Тихий мрак

... Постепенно приближающиеся пасмурные сумерки, у коих свет схож с сине-голубой краской, раскрашивали большую залу, где до цвета васильков были стены зелёные. За счёт этого синющего оттенка, льющегося из окна, всё казалось размытым, словно пьяный сон. На тех самых окнах были лёгкие, длинные, полупрозрачные шторы, которые поблескивали на лунном свету, подобно крымскому морю. Два генерала совещаются в этой самой зале. Один из них — главнокомандующий Первой армии, который помимо этого занимал и вторую должность — военного министра. Его собеседник — князь и главнокомандующий Второй армией. Их беседа была очень странной! Мало того, что посреди, практически, ночи, но ещё и в очень, скажем так, неоднозначной манере. — Ты больше не отступишь, по крайней мере сейчас, — вкрадчивый шёпот прозвучал перед лицом главнокомандующего Первой армии. Автором этого тихого, но доводящего до мурашек по коже голоса был командующий Второй армией. Субалтерн Первого. Он держал ладони Первого в замок, слегка поглаживая, но прижимая к стене. Эта атмосфера напрягала и сводила с ума генерала Первой армии. В воздухе витал мучительно-сладкий трепет, будто кто-то размешивал здесь одновременно табак и вишню. — Князь, вы отдаёте себе отчёт?.. — он не успел договорить, ибо этот решительный, но самонадеянный черт, что был у него в подчинении, наступал и исключительно наступал. Похоже, не только в военном деле, но и... здесь. Что значит "наступал", помимо военной стратегии? Вот что: "Черт" закрыл ему, Первому, обзор своей ладонью с перчаточками. Он хотел было приблизиться ещё сильнее за своей главной целью этого совещания, пусть и, казалось бы, некуда уже. Вот только прижатый к стене министр тоже был предприимчивый, так как он успел положить хотя бы пальцы поверх рта с тонкими губами напротив. Пальцами, тоже обернутыми в белые перчатки. Оба ощущали ткань с рук на их лицах. И вновь князь предпринимает смелые действия. Снял перчатку с длинных тонких пальцев главнокомандующего Первой армии и резко, с треском бросив её на пол, как что-то лишнее и раздражающее, начал покрывать поцелуями оголëнную руку министра. Прикосновения тихие, но горячие и влажные; быстрые, но воспринимавшиеся как канонада. Пусть Первый и не видел из-за руки Второго, но он чувствовал. Предательская дрожь прошлась по его телу, особенно по той руке, где параллельно оставались жаркие касания, схожие с ожогами. Ноги стали ватными и еле держались. Слишком необычная реакция для человека, прошедшего множество битв. Но ведь для военных людей пролить кровь за Родину не так страшно, как реагировать на такие ситуации подобным образом, что грозит не самой удачной судьбой? Начиная с этого переломного момента, можно раскрыть тайну их имён: Первый — Михаил Богданович Барклай-де-Толли, Второй — Пётр Иванович Багратион. Багратион внимательно следил за реакцией Барклая. Ему очень нравилось видеть, как тот сдаётся, как возвращается справедливость подчинения. И кто же здесь теперь субалтерн? Кто ещё тут повинуется? Теперь лицо Петра Ивановича украсила улыбка, причём хитрая, довольно зловещая. — Советую закрыть сейчас глазки, — убрав руку с очей министра, прошептал он по-доброму, но и одновременно фальшиво, ибо знал, что сделает следующим. Барклай для начала медленно поморгал, однако, как только он их полностью раскрыл и, не успев что-либо разглядеть, ему вновь пришлось расстаться с даром видения. Словно капральничая... Пришлось, потому что князь Пётр потянулся к губам Барклая за поцелуем. Уверенно и дерзко, не раздумывая и не боясь. Чуть положив ледяную руку на лицо "ненавистного немца", он проходил всё дальше и глубже, сцепляя их языки. Как бы "равнодушная кукла" в виде Михаила Богдановича не бесила и не раздражала тупой тактикой "выжженной земли", а всё равно приятно его трогать. Целовать его князю тоже отрадно, поэтому в ход настойчиво пошли укусы. Лишь на миг Барклай-де-Толли разорвал эту мимолетную страсть, после чего попытавшись отвернуться, уйти. А ведь дальше стены ничего нет! — Весьма не подходящее место... — тихонько и нервно дыша процедил министр своим явно нерусским акцентом. С выступившим румянцем на щеках, видневшимся даже за седыми бакенбардами, он сложил руки на искрившиеся голубым светом эполеты Багратиона. Медленно сместил вниз, к предплечьям, покрытыми тонким тëмно-зелёным сукном мундира... Сжал руки князя, тем самым образовав складочки на рукавах... Интерес. Всё-таки интересно ему изучать. Исследовал не глядя, отвернувши голову в лево, лишь бы он сейчас не видел его смущëнное лицо. А Пётр Иванович всё глядел на пуговицы мундира Барклая. Видел и молчал, прикусив губу и, не отрывая взгляда, выжидал подходящее мгновение. И вот оно настало! Протянул руки к красному воротнику с золотой обшивкой дубовых листьев — в синеве ночи воротничок казался малиновым, даже фиолетовым. Потом его пальцы неосязаемыми шагами прошлись к заветным золотым застёжкам, сверкавшими фиолетово-розовым перламутром. — Не место важно, Михайло Богданыч, — вполголоса промолвил князь Пётр, — важен момент. Момент и только, — вслед за этими словами он быстро начал расстëгивать пуговички. — Вы наглеете, — ответил министр, всё ещё предпринимая попытки его остановить, поскольку понимает, что, как бы не хотелось продолжения, лучше сие события не развивать. — Может быть, — по сути, Багратион подтвердил слова Барклая-де-Толли, хотя в то же время продолжил, — но я считаю, что Вы просто как всегда отступаете и пропускаете всё самое интересное, — язвительно улыбнувшись, он стремительно отстегнул последние пуговки и не забыл снять шнур на поясе. Настолько стремительно, что уже вот-вот дошёл до рубашки и запустил ладони не то что бы под расстёгнутый мундир, но пробиваясь через рубаху. Последовали новые поцелуи, более пылкие и откровенные, вместе с тем краткие и спешные. Белые перчатки нагло и развязно, зато смело и бесстыдно сжимали талию министра, от чего тот вздрагивал. Это означало грань поражения перед самоуверенным Багратионом. Вот только руки под рубашкой доходили аж до рёбер, в связи с этим он судорожно хватался, зажимал, тискал мундир Петра Ивановича, впиваясь ногтями в его окружённую шнуром талию, в рукава. Ноги дрожали, колени непроизвольно сгибались, а тело не слушалось Барклая. Из-за чего-то хотелось и лихорадочно трогать Багратиона, и бессовестных касаний, и порывисто целоваться... Вдруг князь Петр нашёл настоящую золотую жилу: обнаружил и сжал участочек тела, в результате чего министр издал невольный стон, но не до конца, потому как сдержал звук, прикрывшись тыльной стороной кисти. Багратион сделал это ещё раз. Ещё раз, и ещё... — Есть. Теперь я знаю Ваши слабости, — казалось бы, победа наступательной стратегии. А точно ли? —"Кристально ясно, что он хочет меня сломать. Я не дам ему это сделать. И в данной ситуации чтобы выполнить свой план, нужно атаковать его же оружием." — подумал Михаил Богданыч. Сделав такой вывод, военный министр понимал, что если ничего не предпримит, то это будет окончательный провал, поэтому он делает вызов. Притянул лицо князя к себе, поцеловал. От неожиданности Пётр Иванович вытащил руки из-под рубашки Барклая-де-Толли. И он, Барклай, идёт дальше. — "Самоуверенный глупый черт", — рассуждал он, пока проводил утончённой сухой рукой по крутым чёрным кудрям. — Больше так не делай, — произнёс тихим ропотом ему Багратион, хотя это больше было похоже на мурчание. На это Михаил Богданович, как всегда, никак не отреагировал, продолжая гладить по голове и думать о курчавых волосах. Князь зажмурил свои глаза, покрытые чёрными ресницами, будто угольный рисунок. Министр мягко улыбнулся с той самой редкой манере, которую можно увидеть лишь по самым необычным случаям. Это самое уникальное, чего есть вероятность в нём добиться. И у Петра Ивановича это вышло. Как там твердила армия, пусть и не действительно? Багратион будет шевелить, толкать, тащить за собой Барклая¹... Ну, можно сказать, что именно это он и делал. Почти.