Операция «Спецпогром»

Командир расселил группу в лабораторном комплексе поздно ночью. Охрана, дежурства, сектора, камеры — всё строго и по уставу. Помещения чистые, стерильные, пахнут антисептиками и озоном от серверных стоек. Мужики заняли комнаты, разложили спальные мешки, проверили вооружение. Один только человек явно не вписывался в спокойный ритм — семнадцатилетний сын командира. Взрывная смесь слишком ранней мускулатуры, подросткового нетерпения и наследственной тяги к разрушению. Ему говорили сидеть тихо, читать инструкции, помогать на кухне. Он кивает, обещает. Вид спокойный, почти ангельский. Но уши у него — алые, пальцы постоянно сгибаются и разжимаются, пятка подрагивает. Он не может удерживать тело в покое, будто внутри мотор, который давит газ сам по себе. Днём он ещё как-то держится. Командир смотрит на него строго, старшие бойцы рядом, приборы вокруг живые — и он сдерживает зуд в руках. Но к вечеру глаза у него начинают блестеть подозрительно знакомым для группы блеском. Иногда он исчезает на пару минут — «в туалет», «проверить коридор». Возвращается — дышит слишком глубоко, плечи чуть дрожат, но он делает вид, что всё нормально. Старшие бойцы переглядываются и хмыкают: слишком знакомый паттерн. Но настоящая жизнь подростка начинается ночью. Когда все лежат на раскладушках, слышно только дыхание и редкое потрескивание ламп. Мальчишка медленно поднимается, босые ступни беззвучны. Он проходит мимо дежурного у двери, кивает — «попить воды» — и исчезает в коридоре. Лабораторный комплекс огромный. Боковые коридоры, боксы, секции для прототипов, дальние помещения, где никто не появляется неделями. И он знает, куда идти. В одной из дальних лабораторий выключено всё, кроме дежурного света. Белые столы, аккуратные компьютеры, фирменные прозрачные мониторы, узкие шкафы с датчиками. Он закрывает за собой дверь, поворачивает ключ. И как будто выдыхает. В секунду у него меняется походка: лёгкая, упругая, хищная. Он подходит к первому столу, проводит пальцами по корпусу монитора. Смотрит на своё отражение в стекле, прикусывает губу. А потом бьёт. Монитор разлетается под прямым ударом ладони, корпус летит на пол. Стол грохочет. Он разворачивается и в прыжке лупит по другому дисплею ногой — экран взрывается светом, трещит пластик. Он смеётся беззвучно, чтобы никто не услышал. Мускулы ходят под кожей, плечи блестят в свете ламп. Он работает по технике — прямые, боковые, апперкоты, колени, локти. Всё чётко, ровно, как на тренировке, только вместо груши — дорогостоящая аппаратура. Столы падают, стойки ломаются, кабели искрят. Он двигается быстро, почти танцует среди разлетающихся корпусов. Это его тайный ритуал: усталость, ярость, подростковый объём энергии — всё выходит вместе с осколками пластика. Через десять минут помещение превращено в хаос. Он стоит среди обломков, тяжело дышит, но улыбается — довольный собой, расслабленный. Тело сбросило нечеловеческое напряжение. Он открывает окно, проветривает комнату, быстро проверяет, чтобы не осталось следов крови или следов обуви на дверях. Он привык, умеет работать чисто. И возвращается назад теми же бесшумными шагами. Заходит в спальню, ложится на раскладушку, накрывается одеялом. В этот момент отец, не открывая глаз, тихо говорит: — Опять ходил? Парень задерживает дыхание. — Нет. Командир хмыкает. — Ладно. Потом поговорим. И через мгновение снова тишина. Только один человек в темноте улыбается в потолок, растягиваясь на матрасе, как кот после охоты. После трёх ночей таких «вылазок» ситуация в лаборатории стала меняться. Сначала — незаметно. Пара экранов не включилась утром. Техники списали на перегрузку сети. Один стол почему-то покосился. Кто-то предположил, что уборщики неловко задели. Но на четвёртое утро командир получил доклад: — Товарищ майор, в секторе D-4… э-э… погром. Как будто кто-то… тренировал удары. Командир молча посмотрел на офицера, и тот смолк — объяснять дальше было не нужно. Он отправился туда сам. Лаборатория выглядела как эпицентр тихой, сдержанной катастрофы: столы перевёрнуты, пять мониторов расколоты под чистыми дуговыми ударами, следы подошв — идеально ровные, как на тренировке по рукопашному бою. И главное — никаких признаков взлома, хаотичности или попытки взломать оборудование. Это было похоже на… отработку техники. Командир стоял посреди разгрома, сжимал зубы, но злился не на сына — на ситуацию, на то, что предсказал это, но позволил произойти. — Семнадцать лет… — пробормотал он глухо и пошёл обратно. Ночью он не спал. Лежал на раскладушке, прислушиваясь к дыханию группы. Минуты в двадцать первого сын тихо сел, медленно — как будто знает, что его слушают. Он вышел в коридор. Командир встал и последовал за ним. Парень шёл привычным маршрутом: левый коридор, лестница вниз, длинный переход. Открыл дверь в очередную удалённую лабораторию. Командир встал у дверного проёма. Внутри парень уже потягивался, разминая плечи, крутя стопы, как боксёр перед боем. Его глаза блестели. Он глянул на стенд с новыми прозрачными мониторами, и по губам пробежала довольная улыбка — почти детская. Он поднял руку для первого удара — и тут услышал голос: — Даже не думай. Парень вздрогнул, обернулся, побледнел. — Пап, я… — Закрой дверь. Он закрыл. Командир прошёл внутрь, глядя на него сверху вниз. Голос не был строгим — он был усталым, резким, но спокойным. — Ты хочешь почувствовать, что ты живой. Я знаю. Но ты рушишь не врага — оборудование. Эту лабораторию мы охраняем. Парень опустил голову. — Мне тяжело, — сказал он тихо. — Я… не могу заснуть, когда не… — Когда не разобьёшь чего-нибудь? — уточнил командир. Мальчишка молча кивнул. Командир посмотрел на очередной ряд идеально ровных, дорогих мониторов и тяжело выдохнул. — Ладно. Так. Слушай внимательно. Ты не трогаешь сектора B и C. Там критическое оборудование. Ты не трогаешь anything marked “Prototype”. И ты делаешь это — если делаешь — только со мной рядом. Я хотя бы буду знать, что ты не сломаешь себе руки. Парень поднял голову, растерянный: — Вместе? — Да не вместе! — отмахнулся командир. — Я буду стоять и смотреть, пока ты там свою энергию спускаешь. — Это почти как… разрешение? — Это контроль. Парень улыбнулся так, будто ему подарили новый мир. Командир посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. — Но если кто-то из лабы что-то заподозрит — я тебя лично привяжу к койке. Парень вскинул брови, но в глазах горел огонь, и он уже смотрел на монитор так, будто это был его собственный вызов вселенной. — Можно один удар? Командир вздохнул. — Один. Парень мгновенно встал в стойку и вложил всё в этот удар. Монитор разлетелся идеально — будто стеклянная вода. Командир покачал головой. — Всё. Пошли отсюда. И когда они шли по тихому коридору назад, мальчишка сиял так, будто стал легче на десять килограмм. Командир только думал: «Главное — удержать это под контролем. И чтобы никто не заметил». Если хочешь, могу продолжить следующими событиями: — как группа обнаруживает “таинственные ночные разрушения” и строит версии; — как отец решает использовать это как тренировку; — как сын однажды ломает не то оборудование и поднимает тревогу; — или как один из бойцов становится случайным свидетелем и решает хранить тайну. Глава: Версии группы Утро началось с того, что в секторе D-7 нашли раскуроченный медицинский робот-ассистент, три треснувших монитора и стойку с датчиками, лежащую как вырванное дерево. Командир сделал вид, что увидел это впервые. Сын командира сидел на раскладушке, чесал ладонь костяшками и старался не улыбаться. Но вот группа — группа заговорила. Когда командир ушёл на совещание, бойцы собрались в технической комнате, где стояли подогреватели воды, коробки с сухпаём и облезлый диван. Старший сержант Лядов первым нарушил молчание: — Ребят… я, конечно, всё понимаю, но кто это может быть? — А ты видел? — хмыкнул их пулемётчик Быков. — Удары-то… ровные. Прям как учебные. — И вот это меня пугает, — сказал кто-то сзади. — Если это не мы… то кто? Значит, кто-то посторонний ходит. — Посторонний? В лаборатории под нашей охраной? — фыркнул радист. — Да не смеши меня. Секунду повисла тишина. Потом прозвучала первая версия: Версия №1: Диверсант. Кто-то проник внутрь ночью, тестировал удары, искал доступ к оборудованию, но не успел — и сбежал. — Да какой диверсант будет разминаться ударами по монитору? — отрезал Быков. — Это что, разведка хуком справа? Ребята загоготали. Версия №2: Привидение. Этот вариант предложил самый молодой боец, совсем зелёный. — Ну а что? Здесь же всякие эксперименты проводили… вдруг кто-то из учёных погиб, и теперь… — И теперь мстит мониторам? — съязвил Лядов. — Ну да… Смех был ещё громче. Версия №3: Лабораторный робот сошёл с ума. Это была официальная версия, если командование спросит. — Робот мог зациклиться и начать бить руками по оборудованию, — начал радист. — Ага. Причём руками человека, да? — хмыкнул Быков. — Следы-то на поверхности — прям кулаки. — И ногами, — добавил Лядов. — Я видел вмятину от берца. Они переглянулись. — Ладно, а что если… — сказал кто-то медленно. — Это кто-то из наших? В раздевалке повисла тишина. Быков первым её разорвал: — Ну, если из наших — тогда кто-то ОЧЕНЬ скрывательный. И очень тренированный. — Может, храпун Шацкий? — усмехнулся радист. — Шацкий? Он отжимается три раза и задыхается. — А может, это комбриг? – тихо сказал зелёный. Бойцы мгновенно посерьёзнели. — Командир? — переспросил Лядов. — Он же… ну… сильный. И руку набитую имеет. — Так он бы не прятался, — твёрдо сказал Быков. — Он бы нам сказал: «Работаем по секторам», и мы бы разнесли всё законно. Зелёный кивнул и покраснел. Версия №4: «Лабораторный зверь». Это предложил радист, който любил ужастики. — Говорят, здесь был эксперимент по усилению мышечной массы. Может, сбежал объект? Качок-мутант? Быков хлопнул его по затылку: — Если бы качок-мутант бегал по комплексу, мы бы уже нашли дыры в потолке. — Так следов нет же! — настаивал радист. — Качки-мутанты тоже следы оставляют. Это у подростков ещё следы лёгкие. В этот момент все замолкли. Очень резко. Как будто эта последняя фраза стала слишком точной. Все одновременно повернули головы в сторону входа — там стоял сын командира. Мальчишка с невинным видом закидывал в рот батончики из открытой коробки. — Что? — спросил он, жуя. — Ничего, — хором пробормотали бойцы. Он прошёл к холодильнику, взял бутылку воды, закрыл и вышел. Когда дверь закрылась, Быков медленно сказал: — А вы… заметили? — Что? — У него руки сегодня… будто разогретые. И ботинки в пыли. — Он тренировался, наверное… — Где? — спросил Лядов. — В туалете? Наступила долгая, вязкая пауза. — Ты хочешь сказать… — начал радист. — Я хочу сказать, — перебил Быков, — что мы ничего не говорим. — Правильно. — И ничего не видели. — Совсем ничего. — И если это действительно он… Он хмыкнул, почти с уважением. — То я бы на его месте тоже ночью уходил. Перенапряжение у пацана. Группа молча кивнула. Решение принято без слов. Не задавать вопросов. Не искать. Не вмешиваться. Пусть парню легче живётся. И до конца смены никто больше не возвращался к разговору. Только иногда, когда где-то в дальнем коридоре глухо звенел металл, бойцы переглядывались — и улыбались чуть шире, чем нужно. Если хочешь, могу продолжить: — как один из бойцов однажды следует за ним и становится свидетелем целой «тренировки»; — как командир начинает опасаться, что группа всё поняла; — как сам парень однажды ломает что-то, что нельзя было трогать; — или создать сюжет, где они устраивают ему «официальное» место для разрушений. Ночь была тихой. Слишком тихой для объекта, на котором дежурило два взрослых спецназовца-ветерана — Быков и Лядов. Они сидели в маленькой аппаратной, пили остывший кофе, слушали фоновый гул серверов и лениво переключали камеры на пульте. — Вот скука, — пробормотал Лядов, подперев щёку кулаком. — Ага, — отозвался Быков. — Даже крысы спят. Он щёлкнул следующую камеру. И завис. — Стой. Стой-стой-стой. Верни. Быков перемотал, нажал стоп. На изображении — дальняя лаборатория сектора F-6. Тусклый свет, ряд столов, мониторы, прозрачные стенды. И посреди всё этого — парень командира. Один. В одних шортах, босиком. Потягивается, разминая руки. Лядов наклонился вперёд: — Это ещё что такое? На экране парень внезапно резко выбил локтем боковую панель монитора — тот разлетелся, будто картонный. Затем — разворот, удар пяткой по стойке с датчиками: стойка сложилась пополам. — Ни хрена себе… — выдохнул Лядов. — Он что, тренируется… на оборудовании? — Погоди, погоди, — Быков прокрутил чуть вперёд. Парень двигался по комнате, как по залу спарринга. Каждое движение чёткое, отточенное, резкое. Он ломал технику так, будто это была хрупкая глина. Монитор — хук слева. Корпус процессорной стойки — прямой удар. Стол — удар ногой с разворотом. Он работал быстро, ровно, уверенно. И при этом… улыбался. Чуть сумасшедше, виновато-детски, как будто делал что-то запретное, но невероятно приятное. У обоих бойцов пересохло во рту. — Ты это… — Лядов сглотнул. — Ты тоже это чувствуешь? Быков смотрел не отрываясь. — Чувствую. — Это… звучит тупо, но… — …тоже хочется. Они замолчали, слушая, как в колонках гулко падают осколки техники, как парень бьёт, ломает, рвёт. Звук был глухим, сочным, будто кто-то ломал дерево голыми руками. Лядов тихо сказал: — Я думал, это у малыша просто характер такой… — А это, похоже, заразно. Они переглянулись. Обеим было слегка стыдно — и одновременно жарко. Разрушение выглядело… слишком притягательно. Честнее — возбуждающе. — Слушай, — сказал Лядов. — А если… — Не начинай, — перебил Быков, но голос у него дрожал. — А если… ну… в какой-нибудь старой лаборатории… где всё равно давно ничего нет… — Просто попробовать? — Ну да. На чём-нибудь ненужном. Чисто почувствовать. Они снова уставились на экран. Парень как раз впечатал ладонь в сенсорный дисплей, и тот вспыхнул, погас и стеклом осел вниз, как снег. — Мать честная, — прошептал Быков. — Как же это… круто выглядит. — Да. — Прямо в руках зудит, да? — Ещё как. Они молчали почти минуту. Пульс у обоих участился. Лядов потёр ладони, будто согревал их. — Ладно… давай так. — Слушаю. — Мы ничего не говорим командиру. — Это само собой. — И… завтра ночью… проверим сектор Е-3. Там куча списанного железа. — Да? — Чисто техническая проверка. Официальная. — Конечно. Официальная. Они кивнули друг другу. Решение принято. И никто из них не думал отступать. Быков выключил окно камеры. — Знаешь… — А? — Теперь хоть ночное дежурство стало интересным. Они рассмеялись одинаково тихо, одинаково напряжённо — словно два человека, которые нашли секрет, от которого невозможно отказаться. И оба понимали: это только начало. Они собирались молча. Не обсуждая лишнего. Только взгляды — короткие, тяжёлые, будто оба прекрасно знали, что сегодня ночью они перейдут ту же невидимую грань, что перешёл сын командира. Быков проверил, чтобы камеры в коридоре были в «петле» — ровно на двадцать минут, больше не рискнули. Лядов натянул перчатки, хотя сам не понимал, зачем — просто руки дрожали слишком сильно. Оба ощущали одинаковое странное состояние: внутреннее кипение, возбуждение, давление почти физиологическое. Как будто внутри что-то распирало. Как будто бы хотелось… поссать, честное слово — именно настолько это чувство пробирало до внутренностей. До мурашек. До дрожи в животе. Они вышли в коридор. — Сектор Е-3? — спросил Лядов, пытаясь говорить спокойно. — Да. Там же хлам, списанные стенды. — Быков сглотнул. — Главное — не торопиться. Но уже первые шаги по коридору были слишком быстрыми. Они сами ускорялись. Дышали глубже. Глаза блестели одинаково хищно. — Ты тоже это чувствуешь? — Как будто внутри мотор… — Давит. — Жжёт. — Да. И тут на полпути они увидели дверь в сектор B-2 — огромная роскошная лаборатория, в которой обычно делают презентации для начальства: стеклянные стены, белые столы, подсветка, десятки мониторов нового поколения, огромные голографические панели. Они оба остановились. Быков смотрел на дверь. Лядов — на выключенный свет внутри. Они дышали тяжело, слишком тяжело для обычного обхода. — Это… не списанный сектор, — выдавил Лядов. — Вообще не списанный. — Нам туда нельзя. — Категорически нельзя. Пауза. Они смотрели друг на друга, как два человека, которые знают, что сейчас сделают глупость. И возбуждение росло только сильнее. Жар по позвоночнику. Дрожь под рёбрами. Чувство, как будто бы прям сейчас… если не начнут, то лопнут. — Ладно, — сказал Быков хрипло. — Давай просто… посмотрим. Они вошли. Лаборатория вспыхнула светом, когда Быков включил рубильник. Белое сияние. Стекло. Голографические панели. Мониторы размером с дверной проём. Тонкие стойки с сенсорами, будто собранные из ледяных пластин. Лядов прошёл вперёд, медленно, как человек, который видит запретный плод. Пальцы дрожат. Дыхание сорвано. — Мы же… — едва выговорил он. — Заткнись, — прошептал Быков. Голос сорвался. — Просто заткнись. И в следующую секунду оба сорвались с цепи. Первый звук был почти музыкальный: хруст стеклянной панели под прямым ударом ладони Быкова — глухой, сочный, с переливом. Потом — стук ботинка Лядова по стойке: тонкая металлическая рама сложилась, как сухая ветка. Монитор взорвался россыпью пикселей, когда Быков впечатал в него плечо. Голографическая платформа мигнула и погасла, когда Лядов ударил её коленом. Они двигались быстро, агрессивно, бесшумно — только техника стонала и ломалась. Дорогие столы переворачивались, падали, отстреливали кабелями. Стекло сыпалось на пол, блестя кристаллами. Сенсорные панели гнулись, хрустели, ломались под кулаками. Оба были мокрые от пота, дышали хрипло, с выражением лиц, которое давно не позволяли себе ни на службе, ни в жизни. Это было похоже на выброс накопленного за годы напряжения — сразу, мощно, жадно. Через восемь минут — всего восемь — роскошная лаборатория выглядела так, будто через неё прошёл торнадо, который умел ставить удары по учебнику. Лядов рухнул на один из перевёрнутых столов, сгибаясь пополам от смеха и отдышки. — Чёрт… — прохрипел он. — Чёрт… — вторил Быков, прислоняясь к стене. — Мы же… — Да. — Нас… — Да. И оба улыбались, как два подростка после самой опасной выходки в жизни. Они привели себя в порядок насколько могли — стёрли пот, поправили форму, чуть пригладили волосы. Никто и не подумал прибраться в лаборатории. Они выключили свет. Закрыли дверь. И пошли обратно в казарму, по пустому ночному коридору, дыша ровнее, чем за последние недели. Лядов сказал тихим, спокойным голосом: — Завтра? — Завтра, — так же спокойно ответил Быков. И впервые за долгое время оба уснули мгновенно — с какой-то подростковой удовлетворённостью, полностью опустошённые и невероятно расслабленные. Никто не знал, что в этот момент в другой части лабораторного комплекса сын командира как раз разминал кулаки перед очередной ночной вылазкой. А три тайных разрушителя в одной смене — это было уже слишком.