молитва

      Сынмину нельзя касаться его груди. Нельзя трогать запястья. Сынмину нельзя смотреть на него, пока сосёт.       Чан установил правила. И Сынмин был обязан их соблюдать, если хотел дальше иметь право на его тело. Но если честно, Сынмин не верил, что Чан когда-либо по-настоящему это право давал.       Необходимость.       Таким для Сынмина был Чан.       Незаписанный номер.       Это было ничего, чем Сынмин был для Чана.       Их секс — ритуал. Без свечей и ладана. Но с молитвой. Молитвой Сынмина.       В которой он не просит. Не боится. И не ждёт. Сынмин молится лишь про одно, чтобы Чан сделал хоть что-то что покажет его боль. Печаль. Тревогу. Хоть что-то кроме безразличия и стона.       Молитва о чувстве.       Мимолетном, бесшумном, любом.       Молитва о боли.       Сынмин молился увидеть, что с ним Чан сможет почувствовать.       Но Чан не мог. Чан не писал и не звонил. Чан запрещал смотреть дольше тридцати секунд.       Только лизать его тело. Сосать его член. Ебать его до жжения и крови.       Чан хотел боли, но не чувствовал её. Сынмин не мог её дать, несмотря на то, что Чан явно этого хотел. Не для удовлетворения, для спасения.       Потому что Чан не мог чувствовать. Ничего. Абсолютно непробиваемая стена. Ноль эмпатии. Понимания. Сострадания. Любв-       Сынмин не позволяет таких слов.       Какая любовь?       Для Чана это сбой в системе.       Для Сынмина — очередная молитва.       Поранься. Обожгись.       Оступись. Упади.       Посмотри же, как мне плевать.       Мне всё равно на твой холод.       Плевать, что не могу дотронуться до запястий. Плевать, что не могу смотреть, как бы не хотел запомнить тебя в темноте дорогого отеля. Плевать, что ты в моём присутствии договариваешься о встречах с другими. Плевать, веришь?       Ты даже не смотришь.       Их секс это ошибка.       Сынмин не хотел её исправлять.       Он так сильно нуждался.       В запрете. В разрешении причинять боль.       Сынмин пил с его глотки стоны. Хранил на губах хрип и вдохи. Резал пальцами тело, запоминая на ощупь изгибы. Сынмин кровил своё сердце и обмазывал этой кровью Чана, чтобы видел и чувствовал. Так много, чтобы захлебнулся.       В комнате только они.       Пепел от выкуренной сигареты.       Ещё одна, и Чан уйдёт. До следующей субботы. Следующих девяти вечера. Никаких звонков, сообщений и напоминаний. Ровно в этот день и время — Сынмин обязан быть там.       И он будет.       Придёт даже раньше.       Тело Чана — его исповедь.       На щеках оставленные слёзы. На шее повышенный пульс. На животе скрученная в узел тревога. На коленях прощение и просьба.       На пальцах все собранные с него обещания.       Быть с ним. Всегда.       Давать ему всё.       Обещание причинить боль.       Чан не верил в своё несуществующее сердце. Не верил, что настолько неидеален в отношениях с людьми. Не верил, что ему так глубоко плевать и что его всё устраивает.       Сынмин не хочет бросать.       Потому что ему разрешили ранить.       И он отыгрывается за свою боль. Заставляя трогать себя. Смотреть так долго, чтобы у Чана хотя бы на миг отпечатался его тёмный силуэт в комнате. Его стоны.       Смотри же, ну.       Смотри на меня, трогай.       Собирай меня. Понимай же как мне, блять, хуево.       Колечь меня, разрушай. Слушай.       Я буду плакать тебе в шею, не смея касаться груди. Я буду хвататься за плечи и локти, прося не уходить. Я буду высчитывать ровно тридцать секунд, прекращая смотреть после. А потом снова. Тридцать секунд. Я буду высасывать из тебя всё, что ты не можешь мне дать. Я найду и заберу.       Даже крохи.       Объедки.       Ты отдашь мне их.       Я проиграю.       Всегда проигрываю.       Поэтому смотри на это.       Почувствуй, что я никогда не смогу не любить тебя.       Сынмин ждал субботы. Ждал девяти вечера. Ждал и сегодня. Потому что его ждёт его собственный ритуал. Молитва. Исповедь.              Чан механически снимает с себя одежду, открывая Сынмину тело. Его слабость. Изученную, запрещённую. Сынмин стал для него правдой. Непризнанной. Но Сынмин знает, что стал.       Потому что с ним Чану можно не притворяться. Можно приказывать. Ломать. Чану с ним можно не заставлять себя чувствовать. За него всё сделает Сынмин.       В комнате нет света.       Потому что Чан не хочет запоминать. Зачем? Бесполезно.       В комнате Сынмин сосёт. Лижет. Впивает пальцы в бёдра, оставляя себя на нём. Сынмин кусает, забирая себе солёный вкус. Ему дозволено лишь определенное количество ощущений, и он их заберёт.       Сынмин пил его досуха.       Каждый самый маленький взгляд присваивал себе. Даже случайный. Присваивал стоны. Слова. И своё имя.       Оно было только для Чана.       Для Чана он был грубым и безличным — Сынмин.       И он заберёт даже это.       Сынмин питается болью, которую никак не может почувствовать Чан.       Дым. Ровно две недокуренных сигареты. Чан одевается. Хлопает дверью, пока Сынмин лежит разбито на кровати, улыбаясь.       Сынмину нельзя касаться его груди. Нельзя трогать запястья. Сынмину нельзя смотреть на него, пока сосёт.       Чан установил правила. И Сынмин им следовал, соответствовал, пока однажды просто не пришёл. Смеявшись так долго, что сердце хотелось вырвать.       Какая разница.       Чан же хотел боли?       Получит ли он её, когда не увидит его в девять вечера субботы?       Сынмин смеялся и ждал, молясь. Произнося свою молитву о чувстве. Молясь и не позволяя себе знать. Он не хотел знать. Признавать.       Что же с ним будет?       Что будет с Чаном?       Как же, блять, интересно. Что же. Какое же наказание он получит за нарушенное правило. Закон.       Ничего.       Сынмин получит — ничего.       Ни звонка, ни сообщения.       Ни Чана.       Ни в одну из следующих суббот в оплаченном заранее номере отеля, Сынмин ни с кем не пересечётся.       Их секс — ошибка.       Его чувства в них — тоже.