Любви запретной не дано мне превозмочь

Джисон как будто — и не смывал грим после репеции. Как будто если бы из театра разрешали — выносить еще и костюмы, Джисон бы прямо на пороге объявился — в своем сценическом бархатном кафтане. С белым лицом, зачерненными синяками под глазами, с всклокоченными волосам и таким взглядом… Но кафтан ждет репеции в театре, в гримерке, и Джисон на их кухне — лохматый, помятый, без грамма грима, в домашней рубашке Минхо. Жжет такой бешеной энергетикой, размахивая кружкой, из которой точно — уже пару раз капнул кофе на плитку, по кухне рассхаживает с измятыми листами партитуры, и так светит. У Минхо не получилось бы отвести взгляд, даже если бы он захотел. Потому что с колонки на кухне — минус, который Минхо, кажется, выучил уже от ноты до ноты. Фа диез мажор, с нарастающей болью. Минхо даже — и слова уже знает, но не может произнести ни единого слова, потому что Джисон горит — всклокоченными волосами, глазами светящимися. Горит сильно, что кажется, даже кофе в кружке — тоже сверкает. Потому что у Джисона в руках текст, который он и так знает, когда он чуть не роняет кружку на стол, ни на секунду не сбиваясь с оглушительного on se reverra. Потому что у Джисона глаза светятся, когда он включает «L'assasymphonie», которую даже не ему петь, и Минхо, ну, плевать абсолютно, что там о них думают соседи. Потому что Джисон его руку на столе находит, крепко сжимая, и от него как будто даже так — пахнет театральной пылью, энергией и счастьем. Минхо, кажется, прилипает намертво. Потому что у него у самого на столе — папка сценария, которую Джисон к нему толкает ближе, перебрав все моцарские песни, и он даже не сразу находится. Не сразу находится, потому что Джисон такой Моцарт, что, кажется, действительно — почти умирает, на сцене, на каждой репетиции, и Минхо не знает — как будет на это смотреть. Потому что у Минхо на столе — его партия в «Нотр Даме», но он все ещё не может — оторвать взгляд от Джисона. Всклокоченного, в его, Минхо, рубашке, сползающей ему с плеч. От Джисона, от которого пахнет шарлоткой с корицей, их общим шампунем и остатком зимних духов. Потому что боже. Святая дева, ты не в силах мне помочь. Минхо не нужно ни на секунду заглядывать в бумажку, потому что он наизусть — помнит свою партию, каждую реплику и не может не думать — о Джисоне. Не ловить его взгляд, улыбку в тусклом свете от вытяжки, на таком как будто бы лёгком Я душу дьяволу продам кажется, сердце тут разбилось только у Минхо. Потому что он даже не верит, когда Джисон прижимает его прямо к столешнице, обхватывая тонкими пальцами запястья, целует почти невесомо, обжигая — жаром, взглядом шальным и такой энергией, что Минхо кажется — даже на коже останутся ожоги. Ожоги на коже действительно — остаются. На шее, плечах. Как хорошо, что все равно все гримировать толстым слоем. В этом главная проблема — театра. Иногда забываешь. Теряешься. Теряешь мысли, свои, чужие. Себя тоже теряешь, но ненадолго. С Джисоном Минхо — просыпается. Вспоминает — себя, квартиру, шарлотку с корицей в духовке. Вспоминает, что кончился гель для стирки, и бокалы у них все еще — два разных, потому что они побили к ним пары. Но Минхо — так же легко теряется снова. В партитуре Нотр Дама, в костюмах, пыли и не совпадающих репетициях. Теряется — в Джисоне, расхаживающем по квартире в одном только халате и в миллионный раз повторяющем «Place, je passe». Потому что Джисон не сцене — это что-то волшебное. Что-то, от чего взгляд оторвать невозможно, как будто эта реальность куда-то исчезнет и Джисон вместе с ней. Потому что Минхо на их месте — том самом, третий ряд, самый центр, и он видит, кажется, каждый блеск у Джисона в глазах. И чувствует на себе — прямо на своем лице обращенный в зал взгляд. В котором утонуть так легко, что Минхо, кажется, даже дышать забывает. Потому что Джисон живет на сцене. Заставляет, вынуждает — смотреть не себя, вбирать все. И Минхо в этом — теряется. В его голосе на весь большой зал, во взгляде, в выражении лица, каждом жесте… С Джисоном, умирающем на сцене, как будто умирает и Минхо. Минхо теряется. Теряется так же легко, как и когда через три дня, после премьеры Нотр Дама, после трясущихся рук после спектакля и кое-как смытого грима Джисон на улице, у самого выхода через служебный ход — крадёт короткий поцелуй, глядя — из-под сползающей на глаза шапки. Потому что Джисон — живёт на сцене. И по-своему — живёт вне нее. И Минхо, кажется, с каждой новой жизнью Джисона — только влюбляется в него чуть сильнее. Потому что Святая дева, Ты не в силах мне помочь. И Минхо, кажется, скорее надеется — поймать взгляд Джисона из зала. Потому что это — ему. Каждое слово. Точно так же, как и Джисон — срывающим голосом обращает к Минхо его любимое, настолько прочно с Джисоном срастившееся Seuls les fous nous ont fait avancer. Минхо, кажется, продал душу. Но только не дьяволу, а одному сумасшедшему в помятом халате и с бокалом вина, который поёт, хрипло, попадая в ноты совершенно ну не стараясь эту самую песню и только ему, Минхо. Кажется, у них в духовке немного перепеклась шарлотка. Ничего страшного. Просто Джисон попросил Минхо спеть ему про «Кафедральные соборы». А Минхо, кажется, никогда не узнает, каково это — Джисону отказать.