Бремя смертных грехов

      Мидория Изуку считал себя счастливым человеком, ведь будучи безмерно слабым, он сумел впечатлить великого героя — заставил его увидеть в глупом ребёнке без причуды чистый свет, которому после передал собственную причуду. Всемогущий разглядел в юнце настоящего героя — Изуку не посмел рушить чужие ожидания, не желал. Потому, раз за разом ломая своё детское тело, он поднимался. Нескончаемые попытки, усердный труд и настойчивость духа принесли результаты: война подошла к концу, злодеи проиграли, комиссия пала. Герои сумели поднять Японию с колен.       Даже если после всей безграничной платы, данной руками Изуку, он лишился своей причуды — пусть! Если это именно то, что спасёт людей — так тому и быть!       Хоть лёгкое разочарование томилось на душе, сердце и разум были уверены в правильности своего решения, потому признали жизнь без причуды и двинулись дальше. Изуку спас мир и вышел на пенсию ещё до того, как получил официальную геройскую лицензию. И он же стал учителем в академии «UA», которую закончил годами ранее вместе с однокурсниками.       Обучать юных героев было до одури приятно: слушать о чужих целях, их стремлениях и желаниях, помогать осуществить мечты — и после наблюдать, как дети становятся старше, меняются, спасают людей и умирают сами. Часто он посещал их могилы, знал любимые цветы каждого, принося розы и лилии, тюльпаны и пионы к искусственным вазам, приваренным к плитам.       Лёжа на кровати больничной койки Изуку спрашивал самого себя: как много цветов будет на его могиле? Уверенность в том, что каждый его бывший одноклассник — из тех, кто остался в живых, а их не столь много — точно принесет по букету, удивительно сильна. Будь Каччан рядом, точно бы приволок грузовик красных гербер, таких любимых.       Потому зелёные, потускневшие глаза закрывались с улыбкою — искренне счастливой, полной любви и радости прожитых лет. Изуку грезил увидеть наставника, давно почившего Всемогущего; желал обнять мать, слёгшую годами ранее; хотел вновь сразиться с Динамитом... Остались лишь кроткие мгновения, и...       Он открыл глаза за школьной партой, увидев в своём окружении с два десятка шумных детей в чёрных костюмах, сидящих за партами, и мужчину пред всеми, что со смехом рассказывал им о поступлении в лучшую школу героев, в UA. Разве не Изуку должен стоять там, объяснять детям про жизнь героев?       Вдруг средь всех людей глазам его предстал знакомый, столь родной человек: Каччан. Но отчего то был он неправильным, словно бы растерявшим самого себя. Этот Кацуки кричал громко, позволял сотканным взрывам оглушать класс, который, однако, лишь смеялся — профессиональный герой «Динамит» давно уж подавил в себе бессмысленность хвастовства причудой.       Изуку открыл было рот, но в следующий же миг закрыл его, почувствовал, как губ его коснулась холодная влага. Подняв руку и коснувшись лица, он вдруг осознал, что с носа неспешно стекает кровь, капая на тетрадь становления героем под номером тринадцать. Тёмные зелёные глаза с недоумением осмотрели собственную ладонь в красных тонах, столь чистую и нежную, вовсе не грубую — без единого шрама.       В жизни его часто звучала фраза, что преследовала коллег и семью: «Перед смертью вся жизнь проносится перед глазами». Быть может, то именно оно? Хоть плохо он помнит этот класс, давно уж позабыл его учеников, узнать собственную парту, исписанную чернилами и пожеланиями смерти, оказалось удивительно просто.       В школьные года жестокость его одноклассников вызывала отчуждение, смятение — нынче же она казалась ему чем-то глупым и бессмысленным, до странного смешным. Встав со стула, Изуку ступил к выходу из класса. Никто не сказал и слова, лишь пару одноклассников кинули на него любопытные взгляды.       В конце концов, кто остановит его в собственных предсмертных воспоминаниях?       Добравшись до старого туалета с потрёпанными плитами и кабинками, чьи двери давно сбили хулиганы, Изуку смыл всю кровь и осмотрел своё лицо, столь же чистое, как и его руки. Война забрала всю красость тела, оставив на её месте лишь убогие шрамы, однако были они им очень любимы.       Кожей чувствовалась лёгкость, а душа томилась в спокойствии, утешении юностью. Помнится, некогда у него был рюкзак? К чёрту, он ведь учитель! Покинув территорию школы, Изуку побрёл по улицам, на миг задумавшись, сколько у него времени пред отправкой на небеса?       Или, быть может, это и есть иная сторона жизни, что даёт герою заслуженный отдых и возможность вновь увидеть дорогих ему людей?       Знакомый дом, некогда разрушенный атакой злодея, стоял подобно никогда не обращался пылью. Годы жизни, проведённые по ту сторону двери, вмиг нахлынули с тёплыми воспоминаниями, вызвав странные, не поддающиеся утешению слёзы.       — Изуку, ты в порядке? — спросила его обеспокоенная Инко, едва переступил сын порог дома.       — Да. Так соскучился... — Единственное, что сделал он, это протянул руки к матери и прижал её тело к своему.       На следующий день он не исчез, потому возникла мысль: неужели жизнь дарует возможность увидеть не только мать, но и наставника? Однако отыскать его будет не столь просто — лучший герой прекращает движение лишь ради спасения граждан, а значит Изуку должен попасть в опасную ситуацию!       Помнится, были в юности мгновения, когда злодей — он уж помнит, то была грязь — схватил его и попытался убить. Почему-то нынче тот человек не вызывал к себе страха, лишь смущение. Виновна ли жизнь, показавшая сотню безумных злодеев, насильников и революционеров, грезящих переменами? Точно, истина такова.       Знакомый туннель встретил Изуку грязью и удушьем, гранью со смертью и секундным спасением. Фигура Всемогущего величественно отбрасывала тень на его тело. Не смея отступать, он улыбнулся, с любовью поглядывая на своего ныне спасителя и пожизненно наставника.       — Спасибо! — воскликнул Изуку, гордо выпрямив спину, вовсе позабыв о том, что мгновение назад его душили до потери сознания. — За всё, что вы для меня сделали! Спасибо!       Всемогущий лишь широко улыбнулся, поднял палец ввысь и сделал прыжок к небу, скрываясь за домами и улицами от мальчишки, что сердцем чувствовал блаженный конец собственной жизни.       На этом всё. Изуку подошёл к холодной стене, присел и закрыл глаза, позволив себе вдохнуть тёплого воздуха. Стал он ждать, ждать, ждать... ждать?       Пришло осознание, следом и замешательство: что дальше? Разве не должен он просто... исчезнуть?       Вопрос томился сначала день, после второй, за ним и третий. Проснувшись в доме матери в тринадцатый раз, Изуку вдруг понял, что он жив — но это ведь невозможно! Он умер, точно погиб! Его должны были похоронить с остальными! Отчего тогда он вновь обратился своей молодостью?       Изуку всё ждал. Миновал месяц, навязчиво отступил второй. На календаре, гвоздем прибитым к двери спальни, отмеченный красной ручкой день, подписанный датой вступительного экзамена UA, оказался далеко позади — он всё продолжал ждать.       — Изуку, глянь! — обратилась к нему мать, с улыбкою показывая на телевизор. — Кацуки победил на спортивном фестивале!       Кивая, он с удивлением осознал, что прошёл уже год — год, которого не должно существовать. Одно время к нему приходила мысль: что, если вся его жизнь в роли героя и учителя — лишь сплошной сон, и по настоящему он никогда не становился собой, вовсе не спасал людей? Однако же нет! За просмотром спортивного фестиваля в разуме мелькали знакомые лица — никакие сны не способны столь подробно предсказать будущее.       Не означает ли это, что сама судьба наградила его возможностью, шансом исправить ошибки прошлого? И явись оно так, Изуку не станет понапрасну отказываться от возможности спасти тех, кого он потерял — Шигараки Томуру.       К сожалению, вступительный экзамен в UA остался позади, потому пришлось искать альтернативы: Шикецу поддерживает систему переводов! Можно отучиться на первом курсе любого иного учебного заведения, а после подать документы, указав желаемое место на героическом курсе.       Стать профессиональным героем без причуды оказалось не столь сложно, как казалось раньше. Почему мир так яростно кричал, что это невозможно? Однако разум шептал, навязчиво подсказал: тому благодать прошлые годы, давшие опыт и знания настоящего, истинного устройства героической деятельности, которые он без стеснения использовал. Помог и нескольким ребятам с общеобразовательного курса.       Не имея за спиной сил Всемогущего, без Один За Всех втягивать себя в бездумные бои Изуку не решился — испугался, потому часто прибегал к речам и разговорам, убеждениям и стратегиям. Удобно, когда разум знает о человеке то, что не знает даже сам он. Найти общий язык с Шигараки Томурой оказалось возможным, в особенности после того, как злодей отправил ему приглашения в друзья с основного аккаунта ряда видеоигр, куда более интересных, чем думалось изначально. Изуку даже начал замечать игровой жаргон из собственных уст:       — Тенко, свапни мид. Буду тебя ганговать.       С лицензией героя в кармане, с геймпадом в руках, день от дня он призывал друга к играм, отбирая у него время на убийства и грабежи. И не стало ему удивлением, что настало время, когда Все За Одного, учитель и истинный лидер всего злодейского мира, разочаровался в своем преемнике, от того поставил тому выбор: подчинение или видеоигры.       Шимура Тенко, держа на руках лишь телефон и парочку приставок, оказался на пороге однокомнатной квартиры Изуку и лишь спросил:       — Перекантуюсь у тебя? — он отказался подчиняться собственному учителю, выбрал играть вместе с героем в глупые игры за фальшивых, ненастоящих персонажей.       И эта грубая, полная глупостями жизнь нравилась им обоим. Тенко жесток на словах, ядовит разумом, но весел душою — точно Кацуки, и с такими людьми находить связь Изуку умел. Он делал всё возможное, чтобы их общая квартира не обратилась хаосом — и именно это оказалось самым сложным, так нежданно!       В один момент Изуку спросил, не хочет ли Шимура попробовать себя в роли героя. Удивительно, но уже спустя пару месяцев он сдал экзамен на получение лицензии для использования причуды через Комиссию и стал носить имя: Пепельный герой: «Даст».       Но жизнь эта продлилась короче предыдущей: на одной из их миссий произошла облава. Пройдя ложный путь по следам торговцев триггером, они легли на ладони западни злодеев, попались в чужие кандалы. Даст сумел сбежать, нашёл спасение в бегстве и вмиг вызвал подкрепление. Когда оно прибыло, Изуку уже был мертв.       Нож пронзил его глотку. Задыхаться в собственной крови до безумия больно — намного, намного хуже гибели в тёплой кровати от старости! Изуку тяжело дышал, смотрел на грязную парту пред его мутными глазами, после встал и, позабыв о рюкзаке, побрёл по коридорам, пошатываясь и находя опору в стене.       Рукою придерживая собственное горло, полными страха глазами он осмотрел знакомую школу Альдера и чёрную форму на теле. Гибель вновь привела его за парту.       Часы проведя на крыше здание, поглядывая на уходящее за горизонт солнце, Изуку сумел отыскать мысль: хоть смерть пришла с болью, сама жизнь была ему прекрасной, по настоящему счастливой и свободной — даже лучше первой! От него ничего не требовали, вовсе не призывали стать спасителем для каждого — видели в нём не более, чем дорогого товарища! Старые друзья с UA считали его коллегой, Томура — братом, а Всемогущий видел в нём достойного героя.       Изуку уже исправил ошибки: спас Ночноглаза, предотвратил создание ному, осудил Старателя, вернул Курогири собственный разум, помог Ястребу стать председателем Комиссии и воссоединил Даби с братьями и сестрой! Разве же он что-то забыл? Быть может, ему нужно спасти кого-то ещё? Иначе зачем мир вновь дал ему столь нежеланный шанс?!       Нежданно вспомнилась девушка: Химико Тога. Помнится, Урарака отчаянно хотела спасти злодейку, однако же провалилась. Что с ней стало во второй жизни Изуку не знает, ведь в войне он участвовал лишь как анонимный информационный посредник и на передовую, где находились студенты UA, напросто не вышел.       Неужели она — второстепенный квест, от которого зависел выход на счастливую концовку?! Покидая территорию школы, Изуку поймал себя на мысли, что ему стоило меньше играть в видеоигры с Тенко.       Третья жизнь стала провалом: спасти двух злодеев, не имея за спиной причуды, оказалось невозможно. Так началась четвёртая попытка, ставшая воплощением лицемерия и обмана. Всемогущий, столь добрый и прекрасный герой, попался на его недосказанность — на ложь Изуку, подстроевшего их знакомство и передачу причуды. Девятый обладатель Один За Всех остановил войну до того, как она погубила тысячи жизней, забрав с собою двух ключевых членов Лиги Злодеев.       Пятая смерть настигла нежданно: в миг, когда Все За Одного вновь пал и Изуку лишился причуды, потерял он и свое сердце.       Седьмая жизнь предложила ему стать студентом курса поддержки без причуды — работать с Хацумэ Мэй оказалось до безумия интересно, почему он не делал этого раньше? Даже веселее, чем бытие героем!       Девятая жизнь смешала в себе должность героя и политика. Убедить Ястреба свернуть Комиссию Героев и перестроить общества было не столь просто, как казалось — однако возможно! Жаль, что и самого Изуку свергли, сочли новым Председателем и тираном. Он искренне не понимал, почему Кейго предал его! Почему...       С двенадцатой смертью пришла навязчивая мысль, вставшая удушающим комом в глубине сердца: точно ли настанет конец его жизни? Кого Изуку разозлил до гнетущей одури, что он заставляет его вновь и вновь тщетно пытаться исправить свои и чужие ошибки?!       Чёрные, растерявшие краски глаза уставились на столь же тёмные пожелания гибели на его парте. Изуку уж не помнит, кто их писал — но отчаянно хочет прокричать тому человеку, что смерть не помогает! Гнев и раздражение, смятение и паника, столь безумный, не видящий граней страх заставил тело биться в истерике, а руки, утерявшие контроль, перевернули парту, привлекая внимание всего класса и Каччана.       Каччан... какой родитель даст своему сыну столь глупое имя?       Эту жизнь Изуку провёл за белыми стенами психиатрической больницы. Оказалось, что рассудок, запутавшись в собственных чувствах, едва не убил нескольких одноклассников. Наверное, это была ошибка — бить ударами, нацеленными на способных дать отпор врагов? Думается, должно быть стыдно, но... какая разница? Они ведь всё забудут, едва Изуку откусит собственный язык и захлебнётся в крови, не имея возможности выплюнуть её — виновна тому стянутая на губах ткань.       Первое, что сделал Изуку, когда началась его тринадцатая жизнь: посмотрел на Каччана. Великолепный герой прошлого или будущего, спасший сотню жизней. И человек этот до лёгкости способный, вовсе не нуждается он в чужой помощи — по этой причине кроме первой жизни они не пересекались в чем-то большем, нежели лёгком приветствии на заседаниях о планах геройской индустрии.       Каччан не нуждался в помощи такого человека, как Изуку. Однако сам Изуку больше не желает никому помогать — потому, взяв себе имя «Деку», он обращается ему врагом, лидером Лиги Злодеев и продвигает «Динамита» на позицию первого героя Японии в его жалкие девятнадцать, сместив Всемогущего, так и не передавшего никому свою причуду.       В те короткие мгновения, отдающие болью и отчаянием, Каччан душил своего друга детства, задаваясь лишь одним вопросом: отчего этот глупый, слабый и столь несчастный человек, Деку, улыбался безмерно счастливой улыбкою?       Полная раздражением улыбка растянулась на лице Изуку с новым вздохом — не помогло.       Он вновь вдыхал тёплый школьный воздух, видел пред глазами расплывающийся класс и, сбегая, вытирал нескончаемые слёзы. Пятнадцатая жизнь породила безумную мысль, прежде невозможную и чужую: попросить спасения. Проникнуть в UA легко. Сотню лет назад он был здесь учителем и клеймом отпечатанные в его создании воспоминания провели через доступные лишь единому директору пути.       Помнится, в одной жизни он сместил Незу, став новой властью школы героев.       — Кто ты? — держа в лапе чашку чая спросил Незу голосом, полным наигранного спокойствия.       — Спаси меня, учитель.       Незу дёргал усами, навострёнными ушами слушал спутанные фрагменты чужой истории, кивал и старался не сводить взгляда с бледного лица, казалось, умирающего с каждым сказанным словом — хоть и держал лапу под столом, готовясь в любой момент уничтожить нежданного нарушителя.       Потребовалось несколько месяцев, чтобы убедить крысу в истинности невозможной жизни. С его воспоминаниями уничтожить Лигу Злодеев, убить каждого из них, не составило труда. Собственными глазами увидев возможности проклятого человека, Незу вздохнул, поверил, дал слово сделать всё возможное — убить.       Тщетно. Незу использовал тысячи методов — не самых гуманных, но кому не плевать? Однако шестнадцатая жизнь всё же наступила. Изуку снова дал шанс директору. После ещё раз. Потом вновь...       — Это мы уже делали, — сказал Изуку, прочитав очередной план.       — Надо же, — вздохнул Незу и передал ещё один документ. — Тогда, что насчёт этого?       — Делали.       Директор ненадолго стих, позволил стуку часов на стене заглушить их мысли.       — Значит... на этом всё? — чуть склонив голову спросил Изуку.       — Да. Боюсь, всё. Надеюсь, ты найдешь свою смерть.       Ступая прочь с главного корпуса академии UA, Изуку наткнулся странного, похожего на бездомного героя — Айзаву Шота, что нежданно обратился к нему:       — С какого ты класса?       — Я не студент, — покачал головою с растрёпанными отросшими волосами Изуку, — не герой.       Более в столь родные, но вровень чужие земли он приходить не желал, не видел смысла. Однако знание велико; прошлые три жизни с директором навязчиво подсказывали, что крыса не отступит, приставит к нему слежку и будет наблюдать за каждым шагом.       Решение проблемы настигло довольно скоро: убить себя и начать всё сначала — заставить Незу позабыть о своём ученике.       Первое пришедшее в разум здание стало ему одноразовым спасением. Поднявшись по ступеням и присев на край крыши, Изуку позволил ногам ласкаться о ветер, покачивая ими из стороны в сторону. Уставшим глазам дал волю узреть прекрасный вид: неспешно уходящее за горизонт солнце в ласках розового неба. Невзначай он услыхал, как прозвенел последний на эту жизнь звонок и в следующее же мгновение толпы детей поспешили на выход, желая поскорее вернуться домой.       Изуку тоже возжелал вернуться в собственный дом по ту сторону мира, потому позволил телу со звучным хрустом рухнуть к земле. Однако пал он не столь удобно, как хотелось бы — пришлось слушать раздражающие крики школьников, ощущать на себе вспышки камер.       Приметив дрожащий взгляд Каччана, полного нескончаемым сожалением, Изуку почувствовал собственное замешательство. Почему Каччан грустит? Он ведь великий герой, а герои должны улыбаться! Или он ещё не стал героем? Точно, не стал... И если глупая ошибка будет виновностью тому, что «Динамит» не заявит о себе, Изуку точно разочаруется. Прекрати так смотреть, Каччан, не разочаровывай смерть своим жалким видом!       Когда он вновь открыл глаза, Каччан кричал сквозь его привычную, острую улыбку — таким он нравится Изуку куда больше.       На свою двадцатую жизнь он ступил в место, которое прежде сам обратил огню: Геройскую Комиссию. Председатель с интересом выслушала его несчастье, протянула контракт и предложила лишённую человечности сделку.       Заявил он смело: это была самая тяжёлая, изнуряющая болью жизнь, после той, в которой его поймал сошедший с ума злодей, желающий растянуть чужие крики на несколько месяцев.       И столь же смело Изуку признал: это была самая полезная для него жизнь, давшая куда больше знаний, нежеле за годы, проведенное с Незу. Директор, он... ограничивал себя — ограничивал и Изуку, считая эксперименты на живых чем-то личным. Увы, Изуку чужой слушать перестал.       Председатель же видела в нём нечто интересное, невозможно полезное — от того проявляла странную, но существенную заботу. После сотен операций и препаратов в его венах, уподобленных огню, она всегда приносила вкусное — даже если после него тянуло блевать; всегда спрашивала о самочувствии, не болит ли голова — всё тело изнывало от порезов и жара; покупала лишь ту одежду, которую Изуку заранее одобрил — хоть каждый из руководства осуждал странные футболки с символикой штанов или обуви.       Изуку знал, что Комиссия доведёт его до страшной смерти. Он был не против, улыбался и смеялся в уверенные лица.       Позволил Председателю обучить его танцам, после и сам стал протягивать руку, истерзанную шрамами, в лёгком приглашении. Она с удовольствием соглашалась, возвышалась над ним и ступала в такт мелодии, исполняя мужскую партию.       В отличие от Незу, столь алчная женщина сделает всё ради собственной политической выгоды, потому, наплевав на страдания и бескрайнюю боль, она видела лишь выиграш со ставки. Изуку же, грезящий лишь смертью, ступал ей навстречу, протягивая шею холодной гильотине.       Удобные каждому отношения дали достаточные результаты. Председатель заполучила сотканное из его тела оружие, способное обращать причуды вспять — избавляться от них. Изуку же узнал ответ, который отчаянно искал: никакая это не возможность, вовсе не проклятие судьбы. Лишь причуда. Собственная, столь мерзкая, до тошноты отвратная причуда!       На следующий день его сердце остановилось. Председатель, прекрасная женщина, подарившая ощущение собственного существования и причинившая безграничные страдания, больше его не знает. Жаль. Изуку бы с удовольствием вновь пустился с ней в весёлый пляс, рассматривая синяки и укусы на своей разорванной плоти.       В ночной глуши танцевать пришлось одному. Злодеи яростно отказывались, из раза в раз пытались направить на него орудия и причуды. С разочарованием на сердце и наигранными вздохами, Изуку подарил блаженную смерть каждому. Выяснилось, что мертвецы двигать ногами в такт музыке не умеют. Почему он думал иначе?       Неподходящее прозвище «Экклезиаст», данное ему следователями, стало новым именем. Злодей без планов и стратегий, целей и желаний, действующий одним днём, казалось искренне уверенный в своём бессмертии. Никогда он не уворачивался от пуль, со смехом принимал удары ножей и кулаков — однако раз за разом выходил с поля боя живым, возвращался в переулки спустя жалкие несколько дней, чуть прихрамывая.       Экклезиаст стал воплощением безумия для немногих глупцов, решивших с ним заговорить: речи его не поддавались нравственности, а наивное желание подавить злодея приводило лишь к насмешкам, явно выраженным парнем в каждом его жесте и движении.       В отделении полиции города Мусутафу горел свет даже средь густой ночи. Порой звучали оттуда громкие голоса:       — Я тебе говорю, Ластик, он над нами смеётся! — гневно заявил детектив Цукаучи, выпивая чашу крепкого кофе.       — Ты просто злишься, что из-за него тебе дают сверхурочные, — пожал плечами герой, перебирая стопку отсчётов на имя Экклезиаста.       — Легко тебе говорить... Пару минут — и ты уже на смене, никакой тебе бюрократии.       Айзава Шота, «Сотриголова», лишь усмехнулся, демонстративно кивнув. Цукаучи указал ему на дверь и сказал, чтоб до конца патруля он не возвращался.       Нельзя уж сказать, что герой был против: отрадно сбежать от бумаг, не видеть поднятые дела о смертях в документах, данных ему для чтения. Ночной воздух куда прекраснее застойного кабинетного — Сотриголова всегда предпочитал действовать в ласках тени. Не желал он чувствовать вспышки камер и слушать нескончаемые вопросы глупцов.       Столь простой характер привёл его в подпольный, скрытый от глаз сторонних лиц героизм. И ночь указала ему путь к Экклезиасту, сидящему высоко на крыше и позволяющему своим ногам покачиваться в такт ветру.       — Шота! — воскликнул злодей высоким, явно детским голосом. — Надо же, точно Шота! Я так давно тебя не видел!       — Мы знакомы? — ухватившись за орудие спросил герой тоном, полным фальшивого спокойствия.       — Да! — поднявшись с места, Экклезиаст чуть покачивался, казалось, в ритм несуществующей мелодии. — Или... нет? А это важно?       — Важно.       — Тогда... — злодей задумчиво коснулся своего затылка кучерявых, зеленоватых волос, отросших до лопаток. — Хочу танцевать. Шота, ты умеешь в вальс?       На миг Айзава замер, искренне опешил и с недоумением уставился на чужое лицо, сжав хватку на своём шарфе. Прежде он никогда не встречался с Экклезиастом, лишь слышал мимо уст ходящие слухи, неясные и полные противоречий. Одни говорили, что злодей этот игрив, подобен юнцу на детской площадке; другие же доказывали, что парень жесток, избивает врагов до криков и забвения; нашлись и те, кто считали Экклезиаста утерявшим рассудок безумцем, прыгающим с крыши на крышу столь же легко, как с темы на тему.       Экклезиаст отнюдь не пытался скрыть свою личность, позволял разглядеть его бледную кожу, укрытую шрамами; веснушки, сокрытые тяжестью лёгшими синяками; сухие губы, растянутые в наигранной улыбке. И глаза — столь чёрные, туманные, уподобленные глубинной бездне, давно не видевшей света. Дрожь прошлась по телу Айзавы, едва он всмотрелся в чужой мрак — это не взгляд ребёнка, точно повидавшего жестокость мира человека.       Герой возжелал подступить, обнять юнца и спросить, возможно ли его спасти — от иных злодеев, самого себя? Сознание же настойчиво просит помнить о десятках преступлений, совершенных человеком пред его глазами. Экклезиаст приходит лишь в те моменты, когда этого никто уж не ждёт, и смеётся столь звонко, что на душе начинает томиться страх. Злодей позволяет себе ступать с развязанными руками — но отчего-то никто не посмел убить ребенка, гневавшего всё подполье свыше нескольких раз!       — Шота, — посмеиваясь перебивает мысли героя Экклезиаст. — Ну так что? Умеешь танцевать?       — Да.       — Замечательно!       Искренняя улыбка укрыла собою лицо злодея, стуком ботинок о бетонную крышу он подступил к герою, вовсе не видя в нём врага. Под светом луны Экклезиаст протянул свою грубую, немного грязную ладонь — Айзава отпускает орудие, позволяет себе один танец, исполняя мужскую часть вальса и считывая чужое тело.       — Кто научил тебя женской партии?       — Она.       — «Она»?       Экклезиаст двигался удивительно плавно, подстраивался под чуть неумелые шаги героя, держась его плеча ладонью, и рукою направляя чужую кисть.       — Она. Единственная, кто смогла мне помочь.       — Помочь?       — Помочь убить меня, — уверенно заявил Экклезиаст и вдруг остановил шаги, привстал на носочки и грудью коснулся чужого тела. Сквозь нежную улыбку пробирались столь тихие слова, что Айзаве пришлось подставить ухо чужим устам:        — Знаешь, а ведь крыса старался, даже убедил тебя отключить мою причуду... Я всё равно жив. Ты убил меня, Шота, но я проснулся!       — Я тебя не убивал.       — Да... И впрямь! Ты не смог. Но наблюдать за твоими сомнениями было так весело! Ты так не хотел становится убийцей ребенка, даже если я давно уж вырос! — злодей звонко рассмеялся, восстановил танец и позволил ночи направить их шаги к бездне, на край крыши. — И мне мало! Так мало!       За краткое мгновение опора под телом Айзавы отступила. С бранностью слов и страхом в глазах пришло осознание: Экклезиаст привёл их к падению, виною собственного эгоизма возжелал погубить и героя. Сколь он не пытался хватиться за шарф — тщетно. Злодей с теплотой сжал его плечи в собственных объятиях, с улыбкою вторил:       — Наблюдать за твоим отчаянием было так весело! Дай мне ещё раз, ещё хоть раз увидеть тебя таким!       Вглядываясь в чужие глаза, отданные тьме, Айзава с желаемым для ребенка отчаянием признал: слух, твердящий о безумстве Экклезиаста, истинно правдив — злодей лишился рассудка.       Слова и жесты, прекрасные красные глаза Шоты казались ему подобно гербесам. Сидя за школьной партой, рука водила чернилами по кисти, ручкой вдавливая плоть и вырисовывая цифру двадцать пять.       Злодейство оказалось куда интереснее, чем бытие героем: никаких ограничений и приказов начальства, конституция обратилась полезной ножкой развалившегося стола его заброшенной квартиры. Напиваться до утра с Мускулом, поджигать агенство Старателя вместе с Даби, охотиться на героев с Тогой и даже играть с Томурой — так весело!       Никогда прежде им не думалось, что Шигараки любит видеоигры!       Герои раз за разом убивали злодея, заклеймившего себя «Деку»; он улыбался каждому.       Злодейство надоело уже на тридцатой смерти. Героизм же... Стремление спасать людей пало десяток жизней тому назад. Слишком часто он ввязывался к вычурным телам в странных костюмах, похожих на шутовские. К сорок пятой жизни дочерние профессии стали казаться слишком однотипными: лингвист, переводчик, археолог, бизнесмен, даже состоял в агентстве общественной безопасности! Будучи сценаристом он получил Оскар за самый пугающе реалистичный фильм — единственным применением статуэтки стала роль опоры для сломанной кровати.       Умирать в заграничных странах казалось мнимым разнообразием, наскучившим относительно быстро. Виною тому мысль: Япония удобна, ведь средняя школа Альдера, столь проклятое место, расположена именно здесь.       На свою девяносто девятую жизнь зародилось желание купить торт. Милая девушка, продавшая ему свечи, с грустью призналась, что её собственная бабушка умерла на седьмом десятке. Неужели она подумала, что мальчишка покупает свечи своей бабушке?       На холодном, мокром полу, телом ощущая касания сотни красных гербесов, украденных сегодняшним утром, он задувал свечи — с первого раза не получилось.       Торт оказался с птичьим молоком — странный вкус. Цветы на полу завязи спустя два дня. Оказалось, что хранить их в грязном помещении без воды — идея не столь хорошая.       Убираться желания особо не было. Схватившись за пистолет и засунув ствол в собственную глотку, палец нажал на курок. Вновь отыскать заброшенную квартиру оказалось привычно просто. Цветов больше нет, как и его крови на полу. Удобно.       Юбилейная жизнь, ступившая на отметку трёх цифр, требовала к себе особого отношения, быть может, подарка? Понадобилось несколько дней, чтобы придумать действительно хорошую идею: обеспечить себе будущее — могилу!       В ночи красть лопату, вызвав сигнализацию, ему понравилось. Но убегать от охранника, бегающего за ним с дубинкой по кладбищу, наскучило довольно быстро.       — Бита! — заявил старый охранник скидывая карты пикового туза и бубнового короля.       — Опять проиграл! Старый, ты точно шулер! — смех звучал его устами.       Охранник кладбища оказался хорошим человеком, добродушным, но вровень мудрым дедом — вредить ему отчего-то не хотелось. Со вздохом принято было решением купить участок земли за деньги, которых, однако, у него нет.       Пришлось поработать. Не легально, конечно нет: продать незначительную информацию на героя вне топа по относительно заниженной цене, ведь к юному внешне парню, нежданно давшему о себе знать, не имелось доверия средь злодеев и линчевателей переулков.       — Как тебя звать то? — спросил злодей, пересчитывая наличные, а после протягивая их юнцу.       — Меня? — переспросил он, чуть качнув зелёными кудрями.       — Псевдоним твой! Ещё скажи, что собрался своё настоящее имя использовать! Если уж решил стать брокером, делай работу как положено и придумай фальшивое имя!       — Просто возьму своё, — пожав плечами, он сунул купюры в рюкзак и развернулся, желая покинуть грязный, полный вони и гнили переулок. — Запомни меня как лучшего брокера этой жизни! Звать меня... — игривость тела замерла, шутливый говор отступил, сменившись лёгким замешательством, — ...я забыл.       — Да шутишь!       — Нет! Как меня зовут?! — глаза метались по сторонам, палец потянулся ко рту.       — Ну... тебе прям своё нужно?       — Конечно! Что мне тогда на могиле оставить?!       Давящее раздражение клубилось на сердце, зубы кусали кривые ногти, а ноги кружили на месте, оставляя под собой лёгкий след пыли. В мгновение забыты были мысли о незнакомом злодее, купившем информацию — переулок тоже оказался брошен, лишь одно вновь и вновь крутилось в его голове: столь простое, бессмысленное, но необходимое имя.       Быть может, получится вспомнить чуть позже? Минует пару дней, сознание чуть отдохнёт, невзначай даст о себе знать имя... имя... имя! Могильная плита не может пустовать, он обязан выгравировать буквы, одну за другой, а рядом поставить дату смерти и рождения!       Дату рождения? Дышать становилось тяжко, казалось, сердце готово разразиться смехом — или вновь остановиться, есть ли разница?       Держа ладонью чуть ржавый нож, найденный на старом, полном мусора пляже, лезвие он тянул к каменной плите, стоявшей грузом на вскопанной земле. Сделать не смог и единого резца: имя ли, собственное рождение — утеряны, забыты, оказались убиты сотней смертей.       Нож более не имел смысла, лопата отброшена к остальным могилам кладбища по вине собственной бесполезности.       Оставалось ли отдаться чувствам, эхом разнести их по мертвой земле — одинокой и безмерно тихой. Никто не прикажет стихнуть, некому: охранник в столь позднее время спит. Потому слезы ли, веселье, быть может, не видящих граней смех с ветром ступит по кладбищу, быть может, настигнет давно почивших мертвецов.       Но сколь долго бы он не смеялся, не царапал лицо и руки, вспомнить не сумел. Обязан, точно должен, иначе смерть никогда не протянет руку человеку, не сумевшему возвести собственную могилу.