Нас уже не исправить

♫ Спрошу себя вновь — 

Было или не было? 

  Не было, Лер. Ничерта у нас не было, и уже не будет. К горлу подкатывает ком размером с баскетбольный мяч, слезы размывают школьный двор. Чувствую себя жалкой. Это вообще возможно?   Сжимаю и разжимаю кулаки — два, три, четыре… шесть, восемь.    Серьезно, он просто промолчал? Ладно бы сказал, мол: «люблю я эту мышь библиотечную, а с тобой — так, по глупости», но… тишина? Реально, я не стою даже пары утешительных слов? Типа там, дело не в тебе, дело во мне? На худой конец, давай останемся друзьями?    Жеееесть.   Время замедляется, течет густым сиропом. Кажется, мой беспонтовый монолог был несколько часов назад — а на деле я даже за ворота школы не вышла, и песня Новиковой не закончилась. Классная, кстати, вещь, надо будет похвалить.    А Лерка-то наверняка спросит, чем закончилась наша история. Черт, в нас все так верили! А он... Окей, я попробовала. И, в отличие от моей самооценки, мир не рухнул.    Слезы собираются в большие капли и выливаются из глаз на щеки. Ой, да пофиг, другие девчонки тоже ревели. Грустно прощаться со школой, с одноклассниками, с учителями.    Какой же он все-таки… Мне в жизни так больно не было. Даже когда родителей взяли в заложники, когда меня на ринге били, когда Наташку похитили — столько жести пережила, все вывозила, а тут… — как там было? — «а эта дрянь так душит».   Короче говоря, в спортзале триста сорок пятой школы козлы водятся не только деревянные, но и человеческие.    Так, может, и черт с ней — с этой любовью? Кому она вообще сдалась, от нее одни проблемы. То ли дело спорт или музыка — все понятно и без драмы. Просто пашешь на результат, достигаешь высот, получаешь признание — медали там, грамоты, стадионные концерты.    А в любви что? Сколько об этом ни пой, чемпионом не станешь.   

***

 

♫ Вдох, выдох — и мы опять играем… 

  — … в дебилов, — шепчу одними губами, уходя с выпускного.    Концерт закончился, кто-то врубил музыку в колонках. Наверное, медляк пошли танцевать. Помню, Белута и Семенов переделывали слова этой песни и ржали как кони. Сейчас их тупая переделка очень в тему, правда, дебил тут один — я.    Останавливаюсь за углом школы, ищу Кулемину глазами. Далеко уйти не могла. Вот че сразу было за ней не пойти, а? Че было не ответить? Что я скажу, если догоню? А если не простит? Я бы не простил... Все. Хватит.    Иногда уметь думать — это проклятие.    Смотрю налево, направо… вот она, идет. Медленно так, даже торжественно.    И мне бы сгрести ее в охапку и унести прочь из этой школы, от всех этих людей — раз от себя унести уже не получится — но я крепко беру ее за руку.    Один шаг, другой, третий — вместе.    А потом над нашими головами гремит праздничный салют. Яркий, громкий, разноцветный. И вроде бы все логично: вечер выпускных, все их запускают, а при этом странно… будто мы герои какой-то мелодрамы. Недешевой, кстати, пиротехника — дорогое удовольствие.    Она поднимает взгляд к небу, из глаз катятся крупные слезы — и мне под землю хочется провалиться. Не, я не дебил. Мудак, причем конченый. А давайте посчитаем, скольких женщин я обидел, пытаясь поступать по-взрослому? И что они все, блин, во мне нашли?    Кулемина неловко шмыгает и вытирает нос рукавом.   — Лен, я…    — Нормально, — перебивает. — Просто со школой грустно прощаться. Последний день, все дела.    Усмехаюсь, киваю. Врет, знаю, но мне даже приятно ее желание держаться — девчонка с характером, волевая, за это и…    — Виктор Михалыч, если вы по старой дружбе до дома решили проводить, то не надо, — рука дергается, я сжимаю чуть крепче.    Мы выходим за ворота школы и еще сильнее замедляем шаг.    — Нет, я не до дома… и не по дружбе, — сбивчивая речь самого бесит. — Я насовсем…    — Насовсем? — она останавливается и выдергивает руку. — До следующего косого взгляда? До момента, когда я опять буду вести себя как малолетка? Это насовсем?    — Леночка…    — Да что Леночка? — уже почти кричит. — Вы даже сейчас по сторонам смотрите! Что? Стыдно со мной связываться?    Заслужил.    Заставляю себя смотреть только на нее, хотя это сложно, почти невыполнимо. Челюсти сжимаются, вслед за ними кулаки. Вижу, как тяжело она дышит, как из глаз катятся злые слезы.    Любого бы за нее разорвал, а в итоге сам причинил самую сильную боль. Браво, Вить.    Один большой шаг вперед — и я сжимаю ее в объятиях.    

***

  — Прости… не уйду… один шанс, — сдавленный шепот летит куда-то мне в волосы.    Не знаю, откуда во мне столько злости. Может, отложенная реакция — компенсация за столь трогательную речь на выпускном.    Первая мысль — оттолкнуть, сказать про его невесту, задеть за живое, но потом… потом в памяти всплывают слова деда. Далекие, с детской площадки, где мы дрались с мальчишкой из соседнего подъезда из-за качелей — «будь мудрее, уступи, это взрослый поступок».    Окей, будем считать, я взрослая. Сама ведь вчера говорила: если он придет, все прощу. Сглатываю последние слезы, обнимаю Степнова в ответ и крепко сцепляю руки за его спиной. Утыкаюсь лицом в грудь. Блин, наверное, разводы от туши останутся на рубашке — сам постирает.    Это объятие не похоже ни на одно из предыдущих. Не радостное — от победы в соревнованиях, не утешительное — после завода, не отчаянное — когда я обнимала, а он отталкивал. Оно какое-то… усталое. Когда ничего другого уже не остается.    Где-то за спиной слышу шаги и голоса, привычно пугаюсь, пытаюсь отстраниться, но крепкие руки не отпускают. Проводит ладонью по волосам, целует в макушку.    — А если это…    — Да хоть Савченко с Борзовой под ручку, — получаю в ответ.    Мои губы расплываются в улыбке. Чувствую, он смеется тоже. Дожили, нам уже и на директора с завучем наплевать.    Летний воздух кажется густым и тяжелым, как перед грозой. Судя по музыке, выпускники не торопятся расходиться, может, будут гулять до утра. Да, я могла бы быть с ними, но ни о чем не жалею.    То, что происходит сейчас, куда важнее любого концерта, любой грамоты или медали. Теперь понимаешь, Кулемина?   Мы стоим долго. Чуть раскачиваемся, будто пытаясь убаюкать друг друга или вытрясти остатки сомнений. Легко провожу пальцами по широкой спине, и он вздрагивает. Интересно, я когда-нибудь смогу заставить его перестать сомневаться?   

***

  — Нам бы поговорить где-нибудь, да?    Стараюсь звучать попроще, а Кулемина все равно замирает. Интересно, я когда-нибудь смогу заставить ее перестать считать каждый разговор последним?    — Да, — кивает. — Но ко мне не получится, у меня дед дома.    — Петр Никанорыч, конечно, будет мне рад…    — Вы с дедом моим поговорить хотели? — она делает крошечный шаг назад.    Я смеюсь и притягиваю ее обратно:  — Нет, нет. Просто он во всем оказался прав, — глажу напряженные плечи. — Но об этом мы с ним в другой раз поболтаем.    — Так… куда пойдем?    В голосе и глазах столько робкой надежды — маленькая, хрупкая. Тебя бы беречь всю жизнь, а не… не вот это все.    В моем случае думать вообще плохо, а думать вслух — еще хуже, но я все равно выдаю:  — Блин, и ко мне сегодня нельзя.    — Ну да, — Кулемина отворачивается к школе. — Там же Светлана Михайловна.     Качаю головой, прикрываю глаза, сжимаю переносицу. Бред сумасшедшего, дешевый бульварный роман. Она думает, я мог бы притащить ее туда, где живу со своей невестой, как… любовницу?    — Лена, она никогда не была у меня дома. И я у нее тоже, — это даже обсуждать противно. — Ко мне приехал брат, остался на ночь. Знакомить вас я пока не готов.    Ее взгляд смягчается, появляется даже подобие улыбки, а я продолжаю думать про себя. Так. Вести ее обратно в школу — бред, приличные кафе уже закрыты, забегаловки и бары отпадают. Не везти же ее… Ну, а какие еще варианты?    — Мы можем поехать на дачу к моим родителям. Там сейчас никого, ехать минут тридцать. Только ничего не подумай…    — А на чем мы поедем? Метро ведь уже закрылось, Виктор Михалыч.    От нетерпения Ленка мне даже закончить не дает, и это вселяет какую-то надежду. Может, если мы оба так сильно этого хотим, то и правда получится разобраться. И, может, уехать подальше от родного района — не такая плохая идея.    Достаю ключ из кармана брюк, нажимаю на кнопку, и одна из машин, стоящих на парковке — моя, понятное дело — приветливо мигает фарами.    — Поехали.   Кладу руку на спину, аккуратно подталкиваю к машине. Ухмыляюсь, наслаждаясь замешательством.     — У вас есть машина?!    — Ну да, — открываю перед Ленкой дверь. — Обычно без дела стоит, а сегодня брата подвозил. Пригодилась.    Обхожу свой «Форд», сажусь на водительское. Кулемина заинтересованно оглядывается, пристегивает ремень. Не скажу, что специально пытаюсь ее впечатлить, но… это, как ни крути, приятно.    — Тебя дед-то не потеряет? — спрашиваю, поворачивая ключ в замке зажигания.    — Он думает, я у Лерки ночую. Так что все путем.    — Лен, — поворачиваюсь к ней. — Если ты не уверена, я могу тебя до дома довести, а поговорим…    — Скажете «в другой раз», я выйду из машины и больше не вернусь, ясно?    Предельно. Отвечать даже не рискую, просто киваю и везу девушку, которая пять минут назад перестала быть моей ученицей, к себе на дачу.    Из колонок звучит музыка, мы молчим первые минут десять. Не от неловкости — хотя и ее хватает — просто сейчас любое слово скажи, и полетят искры. Нужно хоть немного остыть.   Краем глаза замечаю, как она трет руки друг о друга.    — Замерзла? Могу печку включить.    — Нет, все хорошо, правда.    Значит, все-таки переживает. Какое же я чудовище, раз мне приходится такое объяснять?    — Мы только поговорим и ляжем спать. Не бойся, слышишь? Дом большой, комнат много.   — Очень жаль, — отвечает почти неслышно.    Светофор появляется очень вовремя, я вскидываю брови и поворачиваюсь к ней за пояснениями.    — Мне страшно, что мы этими разговорами все испортим, Виктор Михалыч. А на маньяка вы вроде не похожи.    Так, уже легче. Мы трогаемся и еще недолго молчим. Улицы города постепенно сменяются трассой, машин в это время совсем мало — приятно ехать по пустой дороге.    — Лен, тогда… — не могу нормально сформулировать, поэтому тяну, — может, на «ты»? Школа вроде кончилась. Какой я тебе теперь Михалыч?    Выдавливаю ободряющую улыбку. Это кажется мне таким логичным, будто вообще должно было произойти само собой после вручения аттестата.    Но Кулемина почему-то восторгом не блещет:  — А… как?   — Ну, Витя. Виктор, — хмурюсь. — Как больше нравится.    Ругаю себя за резкий тон, но… я же не могу быть ее физруком до конца жизни, правда? Лена ничего не отвечает, и я буквально слышу, как она проговаривает про себя мое имя. Неужели сама никогда не хотела попробовать?    Казалось, самое сложное я сделал, когда пошел за ней, и дальше будет проще, но… стена за стеной, барьер за барьером. Ладно, все выдержим — спортсмены мы или кто?   — Я постараюсь, Вик… Виктор, — знаю, там должно было стоять отчество. — Но к этому нужно привыкнуть.   

***

  Даааа блин. Нам когда-нибудь перестанет быть так неловко?    К обращению на «ты» я привыкну, к тому, что передо мной какой-то другой мужчина — не уверена. Сколько мы с ним знакомы? Года три? А я будто только сегодня начала узнавать его по-настоящему.    Платье и пиджак кажутся такими неуютными, чужими. Да я и сама кажусь себе чужой, если честно. Не знаю, о чем говорить, о чем думать. Тереблю пальцами край дурацкой выпускной ленты.    Он ведет машину так уверенно, плавно. Интересно, давно водит? Почему никогда об этом не рассказывал? Сколько лет его брату? Где его родители? Каким было его детство? Черт. Как можно было общаться с человеком, влюбиться в него по уши и ничего о нем не узнать?    Мне даже стыдно — Степнов-то обо мне знает практически все.    — У тебя… — пытаюсь наверстать упущенное. — Есть брат?    — Ага, — он кивает, не отрываясь от дороги. — Младший. Почти десять лет разница.    — Мой ровесник что ли?    Он усмехается, как будто впервые об этом слышит:  — Ну да. Получается, так.    — Ты никогда не говорил. О нем, о машине, о родителях.    — Да как-то, — пожимает плечами, — повода не было. Ты не спрашивала.    И правда, не спрашивала.    — Блин, мы всегда говорили только обо мне, — я сникаю. — Что ты вообще во мне нашел?    — Шутишь? — он, кажется, вообще не видит проблемы. — Ты лучше всех. Помню, Малахова попросила написать список твоих минусов, так я вообще ни одного назвать не смог. Наплел ерунды про турник.    — Список минусов?    Степнов затихает, мнется, будто решается о чем-то рассказать. В груди маячит дурное предчувствие — пожалею я, что решила переспросить.    — Ну, ладно, — говорит наконец. — Я все время думал… как лучше. Для тебя, для меня, для школы. Это же все неправильно было. Болезнь, наваждение какое-то.    Отворачиваюсь к окну, смотрю на пролетающие мимо елки. Я реально делаю над собой огромное усилие, чтобы промолчать по поводу этой болезни — умоляю, пусть разговор повернет в более приятную сторону.      — Я же все перепробовал. К психологу ходил, менял работу, пытался тебя из головы выбросить — и вообще ничего, — нервный стук по рулю выдает его состояние. — А потом подумал, надо решать проблему кардинально. Жениться. Чтоб наверняка.    — Ага, — тяну. — Кардинально.    По коже пробегает неприятный холодок. Мальчики вроде взрослеют позже, но… не на десять же лет! Проблему. Жениться. Все перепробовал. Он меня для этого позвал на свою дачу?    А ненужная честность все не заканчивается:  — Лена… я хочу, чтобы ты знала, я пытался…    — Решить проблему. Я уже поняла.    На этот раз он замечает мой тон и сложенные на груди руки.    — Вы пытались побыстрее от меня избавиться. Обелить репутацию.    — Это… — переводит на меня удивленный взгляд, хмурит брови. — Лен, все совсем не так.    — А звучит очень даже так, Виктор Михалыч.    Добавляю отчество не специально, хотя внутри даже радуюсь возможности его задеть.    — И снова Виктор Михалыч, — раздраженно бросает он. — Лена, я…    — Ну прости! Каждый может ошибиться.    Надо бы остановиться, а меня уже несет.    — Неужели это вообще так важно? Я всю жизнь к тебе так обращалась, думаешь, можно переключиться за один вечер? Для тебя-то вообще ничего не меняется!    — Не меняется?! — он бьет по рулю ладонью. — Кулемина, ты издеваешься? Мне из школы уйти придется, скорее всего, вообще из профессии. Это меняет все! А ты меня по имени не можешь назвать.     — То есть я все еще порчу твою жизнь? Ты мне это хотел сказать?    — Лена, ты опять все…    — Или чтобы я послушала, сколько всего ты сделал, пока пытался от меня избавиться? Может, еще и пожалеть? Бедненький Витя, пытался излечиться браком?     Не будет этого. Это я бегала за ним, как дура. Это мне он ни слова не сказал, когда я признавалась в любви на выпускном. Это я слушала, что ему дела до меня нет. Кто меня пожалеет?   По лобовому стеклу начинает барабанить дождик, Степнов включает дворники, и они стирают мелкие капли. Мы совершенно друг друга не слышим, и я начинаю думать, что Виктор прав — все это неправильно.    Может, стоит остановиться тут?    Мы с тобою ошибки, нас уже не исправить.     

***

  — Прекрати передергивать, — бросаю, пшикая на стекло омывайкой. — Я просто хотел быть честным в кои-то веки.    — Честным? — Кулемина повышает голос и… смеется. — Вываливать на меня всю эту фигню — честно?    Не понимаю, в какой момент все пошло не так. Мне ведь нужно было объяснить, почему собирался жениться на другой, почему отталкивал, почему вел себя по-мудацки. С чего я должен был начать-то?    — Знаешь… Я вообще жалею, что поехала. Развернуться еще не поздно?     — Погоди! Давай нормально поговорим.    — Наговорились уже, хватит!    Она кричит что-то еще, но слова тонут в визге тормозов.    Машину, стоящую поперек дороги, я замечаю каким-то чудом — толком не понимаю, как остановился. Главное, успел вжать Кулемину в кресло правой рукой.    — Ты в порядке? Не ушиблась?    — Нет, — она цепляется за мою руку. — А ты? Что это вообще…    — Сиди тут. Из машины не выходи.    Всего в паре метров от нас стоит разбитая «Мазда», осколки стекол и обломки бампера разбросаны во всей дороге, а из салона гремит какая-то веселая музычка. Выжимаю аварийку, выхожу на улицу.    Первым делом достаю из багажника аварийный знак и канистру с водой. Отхожу метров на десять назад, устанавливаю треугольник и прижимаю его канистрой, чтобы точно не унесло ветром.    Если из той тачки никто не вышел, значит выходить уже некому. Отличный выпускной у Ленки, нечего сказать. Поругалась с бывшим физруком, сейчас еще последствия жуткой аварии увидит. Надо бы ее побыстрее отсюда увозить, но, блин… вот как уехать, не разобравшись? Вдруг помощь нужна?    Подхожу к «Мазде», заглядываю в салон — никого. Только красные пятна на взорванной подушке безопасности. Хотя крови не так и много, явно не смертельно. Нажимаю красную кнопку на магнитоле, и музыка наконец затихает.    — Слыш, — откуда-то из леса, пошатываясь, выходит мужик. — Ты че по моей тачке шаришься?    Он подходит ближе. На лбу большая ссадина, одет почему-то в свитер и брюки, запах алкоголя чувствуется на расстоянии пары метров. Оглядываюсь — Кулемина, не отрываясь, смотрит на нас через лобовое, следит за каждым шагом. Быстро киваю — мол, все хорошо, не вздумай выходить.    — Ты бы хоть знак аварийный поставил, — бросаю. — Въедет же кто-нибудь.    Пьяный сплевывает на землю, неприятно скалится.    — Тебе больше всех надо, я не понял? Ехал мимо, вот и… ехай.    За спиной слышится сирена, свет красно-синих маячков разбегается по асфальту. Мужик матерится, вытирает губы натянутым на кулак рукавом.    — Здравия желаю!    Из милицейской машины выходят двое, подходят ближе, оглядываются. Ох, не так я представлял этот вечер, не так.    — Готовим документы, — говорит парень постарше и отходит к пьяному.    Вытаскиваю из пиджака права, страховку, документы на машину, спокойно протягиваю младшему.    — Аварию я не видел. Мы мимо проезжали, — киваю на свой «Форд». — Аварийный знак я поставил.    Дождь становится сильнее, на лицо падают крупные капли и заставляют поморщиться.    — Начальник, клянусь, это этот виноват, я ровно ехал ваще! — вдруг начинает орать мужик, отходя от парня в форме.    Дверь моей машины хлопает, я недовольно выдыхаю.    — Нет, мы не… — подает голос Лена, но замолкает под моим взглядом.    — Херни не неси, — небрежно кидает милиционер. — Тебя тут одного еще час назад видели. Мы ж не просто мимо проезжали.    — Ага! — пьяный подпрыгивает на месте. — А то, что он куда-то малолетку везет — тоже ничего? Может, она вообще из этих? Костюмчик выпускницы надела!   Напряжение, висевшее надо мной уже целую вечность, доходит до пика. Нервы закручиваются в тугой узел, растягиваются и рвутся. И вот — я кидаюсь вперед, оказываясь в нескольких сантиметрах от него.    В нос ударяет резкий запах спирта, я уже сжимаю руку в кулак…    — Вить, не надо, — пальцы цепляются за мой локоть. — Поехали домой, пожалуйста.    Лена тянет меня за руку, и я легко поддаюсь. Дышу тяжело, поправляю ворот рубашки.    — Езжайте уже, — парень протягивает мне документы. — Только осторожно.   

***

  — Ты как? Нормально? — спрашивает Степнов, когда мы отъезжаем от аварии на приличное расстояние.    Молчу пару секунд, пытаюсь собраться с мыслями. Вроде нормально, а вроде…    — Лен? — он сжимает мое плечо.    Я все еще злюсь, но все равно беру его руку и перекладываю себе на колени. Цепляюсь крепче, чем хочется.    — Да, — выдыхаю наконец. — Все хорошо.    — Нам ехать минут пять осталось. Но, если хочешь, можем развернуться.    У моих родителей и дедушки машины никогда не было, поэтому я редко на них ездила, а в аварии вообще никогда не попадала. Чувство, что этим вечером мы могли погибнуть, легко затмевает уязвленную гордость.     Даже если мы так и не сможем нормально поговорить, закачивать здесь я точно не хочу.    — Нет. Едем дальше.    Виктор кивает и не убирает руку с моих коленок до самой остановки.    От темноты и нервов я почти ничего не успеваю рассмотреть. Только вижу, как фары выхватывают невысокий домик и бледный забор — и все снова тонет в черноте. Земля у калитки раскисла и чавкает под ногами, воздух пахнет сыростью.   — Осторожно, тут лужа, — тихо говорит Степнов и придерживает меня за локоть.   Мы поднимаемся на крыльцо, дождь барабанит по козырьку, где-то шумит вода. Он вытаскивает ключ, возится пару секунд и открывает дверь.   — Проходи, — щелкает выключателем.   Лампочка под потолком загорается тускло — желтое пятно в маленькой прихожей. Стены обиты светлой вагонкой, потертый коврик, зеркало над тумбочкой. Дом какой-то простой, тихий. И это сейчас очень в тему.    Мельком смотрю на свое отражение… ужас. Волосы намокли и висят сосульками, макияж поплыл, выгляжу уставшей. Еще и платье это дурацкое — мне бы переодеться, но попросить одежду у Степнова я пока не решаюсь.    — Промокла? — он замечает мой взгляд. — Сейчас что-нибудь найдем, пойдешь, умоешься. Надень пока тапочки.    Скидываю туфли у порога, залезаю в теплые тапочки — сразу становится получше. Мы проходим дальше, и останавливаемся у большого шкафа. Пока Виктор в нем роется, я прислоняюсь к дверному косяку, прикрываю глаза. Очень, очень долгий получился день. А сколько еще впереди?    — И зачем было из машины выходить, Кулемина? — он не отрывается от шкафа. — Просил же.    — Этот мужик так кричал, а у вас проверяли документы…    — У нас, — Степнов недовольно качает головой.    — Прости, — так и не привыкла. — Короче, я подумала, надо рассказать им, как все было.    — Подумала… А если бы этот мужик на тебя кинулся?    Виктор оборачивается и смотрит на меня так, будто мы снова в спортивном зале.    — Если сказал не выходить, значит — надо сидеть в машине, — бросает. — Я же за тебя отвечаю.    — Перед кем? — складываю руки на груди. — Мы уже не в школе.   — Перед… Да перед собой хотя бы, Кулемина!    — Я сама могу за себя постоять! А если нужна была тихая и послушная, так и оставались бы со своей библиотекаршей!    — Не приплетай ее сюда! — глаза становятся темно-синими, на лбу появляется большая складка.    Между нами будто искры летают, а я так устала спорить. И самое обидное — это ведь я сама и завожусь, и разгоняюсь, и остановиться не уже не могу. Все идет катастрофически не так.    Это должен был быть хороший вечер. Нормальный. Счастливый для нас обоих. А получается… как всегда.    Он делает шаг вперед, я автоматически вжимаюсь в стену. Если сейчас что-нибудь не произойдет, то мы оба перестанем верить в этот гребаный хеппи энд.    Поднимаю голову, смотрю прямо в глаза.    — У тебя одна попытка.   

***

  Бесит. Как же эта девчонка меня достала. Моя забота ее злит, каждое слово — в штыки. Делаю вперед еще один шаг, подхожу ближе. Осторожно, словно она дикий зверек, который один раз меня уже покусал.    Это же я загнал ее в угол… твою мать, почему тогда мне так страшно? Да потому что все это и правда уже однажды было.    У тебя одна попытка.    Разговоры — явно не наш конек. Ну, мы ведь спортсмены, нас учили другому. Все через тело — быстрее, выше, сильнее. И впервые за вечер я знаю, что должен делать — и чего она ждет.    Еще ближе. Чувствую, как она трясется — едва заметно усмехаюсь. Да, Лен, я тоже трясусь, все нормально. Знаю, это не страх — точнее, не один страх — это желание, надежда… черт знает, что еще.    Опираюсь одной рукой о стену, другой обхватываю ее запястье. Смотрю на губы. Такие нежные, красивые, слегка покусанные от нервов. Кажется, проходят целые минуты, а потом нижняя губа чуть заметно опускается, и я теряю свой гребаный самоконтроль.    Кулемина нервно сглатывает, прикрывает глаза, и… я ее целую.    Сначала осторожно, едва дотрагиваясь. Губы теплые, мягкие, сладко-горькие — ровно такие, как представлялось. На секунду отрываюсь — проверяю, все ли в порядке, и она выдыхает тихое: — Витя…    Этого хватает, чтобы меня окончательно порвало.    Возвращаюсь к ее губам смелее. Она двигается навстречу — поднимается на носочки, вцепляется обеими руками в мою рубашку и тянет к себе, прижимается грудью, животом, всем телом — еще ближе.    Жарче, глубже, увереннее.    Мои пальцы сжимают талию, бегут по спине, тянутся к волосам. Голова идет кругом… вот, когда должен был греметь салют.    Но вместо фейерверков — горячее дыхание и тихие вздохи между поцелуями.    — Попытка засчитана, — хрипло шепчет Лена мне в губы.    Отстраняюсь на несколько сантиметров, смотрю на нее. Щеки раскраснелись, глаза потемнели, взгляд стал мягким, как после бокала шампанского. Да и я сам трезвым себя не чувствую.    Беру ее лицо в свои ладони, еще несколько раз коротко целую. Такая красивая. Всегда была красивой, но сейчас… такая моя.    Она улыбается по-настоящему, расслабленно, словно внутри зажегся свет. Честно, не могу отвести взгляд, боюсь ее отпустить. Кажется, опять начну говорить, и все испорчу.    — Ты чего так смотришь? — спрашивает, на секунду прикрывая глаза.    — Как?    — Как будто я сейчас исчезну.    Потому что ты можешь исчезнуть, Кулемина. А я окончательно влип.    Провожу большими пальцами от уголков губ до висков. Наклоняюсь ниже, прижимаюсь к ее волосам, тяжело выдыхаю.    — Не уходи, Лен, — прошу тихо. — Я сто раз представлял этот разговор. Хотел объяснить тебе…   — А я, — она перебивает, — хотела, чтобы ты меня поцеловал и сказал, что любишь.    Смотрю в глаза, чуть хмурюсь — так просто? Лена несколько раз кивает, и я снова касаюсь ее губ. По телу проходит теплая волна — легкий разряд тока.    — Я тебя люблю, — говорю, запуская пальцы в светлые волосы. — Всегда любил только тебя.    — Тогда больше не называй это ошибкой.    — Ошибкой… — я невесело усмехаюсь. — Ошибкой было так думать, Кулемина. Это я и хотел сказать, но… выбрал самые неподходящие слова.   

***

  Мы отрываемся друг от друга минут через пятнадцать. Мне нравится быть прижатой к стене, нравится ощущать такую близость, но усталость этого нереально долгого дня обрушивается тяжелой волной. Хочется переодеться и хотя бы присесть.    Но… если честно, не только Витя боится, что я исчезну. Стоит ему отпустить меня и отвернуться к шкафу, я шагаю вперед и крепко обнимаю его со спины. Утыкаюсь носом в мягкую ткань рубашки между лопаток, закрываю глаза.    — Если ты будешь так делать, мы не пройдем дальше коридора, — смеется Степнов.    — Мне и здесь хорошо, — бурчу ему в спину.    Он все равно аккуратно поворачивается ко мне лицом, кладет руки на плечи, целует в лоб.    — Подожди немного, — никогда раньше не слышала такого мягкого тона. — Ты устала, замерзла. Нужно переодеться, а потом будем пить чай.    Обреченно киваю. Вообще-то он прав, я давно мечтаю умыться и избавиться от платья. Витя достает из шкафа одежду, протягивает мне:  — Ты в этом наверняка утонешь. Но больше ничего нет.    — Если честно, мне все равно. Лишь бы это поскорее снять.    — А жаль, — он будто впервые за вечер замечает наряд. — Тебе очень идет. Хотя, ты… ты у меня всегда самая красивая.    Легкое смущение и это «у меня» заставляют бабочек встрепенуться и намотать несколько кругов по моему животу.    — А ты… — поддаюсь порыву, встаю на носочки и быстро целую его в губы, — у меня самый лучший.    Убегая в ванную — она прямо по коридору, — чувствую себя маленькой глупой школьницей, впервые поцеловавшей мальчика.    Ванная оказывается маленькой, обитой той же вагонкой, что и коридор. Быстро снимаю платье, надеваю футболку. Спортивные штаны едва держатся даже с завязками. Насколько могу смываю косметику. Ну каааак же хорошо!    Чувствую себя такой счастливой. Уставшей, абсолютно вымотанной, но счастливой. Все становится каким-то живым, цветным. Может, мы в сказке? Ни одной из наших проблем мы не решили, но этот поцелуй расколдовал сразу двоих, заставил поверить в чудо.    Нахожу кухню по полоске света на полу и шипению чайника. Степнов тоже переоделся в домашнее. Суетится, заливает пакетики кипятком, ставит на стол две кружки и вазочку с печеньем. Здесь все так мило — скатерть с цветочками, маленькие блюдца с розовой каемочкой, на окошках цветы.    — А где сейчас твои родители? — сажусь на край углового дивана.    — Уехали в санаторий, — он садится рядом. — Отец всю жизнь на заводе, ему путевки каждый год дают.    — А мама?    — Раньше воспитателем в садике была, теперь уже на пенсии. Огород, цветочки.    Беру в руки кружку, делаю пару глотков — горячий чай приятно согревает тело изнутри.    — Прости, что никогда не спрашивала, — тяну виновато. — Я столько о тебе не знаю.    Витя двигается ближе, закидывает руку мне на плечи, и я забираюсь на диван с ногами. Он обнимает мои коленки, гладит волосы — и это кажется таким простым, будто мы каждый день так сидим.    — Все в порядке, Ленка, — говорит. — У нас впереди много времени.    Сердце от этих слов приятно сжимается — мы действительно сможем все наверстать. Кладу голову ему на грудь, зеваю, прикрываю глаза. Все будет хорошо. Все уже хорошо.    — Лен, ты прости меня, ладно? За то, что отталкивал, кричал… И за то, что в машине наговорил.    — Да я сама иногда такой дурой была. — откликаюсь, не открывая глаз. — Даже не пыталась тебя понять.    — Ты и не должна была, я же…    — Если скажешь: «я старше», я тебя тресну, — улыбаюсь. — Мы же вместе. Значит, оба должны думать головой, как взрослые.    — Мне нравится это «как», — усмехается Витя и прижимает меня к себе крепче.    Снова закрываю глаза. Ну вот. Можем же, когда захотим. Выходит, для счастливых отношений важны не сами разговоры, а понимание. В разговорах нет смысла, если вы друг друга не слышите.    Моя голова скатывается вниз по его груди, и я резко вздрагиваю.    — Кажется, одной взрослой девушке пора спать.   

***

  Целую Кулемину в макушку, запускаю пальцы в волосы. Домашняя версия нравится мне еще больше — в моей одежде и без косметики Ленка выглядит по-хорошему проще, роднее. День у нас обоих получился длинным, нам и правда пора ложиться.    — Допивай чай, — говорю, осторожно убирая прядь с ее лица. — А я пойду тебе постелю.    Выпускаю ее из объятий, отношу свою кружку в раковину.    — Только… Давай в одной комнате, ладно? — она поднимает хитрый взгляд. — Боюсь спать одна в большом доме.    Есть ощущение, что причина заключается в чем-то другом, но я решаю не уточнять. Мне и самому так будет спокойнее.    — Ладно. Тогда ляжем в большой комнате, — соглашаюсь. — Она на втором этаже.    Проверяю входную дверь, выключаю свет в коридоре, поднимаюсь по лестнице. Убираю с дивана в гостевой клетчатый плед, расправляю его, застилаю чистым постельным. А потом достаю из шкафа вторую подушку и замираю.    Итак — новая дилемма, задачка, уравнение.    Куда положить спать свою бывшую ученицу, с которой полчаса назад целовался, как сумасшедший?    Нет. Это-то как раз ясно — на единственный диван. Но куда в таком случае лечь самому?    На пол — странно, нарочито рыцарственно. Рядом… вдруг подумает, что это намек?    Смотрю на плед… Положу его себе — тогда у нас хотя бы будут разные одеяла. Засыпать рядом с Ленкой? От одной этой мысли внутренности делают сальто. Может, все-таки на полу?    Скрипит лестница, в коридоре раздаются шаги, я так и продолжаю стоять с подушкой в руках.    — Штаны на мне не держатся, я оставила их в ванной, — раздается за спиной. — А футболка длинная, как платье.    Поворачиваюсь. Лена стоит в дверном проеме. Моя футболка и правда доходит ей до середины бедра, но вид длинных босых ног заставляет нервно сглотнуть.    — Я тут тебе постелил, — киваю на диван.    — А ты? — хмурится.    — А я… — чешу затылок. — Я на полу, Ленок. Тут ковер, плед постелю и нормально!    Этот преувеличенно оптимистичный тон кажется странным даже мне. Будто я собираюсь уснуть на шведской стенке и расписываю, насколько это удобно.     Лена смотрит, как на дурака:  — Вить, не выдумывай, а? Давай спать.    Она забирает у меня подушку, кидает на свободную сторону и забирается в постель.    — Ты, может, не поняла. Диван тут один, а я не хочу, чтобы ты думала…    — Это я не хочу, чтобы ты думал. Вообще. — Кулемина поднимается на локтях и откидывает край одеяла. — Просто ложись.    Под строгим взглядом я выключаю свет и иду к дивану. Нет, ну разве есть другие варианты?    Ложусь аккуратно, пытаясь ее не задеть — занимаю строго свою половину. Ленка это замечает и демонстративно закатывает глаза… видно даже в темноте.    — Ты похож на манекен с уроков ОБЖ, — хихикает она и двигается ближе.    Тычется в меня лбом, как котенок. Я вздыхаю, поднимаю руку, и она забирается на мое плечо. Пару секунд устраивается поудобнее, а потом затихает. Обнимаю, убираю волосы с лица.    — Прекрати, — шепчет. — Я слышу, как ты думаешь.    Усмехаюсь, целую в макушку:  — Просто удивляюсь, что у тебя все так легко выходит.    — Чего здесь сложного? Мы слишком долго к этому шли, чтобы ты спал на полу.    — Возможно. Но ты точно…    — Уверена. Не боюсь. Ничего не думаю, — в голосе слышно улыбку. — Расслабься уже. Я тебе доверяю.    Она зевает и продолжает медленно рисовать круги на моей груди. Каждое слово отзывается внутри, и все-таки… рядом с теплотой поднимается тревога.    — Ленок, — тихо начинаю я. — Мне иногда кажется, ты это себе придумала. Говоришь, я лучший, доверяешь… А я ведь… псих.    Нервно перебираю ее волосы. Эта мысль пугает больше остальных — вдруг Кулемина рядом поэтому? Вдруг молодая девчонка выдумала для себя красивую картинку и уйдет сразу, как только узнает правду?    Но она смеется.    — Псих — мягко сказано.    Я хмыкаю. Вот так просто, да?    — Нет, погоди. Представь, что я именно такой — грубый, ревнивый. Вечно ору, во всем сомневаюсь, принимаю идиотские решения.    — Мне и представлять не нужно. Ты именно такой, местами даже хуже. Но я все равно здесь.    Рука скользит по моей футболке к щеке, Лена поднимает голову.    — Почему?    В тишине комнаты мой голос звучит глухо и как-то отчаянно. У меня правда нет ответа на этот вопрос, если только…    — Потому что я тебя люблю.    Еще мгновение она смотрит мне в глаза, а потом ложится обратно. Мне становится жарко, и странно, и очень хорошо. Губы невольно расплываются в улыбке. Беру ее руку в свою, переплетаю пальцы, обнимаю крепче.    — И я тебя люблю, Ленка. Гораздо сильнее.    — Давай поспорим об этом завтра? — она мягко потягивается, утыкается носом мне в шею.    Хочу ответить, но ее дыхание становится тише, теплым потоком скользит по коже. Пальцы в моей руке слабеют, отпуская тяжесть этого дня.    — Спокойной ночи, — шепчу, целуя ее в лоб.    Еще несколько минут я смотрю в потолок, перебирая светлые пряди. Это кажется нереальным. По крыше стучит дождь, у меня под боком сопит Кулемина, которая решила, что я достоин места рядом с ней — и на диване, и в жизни.    Теперь я знаю — она не строит иллюзий на мой счет и все равно меня любит, считает хорошим человеком. Какое-то удивительное сочетание: полное принятие моих тараканов с ее стороны и желание соответствовать ожиданиям — с моей.    И если вот таким получился первый день нашей долгой совместной жизни, то в одном я уверен точно — скучно вместе нам никогда не будет.