Боль, которую я выбираю

Воздух в баре был густым и неподвижным, пахшим старым деревом, дорогим виски и тишиной. Последние лучи адского заката, пробивавшиеся сквозь витражные стекла, рисовали на полированной стойке длинные пыльные полосы. Энджел Даст, обычно неспособный усидеть на месте дольше пяти секунд, сегодня замер, уткнувшись в экран телефона. Но его внимание было не там. Оно было приковано к фигуре за стойкой. Хаск двигался иначе. Обычно его движения были отточенными, плавными, полными уставшей грации. Сейчас в них проскальзывала неестественная скованность, словно каждое действие требовало от него невероятных усилий. Когда он потянулся за бутылкой, его спина резко дёрнулась, а на обычно невозмутимом лице на мгновение исказилась гримаса сдерживаемой боли. Раздался приглушённый стук — одно из его крыльев, бессильно дрогнув, болезненно провисло, нарушив свою идеальную симметрию. Энджел отложил телефон. Его игривость мгновенно угасла, уступив место чему-то острому и настороженному. Он бесшумно подошёл к стойке, его глаза внимательно изучали спину бармена. — Давай, признайся, пушистик. Ты сегодня похож на раненого медведя, которого потревожили во время спячки, — его голос прозвучал тише обычного, без привычной кокетливой нотки. Хаск лишь мрачно хмыкнул, отставляя в сторону бокал. — Ничего. Просто возраст. Не переживай, Эндж. Но Энджел уже обходил стойку, его шаги были необычно осторожными. Он видел неестественный изгиб у основания мощного крыла, распухший, отливающий синевой участок. — Ох, милый... Это выглядит серьёзно, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он осторожно, почти благоговейно, протянул руку, но не прикоснулся, давая Хаску выбор. Тот замер, его плечи напряглись. Казалось, он колебался между желанием выгнать навязчивого паука и отчаянной потребностью в том, чтобы эта боль наконец прекратилась. Боль, которую он пытался игнорировать весь день. В конце концов, он сдался, тихо проскрипев: — Полез разнимать двух придурков. Один из них решил, что моё крыло — это идеальная ручка, чтобы повиснуть. — И ты просто терпел всё это время? — в голосе Энджела смешались укор и что-то похожее на восхищение. Он исчез, чтобы через мгновение вернуться с небольшой аптечкой и пузырьком с маслом, источавшим тёплый, древесно-бальзамический аромат. — Садись. Доверься мне. Хаск, с тяжёлым вздохом, опустился на стул, повернувшись спиной. Его крылья, обычно гордо расправленные или аккуратно сложенные, сейчас казались уязвимыми и хрупкими. Энджел налил масло на свои ладони, согревая его. Первое прикосновение его пальцев к напряжённым мышцам у основания крыла заставило Хаска резко вздрогнуть. Его спина стала твёрдой, как сталь, каждый мускул кричал о привычке к самозащите. Но Энджел не отступил. Его руки — все четыре — начали свою работу. Первые две ладони легли на зажатые плечи, согревая их, а две другие — с невероятной нежностью поддерживали повреждённое крыло, принимая на себя его вес. Его пальцы, на удивление сильные и знающие, начали медленно, почти медитативно, разминать затвердевшие узлы, двигаясь по кругу, втирая тёплое масло. Прикосновение было одновременно настойчивым и бережным, чтобы не причинить новую боль. — Расслабься... — его шёпот был тёплым и густым, как сам воздух в баре. — Всё хорошо. Я здесь. И под этим натиском терпения и странной, тихой заботы, крепость Хаска начала рушиться. Мускулы, годами ковавшие броню вокруг его сердца, понемногу сдавались. Глубокий, бессознательный вздох вырвался из его груди, и голова бессильно склонилась вперёд. Никто... никто не прикасался к нему так с тех пор, как он пал. Никто не видел его слабость. Никто не предлагал помощь, не требуя ничего взамен. — Зачем ты это делаешь? — его голос прозвучал хрипло, почти срываясь, нарушая заговорщическую тишину, что опустилась на них. Энджел на секунду замер, его пальцы на мгновение застыли на тёплой коже. — А почему бы и нет? — его ответ был тихим, лишённым всякого пафоса. — Ты всегда стоишь здесь, за этой стойкой, и «чинишь» нас всех. Например, Чарли с её мечтами... меня. Кто-то же должен починить тебя самого. Его руки возобновили свой труд, теперь сосредоточившись на самом источнике боли — на распухшем суставе, где соединялись крыло и спина. Боль, острая и огненная, начала отступать, растворяясь в нарастающем тепле, которое разливалось по всему его телу, согревая его изнутри. Это было почти невыносимо — эта нежность, эта бескорыстная забота. Она жгла сильнее любой адской муки. — Лучше? — снова прошептал Энджел, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось самого уха Хаска, заставив его снова содрогнуться, но на этот раз — от чего-то совсем иного. Вместо ответа Хаск лишь кивнул, его собственная рука поднялась и на мгновение, с несвойственной ему робостью, прикрыл руку Энджела, лежавшую на его плече. Это был красноречивый, невербальный язык, который значил куда больше, чем любые слова. Да. Спасибо. Не уходи. Энджел закончил, его пальцы в последний раз провели по неповреждённой части спины, лёгкий, успокаивающий жест. Он медленно отступил, давая Хаску пространство. Хаск медленно, будто заново открывая для себя собственное тело, повернулся. Его глаза, обычно полные скепсиса и усталости, теперь были пристальными и бездонными. Он смотрел на Энджела — не на его вызывающий наряд, не на его руки, а прямо в него, в ту уязвимую сущность, что тот обычно так тщательно скрывал. — Спасибо, — произнёс Хаск, и это простое слово, лишённое привычной насмешки, прозвучало как самая сокровенная исповедь. Улыбка, тёплая и настоящая, озарила лицо Энджела. — Всегда пожалуйста, котик, — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула знакомая искорка, но на этот раз она светила мягче. — Просто помни, что теперь ты у меня в долгу. А я, между прочим, очень требовательный кредитор. Хаск не стал отвечать. Он лишь снова повернулся к стойке, и в уголке его рта, в складке, обычно хранившей лишь гримасу недовольства, дрогнула тень улыбки. Тишина, повисшая между ними, была густой и звучной, как старая виниловая пластинка, играющая едва слышную мелодию. Хаск оперся о стойку локтями и смотрел куда-то в пространство перед собой. Его крыло, всё ещё ноющее, но уже без острой боли, лежало сложенным за спиной, словно драгоценный, но повреждённый плащ. Энджел не уходил. Он перегнулся через стойку, его тонкие пальцы водили по краям бокала, оставленным Хаском. — Знаешь, — начал он, став тихим и задумчивым, — я думал, что под всей этой шерстью и ворчанием ты сделан из камня. А оказалось... — он не закончил, лишь многозначительно поднял бровь. Хаск фыркнул, но в этом звуке было лишь усталое признание. — Камни тоже трескаются, паучок. Просто для этого нужно больше времени и правильное давление. — И правильные руки? — тут же парировал Энджел, снова позволяя лёгкой игривости окрасить свои слова. Хаск повернул голову, с прищуром изучая Энджела. Он видел не просто гламурную порнозвезду, чьё изображение мелькало на рекламных плакатах. Он видел того, кто только что своими четырьмя руками прикоснулся к его самой старой боли и не отпрянул. Он видел умные, проницательные глаза, которые видели его — настоящего, без прикрас. — Возможно, — наконец, выдохнул Хаск, и это слово повисло в воздухе, как самая большая уступка, на какую он был способен. Он выпрямился, медленно, осторожно пробуя подвигать плечом. Боль отозвалась глухим эхом, но уже не пронзительным криком. Потянувшись к нижней полке за стойкой, он достал оттуда не бутылку с виски, а небольшую, старую, потертую на углах коробочку. Открыл её. Внутри лежали сушёные лепестки какого-то тёмного цветка, источавшие лёгкий, горьковатый аромат. — Для заваривания, — коротко объяснил он, почувствовав на себе вопросительный взгляд. — Чай. Успокаивает нервы. — Ого, — Энджел присел на стуле, подперев подбородок руками, его взгляд стал тёплым и заинтересованным. — А я думал, твои нервы сделаны из титана и сарказма. — И они тоже требуют обслуживания, — Хаск насыпал лепестков в два небольших ситечка. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он налил в чашки горячей воды из специального краника и поставил одну из них перед Энджелом. Пар поднимался тонкой струйкой, смешиваясь с ароматом масла, всё ещё витавшим в воздухе. Энджел взял чашку обеими руками, как бы согреваясь. Он сделал небольшой глоток. На вкус это было... терпко, сложно, с долгим послевкусием, совсем не сладким, но приятным. — Ничего так, — признал он. — Не сахарная вата, но... с характером. Прямо как кто-то. Они пили чай в тишине. Не в неловкой, а в той спокойной, комфортной тишине, которая возможна только между теми, кому не нужно заполнять пустоту словами. Свет в баре приглушился, оставляя их в уютном полумраке. Хаск смотрел на Энджела, наблюдая, как тот осторожно обхватывает чашку, как его длинные ресницы отбрасывают тени на щёки, лишённые сейчас привычного грима. Он видел усталость в уголках его глаз, ту самую, что обычно пряталась за бешеным ритмом и вызывающим поведением. — А тебе? — негромко спросил Хаск, заставляя Энджела встрепенуться. — Кто чинит твои нервы? Вопрос повис в воздухе, неожиданный и прямой. Энджел опустил взгляд, его палец водил по краю чашки. — Обычно... никто, — он попытался улыбнуться, но получилось криво. — Я сам. При помощи громкой музыки, танцев и... всего остального. Это не всегда работает. — Я знаю, — голос Хаска был низким, без осуждения. Энджел поднял на него взгляд. И в этот момент все стены, все защиты, все маски, казалось, окончательно рухнули. — Сегодня... — он сделал паузу, подбирая слова. — Сегодня сработало. Они смотрели друг на друга через стойку, разделявшую их весь этот бесконечный вечер. И в этом взгляде было всё: благодарность, понимание, усталость от одиночества и робкая, едва зародившаяся надежда. Хаск медленно кивнул. — Можешь приходить, — произнёс он, отводя взгляд к своей чашке, словно эта простая фраза далась ему с огромным трудом. — Если... если снова понадобится починить нервы. Чай... всегда в наличии. Улыбка, появившаяся на лице Энджела, была самой настоящей и беззащитной, какую только можно себе представить. — И массаж в придачу? — прошептал он, но уже без намёка, а с тихой, почти боязливой надеждой. Хаск снова фыркнул, но на этот раз звук был почти что ласковым. — Не наглей, паучок. Один сеанс в столетие — мой лимит. Но он не сказал «нет». И Энджел это знал. Он допил свой чай, ощущая, как тёплое спокойствие разливается по всему его телу, куда более действенное, чем любой наркотик.