, чтобы не видеть этих глаз.       — Я дам тебе деньги.       Кок разочарованно цокнул языком, но жадность в его взгляде победила похоть.       — Покажи.       Виттория, стараясь не касаться его, вытащила из кармана комок купюр. Дрожащими пальцами она отсчитала двести долларов. Двенадцать оставила себе. На автобус? На хот-дог? На пулю?       Она протянула ему деньги.       Кок не просто взял их. Он накрыл её ладонь своей огромной, потной лапой, сжимая пальцы вместе с купюрами. Его ладонь была горячей и влажной, как кусок сырого мяса, забытый на солнце.       — Умная девочка, — прохрипел он, и в его голосе прозвучала издевательская нежность.       — Знаешь правила. Платишь — живешь.       Он сжал её пальцы сильнее, до боли, словно проверяя прочность её костей. Виттория не дернулась. Она заставила себя превратиться в камень, в ледяную статую. Если она покажет страх сейчас, если попытается вырваться — он может передумать. Хищники чувствуют вибрацию жертвы.       Наконец, он разжал хватку. Медленно, палец за пальцем, словно нехотя отпуская добычу. Купюры исчезли в его кулаке с ловкостью уличного фокусника. Он поднес деньги к своему широкому, расплющенному носу и шумно втянул воздух, наслаждаясь запахом старой       бумаги, пота и чужого отчаяния.       — Вали, — буркнул он, теряя к ней интерес. Зеленые бумажки теперь возбуждали его больше, чем её тело.       — Люк в конце коридора. И запомни, принцесса...       Он не отошел. Он просто чуть сдвинулся, освобождая ей узкую щель для прохода.       Виттория оттолкнулась от стены. Ей пришлось идти боком, вжимаясь в переборки, чтобы минимизировать контакт. Но коридор был слишком узким.       Когда она протискивалась мимо, её плечо скользнуло по его животу. Она почувствовала мягкое, податливое тепло его жира сквозь просаленную ткань майки. Это прикосновение было хуже ожога. Оно было липким, интимным и омерзительным.       Кок наклонился к её уху. Горячее, влажное дыхание, пахнущее гнилым луком, обдало её шею.       — Там, снаружи, тебя никто жалеть не будет, — прошептал он ей в затылок.       — Я — самое доброе, что ты встретишь в этом городе. Помяни моё слово.       Виттория не ответила. Она сжала зубы так, что челюсть свело судорогой, и ускорила шаг. Она не побежала — бежать, значит признать себя жертвой, — но каждый шаг давался ей с трудом, словно гравитация здесь была вдвое сильнее.       За спиной раздался хриплый, булькающий смех, переходящий в кашель.       Виттория добралась до железной лестницы, ведущей наверх, к люку. Её руки дрожали, когда она схватилась за ледяные перекладины. Она лезла вверх, глотая воздух ртом, пытаясь вытеснить из легких смрад машинного отделения.       Она чувствовала себя грязной. Словно этот жир, этот запах, этот взгляд остались на её коже невидимой пленкой, которую не смыть водой.

Минус 200 долларов. Минус чувство собственного достоинства. Плюс один урок: в Либерти-Сити всё имеет цену.

      Она уперлась ладонями в тяжелое колесо люка и начала крутить. Металл поддался. Сверху, в щель, ударил поток ледяной воды и шума.       Виттория толкнула люк и выбралась в ночь.       Последний рывок дался ей с трудом. Мышцы, застывшие от холода и долгого сидения в ящике, горели огнем, протестуя против каждого дюйма подъема. Виттория уперлась плечом в тяжелый стальной диск люка, чувствуя, как вибрация корабельного двигателя отдается в ключице, и толкнула.       Металл неохотно поддался, и мир снаружи тут же заявил о своих правах.       Ветер не просто подул — он ударил. Это была пощечина, хлесткая и ледяная, сбивающая дыхание. Люк с грохотом откинулся, ударившись о палубу, и в открывшийся проем хлынула вода.       Виттория выбралась наружу, хватая ртом воздух, который на вкус был как мокрый асфальт и соль. Она поскользнулась на мокром металле, упала на одно колено, ободрав джинсу, но тут же заставила себя встать.       Дождь в Либерти-Сити не шел — он падал с небес сплошной стеной, словно кто-то наверху решил смыть этот город в океан, но город был слишком упрям, чтобы тонуть. Капли были тяжелыми, холодными, как жидкая шрапнель. Они мгновенно пропитали её тонкую ветровку, приклеили волосы к черепу, смывая с кожи липкое ощущение чужих рук и запах машинного масла.       Это было крещение ледяной водой.       Виттория подняла голову и замерла.       Перед ней, за пеленой дождя и черной водой залива, восставал он. Либерти-Сити. Он не был похож на открытку. С палубы грузового корабля, стоящего на рейде у доков Брокера, город выглядел как гигантский, дышащий организм, разлегшийся на островах.       Вдалеке, за проливом, уходили в низкое, свинцовое небо небоскребы Алгонквина. Их вершины были срезаны густым туманом, словно город был настолько высок, что протыкал саму ткань реальности. Это были не здания — это были монолиты, надгробия из стекла и бетона, воздвигнутые в честь жадности и власти. Они не светились теплым светом окон; они мерцали холодным, равнодушным неоном, отражаясь в черной воде искаженными, дрожащими столбами света.       Роттердамская башня. Здание Гессен. Имена, которые она знала по картам отца, теперь обрели пугающую физическую форму. Они смотрели на неё сверху вниз, безмолвные судьи в сером гранита.       Но страшнее всего был мост.       Мост Брокер нависал над проливом справа, гигантская конструкция из клепаной стали и тросов. В свете прожекторов его опоры напоминали кости доисторического зверя, а натянутые ванты — сухожилия. Огни на пролетах горели желтым, болезненным светом, выстраиваясь в ряд, похожий на оскал.       Зубы монстра.       Отец когда-то говорил ей: «Либерти жует людей, Виттория. Он перемалывает их, высасывает костный мозг и выплевывает пустые оболочки на тротуары Бохана». Тогда это звучало как метафора. Сейчас, стоя на качающейся палубе под проливным дождем, она видела пасть. И она добровольно шагала прямо в глотку.       Виттория подошла к леерам. Ржавые поручни были скользкими. Внизу, в черной бездне между бортом судна и бетонным пирсом, бурлила вода, грязная, покрытая радужной пленкой бензина.       Она чувствовала себя песчинкой. Уровень первый. Здоровье на исходе. Оружие — кусок ржавого железа. Против неё — миллионы тонн бетона, тысячи стволов и миллионы людей, которым плевать, доживет ли она до рассвета.       Ветер швырнул ей в лицо горсть ледяных брызг, заставляя прищуриться. Где-то там, в этом лабиринте из камня и лжи, был ответ.       — Ты здесь, — прошептала она, и ветер тут же унес её слова в сторону океана.       — Я знаю, что ты здесь.       Она представила лицо отца. Не то, с фотографий в газетах, где он улыбался улыбкой акулы, а то, уставшее, которое она помнила с детства. Жив ли он? Сидит ли он сейчас в пентхаусе, глядя на этот же дождь, или его кости уже стали частью фундамента одной из этих высоток?       — Отец где-то там, — мысль прозвучала в голове четко, как запись в журнале заданий.       — Или его труп.       Виттория отпустила леер. Её пальцы побелели от холода, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начал разгораться крошечный, злой уголек.       Она не повернет назад. Корабль уплывет, а она останется.       Виттория поправила лямки рюкзака, чувствуя тяжесть своего скудного инвентаря, и посмотрела на трап, ведущий вниз, в темноту порта.       Игра началась. «Платипу» содрогнулся всем своим многотонным стальным телом, врезаясь в резиновые отбойники пирса. Звук был таким, словно где-то в глубине земли лопнула гигантская кость — низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы.       Виттория прижалась к мокрой стене надстройки, сливаясь с тенью.       Внизу, на бетонном пирсе, вспыхнули прожекторы. Их лучи, молочно-белые в пелене дождя, начали разрезать темноту, выхватывая из мрака штабеля контейнеров, желтые кабины погрузчиков и фигурки людей в оранжевых жилетах. Таможня. Портовая охрана. Люди с планшетами и, возможно, с оружием.       Для них это была рутина. Ночная разгрузка. Для Виттории это была полоса препятствий с одной жизнью.       Она медленно двинулась вдоль борта, пригибаясь под уровнем лееров. Дождь барабанил по капюшону ветровки, заглушая её дыхание, но каждый шаг по скользкой палубе казался ей оглушительно громким. Её старые кроссовки — те самые, ради которых она пожертвовала теплом, — скользили по металлу, как по льду. Протектор на подошве стерся еще год назад, и теперь это аукалось с каждым шагом.       Стелс-режим активирован.       Виттория добралась до кормовой части, где нагромождение контейнеров создавало слепую зону для прожекторов с вышки.       Внизу, метрах в трех, чернел бетон пирса. Между бортом корабля и землей зияла черная щель шириной в полтора метра. В этой бездне бурлила грязная вода, перемалываемая корпусом судна. Упадешь туда — и тебя раздавит, как орех.       Она посмотрела вниз. Высота была небольшой — второй этаж, не больше. Но с тяжелым рюкзаком, на мокрый бетон, в темноте...       — Давай, Ви, — прошептала она одними губами.              — Не думай. Просто делай.       Мимо проехал погрузчик, его фары скользнули по борту корабля в метре от неё. Виттория вжалась в ржавый металл, задержав дыхание. Сердце колотилось в горле, мешая глотать. Она выждала, пока гул мотора затихнет за горой ящиков.       Сейчас.       Она перелезла через леер. Холодная труба впилась в живот. Она повисла на руках, на секунду ощутив себя беспомощным куском мяса над пропастью. Мышцы рук, ослабленные голодом, задрожали. Рюкзак тянул назад, пытаясь оторвать её от спасительного металла.       Виттория разжала пальцы.       Полет длился долю секунды, но растянулся в вечность.       Она приземлилась на край пирса.       Это не было кошачьим приземлением. Это был удар мешка с костями о твердь.       Левая нога коснулась бетона первой. Подошва старого кроссовка, гладкая и мокрая, не нашла сцепления. Нога поехала в сторону, попадая в выбоину, заполненную маслом и водой.

      ХРУСТ.

      Звук был сухим и отвратительным, как ломающаяся ветка.       Виттория рухнула на бок, инстинктивно перекатываясь, чтобы погасить инерцию, но боль уже взорвалась в её лодыжке ослепительной белой вспышкой.       — М-м-м! — стон вырвался из её груди, но она успела прикусить рукав куртки, заглушая звук.       Мир сузился до пульсирующей точки в левой ноге. Её словно пронзили раскаленным гвоздем. Тошнота подкатила к горлу горячей волной. Перед глазами поплыли красные круги.

Получен урон: Легкая травма конечности. Эффект: Скорость передвижения снижена на 10%. Эффект: Болевой шок.

      Она лежала в луже, хватая ртом воздух, смешанный с брызгами дождя. Ей хотелось выть. Ей хотелось свернуться калачиком и закрыть глаза. Но луч прожектора, скользнувший по стене контейнера в паре метров от неё, напомнил: игра не на паузе.       Виттория заставила себя сесть. Каждое движение отдавалось эхом в ноге. Она ощупала лодыжку сквозь мокрую джинсу. Кость цела. Кажется. Но связки... Связки горели огнем.       — Вставай, — приказала она себе. Голос в голове звучал зло и испуганно.        — Вставай, или сдохнешь здесь.       Она перевернулась на четвереньки, затем, опираясь о холодный бок синего контейнера, подтянула себя вверх.       Левая нога подогнулась, стоило ей перенести на неё вес. Виттория зашипела сквозь зубы, опираясь спиной о металл.       Теперь она не могла бежать. Она могла только ковылять.       Хромая, припадая на левую ногу, она двинулась вглубь лабиринта из контейнеров, прочь от света, прочь от корабля, оставляя за собой мокрые следы, которые дождь спешил смыть.       Либерти-Сити взял свою первую плату. И это было только начало.

Подглава 2: Добро пожаловать в Америку

      Каждый шаг был сделкой с дьяволом.       Левая нога, теперь превратившаяся в чужеродный, пульсирующий сгусток боли, отказывалась подчиняться. Виттория не шла — она волочила себя сквозь пространство, как подбитый зверь. Шаг здоровой ногой. Перенос веса. Рывок. Вспышка белого огня в лодыжке.       Сдавленный стон.       Ист-Хук не спал, он гнил.       Это место было кладбищем индустриальной эпохи. Вокруг неё, насколько хватало глаз в пелене дождя, высились стены из морских контейнеров. Ржаво-красные, грязно-синие, выцветшие зеленые — они громоздились друг на друга, образуя узкие, изломанные каньоны, где эхо её шаркающих шагов звучало предательски громко.       Здесь не было фонарей. Единственным светом было болезненное, оранжевое зарево натриевых ламп где-то далеко у проходной, да редкие вспышки молний, на мгновение превращающие мокрый асфальт в черное зеркало.       Виттория остановилась, прислонившись плечом к холодному металлу контейнера, чтобы перевести дух. Легкие горели. Дождь стекал по лицу, попадая в рот, соленый от слез и моря.       Она посмотрела на стену напротив.       На ребристой поверхности, поверх облупившейся краски с логотипом какой-то китайской логистической фирмы, черным аэрозолем был выведен череп с крыльями. Грубый, агрессивный, с подтеками краски, похожими на черные слезы.       THE LOST MC.       Ниже, словно в ответ, кто-то размашисто, красным маркером, написал: ИДИ НА ХУЙ. Кириллица резанула глаз. Родные буквы в чужом аду. Это было послание. Здесь шла война, тихая и грязная, за каждый метр асфальта, за каждый ящик с контрабандой. И она,       Виттория, сейчас находилась на ничейной земле, в перекрестье прицелов, которых даже не видела.       Шорох.       Виттория замерла, перестав дышать. Звук раздался слева, из кучи мокрого картона и гнилых поддонов.       Её рука метнулась к карману, сжимая рукоять ножа. Пальцы скользили от влаги.       Из мусора, сверкая бусинками глаз, вылезла крыса. Она была огромной, размером с кошку, с проплешинами на мокрой шкуре. Зверь встал на задние лапы, понюхал воздух, дергая розовым носом, и посмотрел прямо на Витторию. В этом взгляде не было страха. Только оценка.       Ты еда? Или конкурент?       Крыса фыркнула и юркнула в дыру под контейнером.       Виттория выдохнула, но облегчения это не принесло. Наоборот, липкое чувство чужого взгляда усилилось.       Это была не крыса.       Она чувствовала это затылком, той древней частью мозга, которая отвечала за выживание, когда люди еще жили в пещерах. Кто-то смотрел.       Она резко обернулась.       Пустота. Только дождь, хлещущий по лужам, да ветер, гоняющий по переулку обрывок газеты «Liberty Tree».       — Паранойя, — прошептала она себе под нос.       — Это просто нервы. Шкала стресса.       Но инстинкт кричал об обратном. Тени здесь были слишком густыми. Углы — слишком острыми. Каждый поворот этого лабиринта мог скрывать смерть.       Она двинулась дальше, стараясь ступать тише, но хлюпанье воды в дырявых кроссовках заглушить было невозможно.       Мир вокруг состоял из мусора. Разбитые бутылки из-под пива «Pißwasser», использованные шприцы, плавающие в маслянистых лужах, рваные презервативы. Это была изнанка города, его кишечник, переваривающий отбросы.       Впереди показался просвет. Выход из лабиринта контейнеров на более открытую площадку, заваленную остовами старых автомобилей.       Виттория сделала шаг и замерла.       Ветер донес запах.       Не мазута. Не гнили.       Запах дешевого табака и дыма от горящей в бочке древесины.       Кто-то был впереди.       Её сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь пульсацией в больной ноге. Она вжалась в тень между двумя контейнерами, стараясь стать плоской, невидимой.       Ощущение взгляда в спину исчезло, сменившись другим — ощущением капкана, который вот-вот захлопнется. Она была не одна в этом лабиринте. И те, кто был здесь, явно не ждали гостей.       Боль — плохой советчик. Она шепчет на ухо, предлагая легкие пути, которые ведут в пропасть.       Виттория стояла на развилке между двумя стенами из ржавого гофрированного металла. Прямо — широкая, залитая грязью дорога, ведущая в обход складского комплекса. Это было безопасно, но это было долго. Лишние полмили на ноге, которая с каждой минутой распухала всё сильнее, превращаясь в налитый свинцом чулок.       Слева — узкая щель между контейнерами. Темный, почти интимный проход, срезающий угол. На карте в её голове, составленной по памяти из детских рассказов отца, этот путь вел прямо к Хоув-Бич.       — К черту, — выдохнула она. Пар изо рта смешался с дождем.       Она выбрала левый путь.       Виттория нырнула в переулок. Здесь было тише. Стены контейнеров глушили шум ливня и далекий гул города, создавая иллюзию убежища. Но это была ловушка акустики. Звуки здесь не исчезали, они затаивались.       Она прошла метров двадцать, опираясь рукой о мокрый металл. Под ногами хлюпала жижа — смесь машинного масла, размокшего картона и чего-то органического. Запах изменился. Свежесть дождя отступила, уступая место тяжелому, удушливому смраду. Пахло горелым пластиком, дешевой химией и немытыми телами.       Виттория замедлила шаг. Инстинкт, тот самый, что заставил её взять нож вместо свитера, взвыл сиреной.       Враги рядом.       Впереди, в небольшом тупике, образованном тремя контейнерами и бетонным забором, плясали тени. Оранжевый, болезненный свет вырывался из проржавевшей насквозь бочки.       Виттория попыталась остановиться, вжаться обратно в тень, но инерция и скользкая грязь сыграли против неё. Её здоровая нога поехала по куску гнилой фанеры. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и её рюкзак с глухим стуком ударился о стену контейнера.       Звук был негромким, но в этом каменном мешке он прозвучал как выстрел.       У бочки замерли три фигуры.       Они не были похожи на людей. В дрожащем свете костра, питаемого мусором и пластиковыми бутылками, они напоминали гулей из страшных сказок.       Первый, сидевший на корточках ближе всех к огню, медленно повернул голову. Это был тощий, как скелет, парень в безразмерном пуховике, из которого лезли перья. Его лицо было серым, покрытым язвами. Глаза, запавшие в орбиты, блестели лихорадочным, химическим блеском. Он трясся — не от холода, а от ломки, которая выкручивала его суставы.       Второй стоял, прислонившись к бетону. Громила. На нем была грязная майка-сетка, обнажающая татуировки, расплывшиеся на дряблой коже. Он что-то жевал, двигая челюстью с механической монотонностью.       Третий — существо неопределенного пола, закутанное в рваное одеяло, — издал странный, цокающий звук.       — Опа... — прохрипел Тощий. Его голос был похож на скрежет наждачки по стеклу.       — Гости.       Виттория застыла. Бежать назад? С больной ногой она не успеет доковылять до поворота. Они догонят её в два прыжка.       Громила отлепился от стены. Он был огромным, но двигался с пугающей плавностью хищника, почуявшего кровь.       — Ты глянь, Джеки, — протянул он, сплевывая в огонь. Слюна зашипела.       — Какая цыпочка. И с рюкзачком.       Взгляды всех троих сфокусировались на ней. Это не были взгляды людей. Это были сканеры, оценивающие добычу. Они видели не девушку. Они видели ресурсы.

Рюкзак = Лут. Одежда = Тепло. Тело = Развлечение.

      — Я просто иду мимо, — сказала Виттория. Она старалась, чтобы голос звучал угрожающе, но он сорвался на визг. Рука в кармане судорожно сжала рукоять ножа.       Тощий поднялся. Его движения были дергаными, неестественными, как у марионетки с перепутанными нитями. В руке у него блеснуло что-то маленькое и острое. Заточка из отвертки? Или шприц?       — Мимо не получится, сладкая, — хихикнуло Существо в одеяле. Оно шагнуло влево, отрезая путь к отступлению.       — Здесь платный проход.       — Валюта — натурой, — добавил Громила, делая шаг вперед.       Виттория увидела их глаза. В них не было ничего человеческого. Только голод. Голод героиновой ямы, который сожрал их души давным-давно, оставив только оболочки, жаждущие дозы.       Она поняла, что совершила ошибку. Критическую ошибку. Она зашла в зону высокого уровня с начальным снаряжением.       — Свежее мясо, — прошептал Тощий, облизывая потрескавшиеся губы.       — Давно у нас не было свежего мяса.       Они начали сжимать кольцо. Медленно. Наслаждаясь моментом.       Виттория сделала шаг назад и уперлась спиной в холодный металл.

Тупик.

      Инстинкт самосохранения — это не голос разума. Это животный импульс, который бьет током в основание черепа. Беги.       Виттория сделала шаг назад. Медленно. Осторожно. Не сводя глаз с троицы у бочки, словно дрессировщик, запертый в клетке с голодными гиенами. Её левая нога пульсировала горячим свинцом, но адреналин временно заглушил боль, превратив её в фоновый шум.       — Спокойно, — прошептала она, и звук собственного голоса показался ей жалким писком.       — Я ухожу.       Громила ухмыльнулся, обнажая десны. Он не двинулся с места, но его поза изменилась. Он расслабился. Так расслабляется паук, когда муха уже коснулась паутины.       Виттория развернулась. Резко, насколько позволяла травма. Её план был прост: рывок к выходу из переулка, потом — на открытое пространство, где есть свет и, возможно, случайные свидетели.       Она сделала два шага и врезалась в стену.       Не в металлическую. В живую.       Воздух выбило из её легких. Запах мокрой шерсти, перегара и старой крови ударил в нос, перекрывая кислород.       Виттория отшатнулась, едва удержавшись на ногах.       Перед ней, перекрывая узкий выход из тупика, стоял Четвертый.       Она не слышала его. Ни звука шагов, ни шороха одежды. Он материализовался из дождя и темноты, как призрак этого гнилого города.       Он был ниже Громилы, но шире в плечах. На нем был надет бесформенный дождевик, блестящий от воды, капюшон которого скрывал лицо, оставляя видимым только подбородок, покрытый жесткой седой щетиной.       В его правой руке, опущенной вдоль тела, что-то было.       Виттория опустила взгляд.       Кусок свинцовой трубы. Сантиметров сорок. На конце намотана синяя изолента, потемневшая от грязи. С нижнего края трубы капала вода. Или не вода.       — Куда собралась? — спросил Четвертый. Его голос был тихим, ровным, абсолютно лишенным эмоций. Это пугало больше, чем безумный смех Тощего. Это был голос человека, для которого насилие — такая же работа, как разгрузка ящиков.       Виттория оказалась в коробке. Сзади — трое наркоманов. Спереди — палач с трубой. Стены — холодный металл.       Её рука в кармане сжала рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки.       Ты — Форелли, — пронеслось в голове.       — Твой отец держал в страхе половину побережья. В твоих жилах течет напалм.       Она выпрямила спину. Попыталась принять боевую стойку, которую видела в фильмах. Подбородок вверх. Взгляд — сталь.       — Отойди, — сказала она.       Она хотела, чтобы это прозвучало как приказ. Как рык львицы.       Но это прозвучало как просьба испуганного ребенка. Голос предательски дрогнул на последнем слоге, сорвавшись в фальцет. Её тело била крупная дрожь — от холода, от боли, от ужаса, который ледяными пальцами сжимал сердце.       Четвертый даже не шелохнулся. Он просто чуть наклонил голову, словно рассматривая насекомое.       — Сумку, сука, — произнес он. Без крика. Без злости. Просто факт.       — Быстро.       Он поднял трубу. Медленно, демонстративно. Тяжелый металл глухо ударил по его собственной ладони. Шлеп.       Сзади послышалось шарканье. Тощий и Громила подходили ближе. Виттория чувствовала их дыхание, слышала их хихиканье. Круг замкнулся.       Она вытащила нож.       В тусклом свете далекого фонаря ржавое лезвие выглядело смехотворно. Зубочистка против дубины.       Четвертый увидел нож. Уголок его рта дернулся в подобии улыбки.       — Ошибка, — сказал он.       И шагнул вперед. Виттория сделала выпад. Это было движение отчаяния — неуклюжее, телеграфируемое за секунду до начала, продиктованное страхом, а не мастерством. Ржавое лезвие ножа рассекло воздух в полуметре от груди Четвертого.       Он даже не моргнул.       В его глазах не было злости, только скука человека, который делает грязную работу слишком долго. Он просто сделал полшага влево, пропуская её инерцию мимо себя, и, используя этот момент открытости, взмахнул рукой.       Это не было похоже на драку в кино. Не было музыки, не было замедленной съемки. Была только физика. Масса, умноженная на ускорение.       Свинцовая труба, обмотанная грязной изолентой, описала короткую дугу и встретилась с ребрами Виттории с правой стороны.       ХРУСТ.       Звук был отвратительным. Сухим и влажным одновременно. Так ломается сухая ветка, обернутая в мокрое полотенце.       Виттория не закричала. Удар выбил из неё не только воздух, но и саму возможность звука. Её легкие схлопнулись. Мир вокруг дернулся и накренился. Боль пришла не сразу — сначала был холодный шок, осознание того, что целостность её тела нарушена. А потом, спустя долю секунды, нервная система взорвалась.       Это была не боль. Это была белая, ослепляющая вспышка, которая стерла мысли, планы и имя отца. Словно ей в бок вогнали раскаленный лом и провернули его.       Её ноги подкосились, как перерезанные нити. Она рухнула в грязь, лицом в лужу, пахнущую бензином.       — Минус один, — равнодушно констатировал Четвертый где-то над ней.       Виттория попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в горло хлынула горячая, соленая жидкость. Удар трубы, видимо, задел не только ребра. Она закашлялась, и брызги крови окрасили черную воду перед её лицом в бурый цвет.       Она попыталась подняться. Инстинкт кричал: Вставай! Вставай или умрешь! Она уперлась руками в жижу, приподнимая голову.       И тогда мир изменил цвет.       Зрение не померкло. Оно налилось густым, пульсирующим багрянцем. Края поля зрения затянуло красной пеленой, сужая фокус до пятна грязи перед носом. В ушах нарастал гул — звук её собственной крови, пытающейся покинуть тело.

КРИТИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ. ЗДОРОВЬЕ: 10%

      — Добивай! — взвизгнул Тощий.       Первый удар ногой прилетел в плечо. Тяжелый армейский ботинок впечатал её обратно в грязь.       Второй удар пришелся по бедру.       Третий — в живот.       Виттория свернулась в позу эмбриона, закрывая голову руками. Это было единственное, что она могла сделать. Она превратилась в кусок мяса, который отбивали молотками. Они били молча и сосредоточенно. Глухие удары ботинок о мягкие ткани. Чавканье грязи. Её собственные сдавленные хрипы. Каждый пинок отнимал у неё кусок жизни.       — Переверни суку! — скомандовал Громила.       Чьи-то руки схватили её за лямки рюкзака и резко дернули. Виттория перевернулась на спину, беспомощно раскинув руки. Дождь ударил в лицо, смешиваясь с кровью, которая текла из разбитого носа и рта, заливая глаза, мешая дышать. Она захлебывалась собственной жизнью.       Над ней нависли три искаженные, размытые фигуры. В красном мареве они казались демонами.       — Снимай! — рявкнул Четвертый.       Тощий навалился на неё, прижимая коленом горло. Виттория захрипела, чувствуя, как трахея сжимается. Его руки, вонючие и липкие, шарили по её телу. Он рванул молнию ветровки. Ткань затрещала.       — Нет... — булькнула она, выплевывая сгусток крови.       — Не...       — Заткнись!       Удар кулаком в скулу. Свет перед глазами мигнул.       Они сдирали с неё всё. Рюкзак — её инвентарь, её сокровища, её сменные кроссовки — был сорван с плеч с такой силой, что лямка обожгла кожу. Ветровку стянули, выворачивая ей руки.       Холод ноябрьского ливня обрушился на неё, теперь защищенную только тонкой, промокшей насквозь футболкой. Но холод был ничем по сравнению с пустотой.       Они забрали всё.       Деньги. Документы. Оружие. Надежду.       Громила пнул её напоследок в больную ногу. Виттория выгнулась дугой, и из её горла вырвался нечеловеческий, ломаный крик, который тут же захлебнулся в бульканье крови.       — Пошли, — бросил Четвертый.       — Оставьте её. Она готова.       Шаги удалялись. Чавканье грязи затихало.       Виттория осталась лежать на спине, глядя в черное небо, которое плакало ледяными слезами. Красная пелена перед глазами начала темнеть, переходя в серую муть. Она не чувствовала холода. Она чувствовала только, как осколок ребра трется о легкое при каждом судорожном вдохе.

Игра окончена? Нет. Еще нет. Сохранение повреждено.

Смех удалялся. Он был похож на лай гиен, нашедших падаль, — рваный, торжествующий, эхом отскакивающий от мокрых стен контейнеров.       — Легкие бабки! — донеслось издалека. Голос Тощего.       — Куртка маловата будет, — басил Громила.       — Зато кроссы норм.       Потом звук шагов растворился в шуме дождя. Остался только ритмичный, бесконечный стук воды о металл и асфальт. И тишина. Та особенная, звенящая тишина, которая наступает после насилия, когда мир словно задерживает дыхание, чтобы посмотреть, шевелится ли жертва.       Виттория не шевелилась.       Она лежала на боку, наполовину погруженная в лужу. Это была не просто вода. Это был химический коктейль Ист-Хука. Дождевая вода смешивалась с радужной пленкой бензина, вытекшего из старых бочек, и густой, темной грязью. Теперь в этот состав добавился третий ингредиент — её кровь.       Она чувствовала вкус этой смеси на губах. Металлический, соленый, химический. Бензин жег разбитую губу и ссадины на щеке, но эта боль была далекой, словно происходила с кем-то другим.

Система: Критический сбой.

      Виттория попыталась открыть правый глаз. Веко налилось тяжестью и не слушалось. Левый глаз видел мир в серой, размытой дымке. Она попробовала сделать вдох.       В груди, справа, что-то хрустнуло и сместилось. Острая игла боли прошила легкое, заставив её закашляться. Кашель вырвался булькающим хрипом, разбрызгивая красную пену по черной воде.

Здоровье: 15%. Статус: Тяжелое кровотечение. Перелом ребер. Сотрясение.

      Но страшнее боли был холод.       Он пришел не снаружи, а изнутри. Он зарождался в костном мозге. Её тело, лишенное куртки, теперь было прикрыто только рваной, пропитанной ледяной жижей футболкой и джинсами, которые стали тяжелыми, как бетон.       Дрожь, которая била её раньше, исчезла. Это был плохой знак. Очень плохой. Это означало, что организм сдается. Гипотермия переходила во вторую стадию. Тепло уходило, как вода в слив.       Виттория медленно, с усилием, которое казалось титаническим, пошевелила рукой. Пальцы скользнули по мокрому асфальту, ища опору. Ища... что?       Она инстинктивно потянулась плечом назад, туда, где должны быть лямки рюкзака.       Пустота.       Фантомная боль потери ударила сильнее, чем труба Четвертого.

Инвентарь:

Слот спины: ПУСТО. (Утеряно: Документы, $5000, Сменная обувь).

Слот тела: Рваная футболка (Защита: 0, Тепло: 0).

Слот оружия: ПУСТО. (Утеряно: Нож).

Карманы: ПУСТО. (Утеряно: $212).

      Они забрали всё.       Её личность. Её билет в новую жизнь. Её средства к существованию. Даже тот проклятый свитер, который она выкинула в контейнере, теперь казался недостижимой роскошью.       Она была обнулена. Сброшена до заводских настроек, только с поломанным "железом". Виттория смотрела на радужные разводы бензина перед своим лицом. В них отражалось небо — черное, беззвездное, равнодушное. Либерти-Сити не просто ограбил её. Он её изнасиловал, не снимая штанов. Он показал ей её место в пищевой цепи.       Ты — мусор, — шептал дождь. — Ты — пятно на асфальте.       Слеза скатилась из уцелевшего глаза, смешиваясь с грязью.       Ей хотелось закрыть глаза. Просто уснуть. Холод был таким убаюкивающим. Если она закроет глаза, боль уйдет. Отец перестанет быть пропавшим без вести, он просто встретит её там, в темноте.

Нет.

      Мысль была слабой, как искра от сырого кремня.

      Я — Форелли.

      Она сжала пальцы в кулак. Грязь и гравий впились в ладонь. Боль отрезвляла. Если она умрет здесь, в этой луже мочи и бензина, они победят. Тощий, Громила, Четвертый.              Этот город.       Виттория уперлась локтем в асфальт. Её рука дрожала так сильно, что казалось, кости сейчас рассыплются. Она зарычала — тихо, сквозь стиснутые зубы, выплевывая кровь. Она подтянула колени к груди. Каждое движение было пыткой. Мир вращался, тошнота подкатывала к горлу, но она продолжала двигаться.       Она не встала. На это не было сил. Она просто села, опираясь спиной о колесо ржавого грузовика, возле которого её бросили.       Дождь хлестал по её голой коже, смывая кровь, но не смывая позор.       Виттория подняла голову. Её единственный видящий глаз смотрел в темноту переулка, туда, куда ушли ублюдки.       В её инвентаре было пусто.       Но в слоте "Характер" появилась новая запись.

Месть.

      Она выживет. Просто назло.

Подглава 3: Инстинкт

      Асфальт пытался её поглотить. Он был не твердым, а липким, присасывающимся к коже, словно город хотел переварить её прямо здесь, в этой луже. Виттория открыла глаза. Мир качался, как палуба корабля в шторм, только теперь шторм бушевал у неё в черепе.       Вставай.       Команда прошла по нейронам, но тело отказалось подчиняться. Правый бок, куда пришелся удар трубы, превратился в эпицентр агонии. Стоило ей попытаться опереться на руку, как боль прошила грудную клетку раскаленной спицей, выбивая из легких воздух и жалкий, скулящий звук.       Она упала обратно лицом в грязь.       Слезы хлынули сами собой. Это была не истерика, это была физиология. Горячие, соленые ручьи текли по щекам, смешиваясь с ледяным дождем и бензином. Она плакала от бессилия, от унижения, от того, что её «великий план» мести закончился через двадцать минут после прибытия, в луже мочи за мусорными баками.       — Папа... — прошептала она в мокрый бетон.       — Я не могу.       Холод пробрался глубже. Он перестал кусать кожу и начал замораживать внутренности. Её пальцы на руках побелели и потеряли чувствительность.       Если ты останешься лежать, ты умрешь. Гипотермия убьет тебя быстрее, чем сломанное ребро.       Эта мысль была трезвой и злой.       Злость. Это было единственное топливо, которое у неё осталось. Злость на Тощего, на Громилу, на Четвертого. На отца, который исчез. На этот проклятый город. Виттория зарычала. Звук был низким, утробным, звериным.       Она вцепилась пальцами в решетку ливневой канализации. Ногти скребнули по металлу.       Рывок. Крик боли, застрявший в горле.       Она подтянула колени. Еще рывок.       Она встала на четвереньки. Голова кружилась, перед глазами плясали черные мушки. Дождь хлестал по голой спине, промокшая футболка липла к телу, как вторая кожа, не давая никакого тепла.       Виттория ухватилась за бампер ржавого грузовика и, перебирая руками, медленно выпрямилась. Ноги дрожали, готовые подогнуться в любой момент.       Она стояла. Сгорбленная, избитая, дрожащая, но стояла.       — Я тебя ненавижу, — выплюнула она в темноту города. Кровь с губ упала на асфальт.       Ей нужно было тепло. Ей нужна была энергия.       Виттория ковыляла вдоль стены, придерживая сломанные ребра рукой. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией в голове.       Впереди, сквозь пелену ливня, пробивался тусклый свет. Неоновая вывеска «24/7» мигала, издавая противное электрическое жужжание. Буква «7» не горела.       Внутри было тепло. Она видела через витрину полки с чипсами, кофемашину... Но она знала, что её туда не пустят. Босая (носки давно превратились в мокрые тряпки), в крови и грязи. Продавец просто нажмет тревожную кнопку. Или достанет дробовик.       Она свернула за угол магазина, к зоне погрузки.       Здесь стояли зеленые мусорные контейнеры. Запах гниющих овощей и прокисшего молока ударил в нос, но сейчас он не вызывал отвращения. Он вызывал интерес.       Виттория подошла к баку. Крышка была приоткрыта.       — Давай, принцесса, — прошептала она себе.       — Ныряй.       Она перегнулась через край. Боль в ребрах вспыхнула с новой силой, но она стиснула зубы. Её рука шарила в темноте, среди мокрых пакетов.       Пальцы наткнулись на что-то твердое. Пластик.       Она вытащила бутылку воды «E-Cola». Этикетка была содрана, внутри плескалось около ста грамм теплой, выдохшейся жидкости. Кто-то пил из неё, а потом выбросил. Виттория открутила крышку. Брезгливость? Это слово осталось в прошлой жизни.       Она жадно припала к горлышку. Вода была сладкой, приторной, с привкусом чужой слюны, но для её обезвоженного организма это была амброзия.

Жажда: -10%. Энергия: +2%.

      Она продолжила поиск.       Картонные коробки? Слишком мокрые.       Пакет с просроченными сэндвичами? Внутри зеленая плесень. Опасно.       И тут её рука нащупала стопку газет. «Liberty Tree». Вчерашний тираж, перевязанный бечевкой. Верхние газеты размокли в кашу, но середина... середина была сухой.       Виттория вытащила пачку. Она разорвала бечевку зубами.       Сухая бумага.       Она начала запихивать скомканные листы под мокрую футболку. Газета шуршала, царапала кожу, но почти мгновенно начала создавать воздушную прослойку. Грудь, спина, живот. Она набивала себя бумагой, как чучело.       Это выглядело уродливо. Она стала похожа на горбатого монстра. Но через минуту дрожь начала утихать. Бумага впитывала влагу и держала крохи тепла её тела.       — Спасибо, пресса, — хмыкнула она, чувствуя, как заголовки о коррупции мэра греют ей сердце. Буквально.       Она двинулась дальше, вглубь промзоны, ища более надежное укрытие. Тупик между складом стройматериалов и кирпичной стеной завода. Здесь было темнее, чем в аду.       Виттория наступила на что-то мягкое.       Она отшатнулась, едва удержав равновесие.       В луже лежал труп собаки. Крупная дворняга, раздувшаяся от газов. Её горло было перегрызено — крысы или другие собаки. Запах смерти здесь был густым, сладковатым. Виттория хотела уйти, но её взгляд зацепился за кучу строительного мусора рядом с трупом. Сломанные поддоны, куски арматуры, битый кирпич.       Из расщепленной доски торчало что-то металлическое.       Она присела, игнорируя протест коленей.       Это был кухонный нож. Или то, что от него осталось.       Дешевая пластиковая рукоятка была треснута и обмотана изолентой. Лезвие, когда-то длинное, было обломано наполовину. Кромка изъедена ржавчиной, похожей на засохшую кровь.       Виттория протянула руку и выдернула его из дерева.

Получен предмет: Обломок ножа. Урон: 2-4 (Ничтожный). Скорость: Высокая. Особенность: Ржавчина (Шанс заражения крови при ударе — 40%). Прочность: 15/100 (Может сломаться в любой момент).

      Это был мусор. В любой игре этот предмет даже не подсвечивался бы. Но здесь, в Ист-Хуке, это был Экскалибур.       Виттория сжала рукоять. Пластик был липким от грязи и, возможно, собачьей крови. Он неприятно холодил ладонь.       Она провела большим пальцем по лезвию. Тупое. Им нельзя резать хлеб. Им можно только колоть. Рвать плоть.       Она вспомнила отца. Его кабинет, запах сигар и дорогой кожи. Он показывал ей коллекционный стилет.

      «Оружие — это не игрушка, Виттория. Это продолжение твоей воли. Если ты достала его — ты должна быть готова убить. Если твоя рука дрогнет — ты труп».

      Она посмотрела на свою руку. Она дрожала. Грязь въелась в поры, под ногтями была чернота. На запястье синяк в форме пальцев Громилы.       Это была не рука дочери мафиози. Это была лапа загнанного зверя.       — Моя воля... — прошептала она.       Виттория поднесла рукав футболки к лицу. Грубая ткань, набитая газетами, царапнула кожу. Она с силой вытерла лицо, размазывая кровь из носа, смешивая её с грязью и дождем.       Она стерла слезы. Стерла страх. Стерла Витторию Форелли, которая приехала искать папу.       Осталась только Ви. Крыса из Брокера.       Она перехватила обломок ножа обратным хватом. Так удобнее бить в шею. Вспышка синего и красного света разрезала темноту переулка, заставив тени плясать безумный танец на кирпичных стенах.       Виттория метнулась за мусорный бак, прижавшись спиной к холодному металлу. Резкое движение отозвалось вспышкой боли в ребрах, но она даже не поморщилась. Мимо проезда, метрах в двадцати от её укрытия, медленно катился патрульный автомобиль LCPD.       «Vapid Stanier» в черно-белой раскраске. Дворники лениво смахивали дождь.       Виттория видела профиль офицера за рулем. Он был расслаблен. Одной рукой он держал руль, в другой был стаканчик с кофе. Он что-то говорил напарнику, и тот смеялся. Они проезжали мимо места, где её избили. Мимо места, где она умирала.       Они не смотрели по сторонам. Им было плевать. Для них этот район был просто декорацией, набором текстур грязи и преступности. Если бы они увидели её сейчас — окровавленную, в лохмотьях, с ножом в руке — они бы не предложили помощь. Они бы открыли огонь.

Уровень розыска: 0 звезд. Статус: Невидимка.

      Машина проехала, оставив после себя запах выхлопных газов и затихающий вой сирены где-то вдалеке.       Виттория медленно выдохнула.       В этом городе нет героев. Нет спасителей. Полиция — это просто еще одна банда, только с мигалками.       Она вышла из тени. Хромая, с газетами под футболкой и ржавым обломком в руке, она направилась вглубь ночи. Ей нужно было найти место, где можно закрыть глаза, не рискуя проснуться с перерезанным горлом.

Игра началась по-настоящему.

Подглава 4: Первая кровь

Небо над Либерти-Сити окончательно рухнуло. Дождь перестал быть просто погодой; он превратился в карательную операцию. Вода падала сплошной ледяной стеной, заглушая мысли, смывая границы между тротуаром и дорогой. Виттория больше не чувствовала своих ног. Газеты под футболкой промокли по краям и превратились в холодную, склизкую кашу, которая натирала кожу, но в центре, у сердца, всё еще теплился крошечный очаг сухого тепла.       Впереди, разрезая черноту ночи, возвышались опоры моста Брокер.       Это было колоссальное сооружение. Каменные быки, поддерживающие стальную тушу, уходили в небо, теряясь в тумане. Сверху, по железнодорожным путям, с грохотом пронесся поезд метро. Звук был таким мощным, что вибрация передалась через асфальт в позвоночник Виттории, заставив её сломанные ребра отозваться новой вспышкой боли. Но под мостом было сухо.       Виттория ускорила шаг, насколько позволяла искалеченная лодыжка. Она нырнула под массивную бетонную арку, словно зверь в нору.       Шум дождя мгновенно изменился, став глухим и далеким.       Здесь царил свой микроклимат. Воздух был спертым, неподвижным. Пахло вековой пылью, крысиным пометом и резким, бьющим в нос аммиаком застарелой мочи. Но для Виттории этот запах был ароматом спасения.       Она огляделась. Тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся с набережной, выхватывал из мрака детали этого чистилища.       Стены опоры были покрыты слоями граффити. Теги банд накладывались друг на друга, как шрамы. «Angels of Death», «Yardies», и поверх всего — размашистое, красное: «HOPE IS DEAD».       Пол был усеян мусором. Виттория сделала шаг, и под её босой ногой что-то хрустнуло. Она посмотрела вниз.       Инсулиновые шприцы. Десятки. Они валялись в пыли, как опавшие пластиковые листья, с оранжевыми колпачками и без. Некоторые иглы блестели в полумраке, готовые ужалить.       Опасная зона. Риск заражения.       Но в углу, между опорой и бетонным блоком, она увидела сокровище. Картонные коробки.       Много коробок. Сухих, сложенных в подобие гнезда. Кто-то притащил их сюда, создал этот островок комфорта посреди бетонного ада.       Виттория пошатнулась. Силы покинули её внезапно, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Ей было плевать на шприцы. Плевать на запах. Ей нужно было лечь. Она захромала к картону, мечтая только об одном: свернуться калачиком и отключиться.       — Сохранение... — прошептала она пересохшими губами.       — Мне нужна точка сохранения.       Она не дошла до коробок двух метров.       Тень в углу, которую она приняла за кучу ветоши, зашевелилась. Сначала раздался звук — тяжелый, влажный вздох, похожий на работу пробитых мехов.              Затем запах аммиака усилился десятикратно, став почти осязаемым. Куча тряпья поднялась, вырастая в гигантскую фигуру.       Это был человек-гора. Бездомный, чьи габариты внушали трепет даже в полумраке. На нем было надето, кажется, пять пальто сразу, все разных цветов и степени разложения, перевязанные веревками и скотчем. Его лицо скрывала густая, свалявшаяся борода, в которой застряли крошки еды и какой-то мусор.       Но глаза...       Глаза горели в глубоких глазницах безумным, фосфоресцирующим огнем. В них не было рассудка, только первобытная территориальная агрессия.       Он шагнул вперед, перекрывая доступ к картону. В его руке блеснуло что-то длинное и тонкое. Заточка, сделанная из отвертки, остро заточенной об асфальт.       — Занято, — пророкотал он. Голос был низким, рокочущим, словно камни перекатывались в бочке.       — Мой дворец. Мои стены.       Виттория замерла. Её рука инстинктивно потянулась к поясу, нащупывая рукоять ржавого обломка ножа.       — Мне просто нужно переждать дождь, — сказала она. Голос дрожал.       — Я не трону твои вещи.       Бездомный наклонил голову, принюхиваясь. Он сделал шаг ближе, входя в её личное пространство. Теперь она видела его кожу — серую, покрытую струпьями.       Он увидел кровь на её лице. Увидел, как она прижимает руку к ребрам. Увидел, что она едва стоит на ногах.       Хищник почуял слабость.       — Гости платят налог, — пробормотал он, и уголок его рта дернулся в жуткой ухмылке, обнажая черные десны. — Все платят Королю.       Его взгляд скользнул по её мокрой футболке, прилипшей к телу, по голым рукам. Безумие в его глазах сменилось чем-то более осмысленным и отвратительным. Похотью.       — Ты мягкая, — просипел он, облизывая губы. Язык был неестественно красным на фоне серой бороды.       — Женщина... Давно не было женщины. Король хочет греться.       Он шагнул к ней, выставив заточку вперед.       — Иди сюда, сучка. Будешь греть Короля.       Виттория отступила, но её пятка уперлась в битый кирпич.

Конфликт был неизбежен.

      Это был не просто бомж. Это был мини-босс локации «Под мостом». Уровень: Череп. У неё было 15% здоровья, ржавый обломок и ярость загнанной крысы.       — Не подходи, — прошипела она, выхватывая свой жалкий нож.       — Я тебе глотку перегрызу.       Гигант рассмеялся. Звук отразился от сводов моста, многократно усиливаясь.       — Грызи, — рыкнул он.       — Король любит, когда кусаются.       Он бросился на неё. Он не побежал. Горы не бегают — они обрушиваются.       Король под мостом просто позволил гравитации сделать своё дело. Он рухнул вперед, превращая свою массу в оружие. В этом движении не было ни техники, ни изящества, только тупая, неотвратимая инерция лавины из гнилого мяса и тряпья. Виттория увидела, как заточка в его руке — зазубренный кусок металла, жаждущий столбняка, — описывает дугу, целясь ей в глаз.       Уклонение.       Её мозг отдал команду, но тело, изломанное и замерзшее, ответило с задержкой. Левая нога, распухшая до размеров дыни, просто отказалась держать вес. Виттория не отпрыгнула. Она подломилась.       Она упала на спину, в кучу мокрого картона и мусора. Это спасло ей жизнь. Заточка со свистом рассекла воздух там, где секунду назад была её голова, и с глухим стуком вонзилась в бетонную опору, высекая искру. Но затем на неё упало Небо.       Сто тридцать килограммов вонючей, живой массы придавили её к земле. Воздух с хрипом вылетел из её легких, словно из пробитой шины. Сломанные ребра справа взорвались сверхновой звездой боли, настолько яркой, что зрение Виттории на мгновение отключилось, сменившись белой вспышкой.       — Тепло... — прохрипел он ей прямо в лицо.       Запах. Боже, этот запах. Это была квинтэссенция разложения. Смесь немытого тела, гниющих зубов, дешевого алкоголя и застарелой мочи. Он забил ей ноздри, рот, легкие. Виттория попыталась вдохнуть, но вдохнула только его смрад.       Она забилась под ним, как пойманная птица. Её руки уперлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, создать хоть сантиметр пространства. Но её пальцы тонули в слоях его одежды — пальто, свитера, какие-то тряпки, — не находя твердой опоры. Это было всё равно что пытаться сдвинуть бетонную плиту, обернутую в вату.       Король отбросил бесполезную теперь заточку. Ему не нужно было оружие. Ему нужны были руки.       Его ладони — огромные, шершавые, как наждак, с черными, обломанными ногтями — сомкнулись на её горле.       — Не дергайся, сучка, — прорычал он, и слюна капнула ей на щеку.        — Король хочет тихо.       Мир начал сужаться.       Сначала исчезли звуки. Грохот поезда над головой превратился в далекий гул. Шум дождя стал похож на белый шум в сломанном телевизоре.       Затем начало гаснуть зрение. Края картинки почернели, оставляя в центре только его лицо. Безумные, желтые глаза с лопнувшими сосудами. Рот, растянутый в похотливой ухмылке, обнажающий гнилые пеньки зубов.       Он давил большими пальцами на её трахею. Методично. С наслаждением.       Виттория открыла рот, пытаясь хватать воздух, но горло было перекрыто. Она чувствовала, как хрящи гортани прогибаются под его силой.

Кислород: 0%. Сознание: Критическое.

      Её руки ослабли. Они соскользнули с его груди и упали в грязь.       Темнота накатывала волнами. Теплой, вязкой волной. Ей вдруг стало спокойно. Боль в ребрах утихла. Холод отступил. Нужно просто закрыть глаза...

НЕТ.

      Это был не голос разума. Разум уже умирал, задыхаясь в гипоксии.       Это был голос Зверя. Того самого, что живет в лимбической системе, в самом древнем участке мозга, который помнит, как перегрызать глотки в пещерах.       Её правая рука, лежащая в грязи, судорожно сжалась.       Пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное.       Ржавый обломок ножа. Она не выронила его. Она сжимала его всё это время, даже когда умирала.

Ударь.

      Виттория не видела, куда бьет. Перед глазами была только черная пелена с красными всполохами. Она действовала на ощупь, ведомая чистым инстинктом убийцы. Она подняла руку и с силой, вложив в это движение последние крохи жизни, вогнала обломок в мягкое.

ЧВАК.

      Звук был влажным, тошнотворным. Лезвие вошло во что-то податливое, встретило сопротивление хряща и пробило его.       Хватка на её горле на мгновение ослабла. Король издал странный звук — удивленное «Ух!», словно его ударили под дых.       Виттория выдернула нож.       И ударила снова.       В то же место. В бок шеи. Туда, где под слоями грязи и жира билась жизнь. Второй удар был глубже. Она почувствовала, как ржавая сталь скрежетнула по позвонкам.       — Гххх... — из горла гиганта вырвался булькающий свист.       И тут её накрыло.       Горячая, густая струя ударила под давлением. Это была не дождевая вода. Это была кровь. Артериальная кровь. Она была обжигающе горячей на фоне ледяного воздуха. Она залила Виттории лицо, попала в открытый рот, в глаза. Соленая. Металлическая. Живая.       Король дернулся, как от удара током. Его руки разжались, но не отпустили, а начали хаотично хватать воздух, царапать её лицо, плечи. Он пытался закрыть дыру в своей шее, но Виттория уже наносила третий удар.       Раз. Два. Три.       Она превратила его шею в фарш. Она била и била, рыча сквозь кровавую пену на губах, пока рукоятка ножа не стала скользкой от крови настолько, что её невозможно было удержать.       — Сдохни! — прохрипела она сорванным голосом.       — Сдохни! Сдохни!       Тело над ней обмякло. Тяжесть стала мертвой.       Он навалился на неё всей массой, придавливая к земле, но теперь это была просто куча мяса.       Его голова упала ей на плечо. Прямо в ухо раздался последний, влажный хрип — звук лопающихся пузырей крови в перерезанной трахее. А потом — тишина. Виттория лежала под трупом, глядя в бетонный потолок моста.       Её лицо было маской из красного лака. Её грудь вздымалась судорожными рывками, втягивая воздух, который теперь пах не только мочой, но и свежей медью.       Она чувствовала, как его кровь пропитывает её футболку, смешиваясь с газетами, согревая её своим жутким теплом.       Тишина вернулась под своды моста, но теперь она была другой. Тяжелой. Липкой. Виттория уперлась ладонями в грудь мертвеца и оттолкнула его. Тело Короля, лишенное искры безумия, стало просто мешком с костями и жиром. Оно податливо качнулось и завалилось на бок с влажным, чавкающим звуком, открывая вид на развороченную шею. Виттория отползла назад, царапая пятками бетон. Её грудь ходила ходуном, втягивая воздух, пропитанный медью.       Желудок, пустой и сведенный судорогой, наконец, взбунтовался.       Она перевернулась на четвереньки, и её вырвало. Желчь, смешанная с проглоченной кровью и грязной водой, выплеснулась на асфальт. Её тело сотрясали спазмы, каждый из которых отдавался в сломанных ребрах вспышкой белой боли. Она кашляла, сплевывала вязкую слюну, пытаясь очиститься, но вкус смерти въелся в язык.       — Господи... — прохрипела она.       — Господи...       Она вытерла рот тыльной стороной ладони. Рука была красной по локоть.       Холод ударил в спину.       Адреналин, который поддерживал её последние пять минут, схлынул, оставив после себя ледяную пустоту. Мокрая футболка, пропитанная чужой кровью, начала остывать, превращаясь в ледяной компресс. Дрожь вернулась — не мелкая, а крупная, трясущая кости.       Зубы застучали так сильно, что казалось, они сейчас раскрошатся.

Гипотермия: Стадия 2.

      Время до потери сознания: 15 минут.

      Виттория посмотрела на труп.       На нем было пальто. Грязное, вонючее, покрытое пятнами неизвестного происхождения. Но оно было сухим внутри. И оно было толстым.       — Прости, — прошептала она. Не Королю. Себе. Той Виттории, которая когда-то брезговала пить из чужого стакана.       Она подползла к телу. Её руки, дрожащие и скользкие, начали обыскивать карманы. Это было мародерство. Это было дно. Но дно было единственным фундаментом, на котором можно было строить выживание.

Лут:

      Она вытащила из внутреннего кармана горсть мелочью. Монеты были теплыми от тела. Четвертаки, даймы, несколько смятых однодолларовых купюр.

Получено: $12.45.

      В боковом кармане пальцы нащупали гладкий пластик. Дешевая газовая зажигалка. Виттория чиркнула колесиком. Слабый огонек вспыхнул и тут же погас. Газа почти не было, но искра была.

Получено: Зажигалка (Ресурс: 5%).

      Больше ничего. Ни еды, ни оружия, ни секретов.       Виттория взялась за лацканы пальто.       Снимать одежду с трупа оказалось сложнее, чем в кино. Тело было тяжелым, руки мертвеца не гнулись. Ей пришлось переворачивать его, дергать, упираться ногой в его спину.       Когда она стянула с него верхний слой — тяжелое драповое пальто серого цвета, — из него вырвалось облако пыли и смрада.       Виттория задержала дыхание.       Она просунула руки в рукава. Пальто было огромным, оно висело на ней мешком, доходя до щиколоток. Оно пахло им. Пахло смертью.       Но как только она запахнула полы, она почувствовала это.       Тепло.       Оно сохранило тепло его тела. Животное, густое тепло, которое теперь обволакивало её, останавливая смертельную дрожь.       Она застегнула пуговицы. Не все — половина была оторвана. Подпоясалась найденной веревкой.       Теперь она выглядела как чучело. Как призрак Ист-Хука.       Моральный компас сделал оборот на 180 градусов и сломался.       — Теперь это моё, — сказала она трупу. Её голос был твердым.       Виттория оставила тело там, где оно упало. Крысы позаботятся о нем до утра.       Она доковыляла до картонного гнезда в углу.       Это была её крепость.       Она начала сдвигать коробки, выстраивая баррикаду. Стену между собой и миром. Каждое движение отдавалось болью, но она работала методично, как робот.       Она закрыла проход. Оставила только узкую щель для наблюдения.       Внутри было темно и сухо.       Виттория села в углу, прижавшись спиной к холодному бетону опоры. Ноги гудели. Ребра горели. Но она была в безопасности. Относительной, зыбкой, но безопасности.       В её правой руке всё еще был зажат обломок ножа. Кровь на нем начала подсыхать, становясь липкой и черной. Она не стала его вытирать.       Она прижала оружие к груди, как крест.       Виттория прильнула глазом к щели в картоне.       Снаружи, за пеленой дождя, жил своей жизнью Либерти-Сити.       Вдалеке, за проливом, сияли огни Алгонквина. Небоскребы пронзали небо, сверкая миллионами окон, за которыми люди пили вино, смотрели телевизор и спали в чистых постелях. Там был мир денег, власти и закона.       Здесь, внизу, была тьма.       Но она была частью этой тьмы теперь.       — Я жива, — прошептала она. Слова повисли в спертом воздухе.       — Ты слышишь меня, город? Я жива.       Это была не угроза. Это была констатация факта.       Она вспомнила лицо отца. Оно казалось далеким, почти стертым. На его место пришло лицо Короля в момент смерти.       — Это только начало, — сказала Ви.       Её веки отяжелели. Организм, получив тепло, выключил рубильник. Сон навалился на неё черной плитой. Сон без сновидений. Сон хищника, который пережил схватку.

Прогресс сохранен.

Эпизод 1 завершен.

      Камера медленно отъезжает от картонной коробки, затерянной в мусоре под гигантской опорой моста. Мы видим маленькую, дрожащую фигурку внутри, сжимающую ржавый нож.       Камера поднимается выше. Сквозь стальные перекрытия моста Брокер, сквозь шум проезжающего поезда.       Она взмывает в ночное небо.       Дождь заливает объектив.       Внизу расстилается Либерти-Сити — огромный, сверкающий, равнодушный монстр, раскинувший свои щупальца-улицы вдоль черной воды. Где-то там воют сирены. Где-то там стреляют.       Город ждет.

Затемнение.

      Она убила.       Она выжила.       Уровень повышен.