Луна управляет приливами

Это Аль-Хайтам приводит... эту женщину. Кавех замирает, не дыша, пока лунный олень с острым взглядом нежно смеется. Здесь у них редко... бывают женщины. И почти никогда не такие. — Это Лаума, — сообщает Аль-Хайтам, не здороваясь. Самыми кончиками пальцев он держит ее ладонь. Его мокрая мягкая худи накинута ей на плечи, целуя шелковые лямки. У Лаумы много кожи обнажено, но в голову не приходит назвать ее наряд пошлым. Лиф держит грудь так крепко, что она даже не колеблется. И рожки... даже на взгляд приятные. Наверняка теплые. И... — Привет, я Кавех, — негромко говорит Кавех, даже не пытаясь красоваться. Есть ощущение, что эти голубые глаза с всплеском цвета северного сияния видят его насквозь. Лаума... мягкая. Под платьем немного выделяется животик. Обнаженные бедра сминаются при малейшем движении — а волосы трепетно закрывают декольте, когда Лаума протягивает Кавеху руку. Поцеловать бы, но Кавех жмет. — Аль-Хайтам много успел о тебе рассказать, — певуче говорит Лаума и улыбается. — Я не привыкла ходить в гости с пустыми руками — но все вышло так внезапно. Надеюсь, это не станет проблемой. — Совсем нет, — Кавех качает губы. — Я могу... предложить чай? — Вы хозяин, — учтиво говорит Лаума. — Я возьму с ваших рук все, что предложено. Только глаза у нее смеются. Совсем как у Аль-Хайтама, когда тот издевается. Кавех теряется. И машет ему рукой, призывая пойти за собой. — Можете... можешь устроиться в гостиной, — предлагает он Лауме. — Мы все принесем. Аль-Хайтам не излучает же ни тени эмоций, только глаза у него такие же, смеющиеся. Кавех пинает его в бок, пока ищет чайник. — Ты привел ее для себя? — прямо спрашивает он. Казалось бы, условно-моногамные отношения и должны это подразумевать — что каждый может привести человека. Только Аль-Хайтам обычно так не делает. Или не рассказывает. А Аль-Хайтам предпочитает женщин намного больше, чем Кавех. — Я привел ее согреться, — поправляет Аль-Хайтам, доставая заварку. Свою любимую, с горной мятой. Кавех медленно начинает кипеть. — Не играй со мной. Она тебе нравится. Ты дал ей худи! — Это должна быть только твоя привилегия? — Аль-Хайтам поднимает брови. — К тому же, я не понимаю, кого из нас двоих ты ревнуешь. Кавех затыкается и дуется. Перебирает пальцами заварку. — Она... сочная, — аж самого передергивает. — Фу, звучит отвратительно. — Наливная, — предлагает Аль-Хайтам. — Мягкая. Она похожа на богиню плодородия, но я понятия не имею, можем ли мы искушать ее грехом. Поэтому я пригласил ее на чай. — Бедная женщина, — ворчит Кавех, бросая взгляд на стену, за которой их ждали. — Молоко брать? — Кокосовое. Она вегетарианка, — Аль-Хайтам вдруг склоняет голову на бок. — Ты хотел бы ее? Кавех дергается и складывает руки на груди. Опускает голову. — Я даже в лучшем виде себя показать не могу. — Может, это и хорошо, — Аль-Хайтам закидывает полотенце на плечо. — Давай в виде исключения сначала познакомимся с человеком. Кавех робеет. Лаума принимает чашку из его рук и улыбается, опуская ресницы. Руки вздрагивают. Он понятия не имеет, как сесть, поэтому Аль-Хайтам заваливает его к себе на грудь. Не так… не так, как надо сидеть перед ней! Однако Лаума ничего не комментирует. Она медленно рассказывает про себя, и: слава Архонтам, у нее есть минус, она сектантка; она пытается вызволить секту к мирному будущему и контакту с людьми; Кавех сам не понимает, как дает ей контакты Сетоса как человека, который был в схожей ситуации. Лаума ловит его пальцы. Нежно проводит подушечками, а потом плоско складывает их ладони — и немного давит. — Меня давно так никто не пытался впечатлить, — говорит она, и сердце ухает. — Но, боюсь, благодаря воспитанию я довольно слепа в жестах, взглядах и намеках. Прошу, радость моя, скажи прямо о своих желаниях, — и Лаума отпускает его и встает. — В следующий раз. Кавех тоже встает. Аль-Хайтам за его плечами посмеивается. Мудак. — Ты симпатична мне. Нам, — Кавех подбирает слова этого языка. — И иногда мы… — Хотели бы согреть кого-то в нашей постели, — перебивает его Аль-Хайтам. Кавех сразу пыжится. — Но нам было довольно сложно спросить у тебя. Ты воплощение сексуальности и невинности одновременно. Лаума мигает и выпрямляется. Она выше Кавеха. Даже без учета рогов. Лаума улыбается. Лаума касается руки Аль-Хайтама, когда тот встает — и вдруг кладет себе на основание рога. Кажется, вздрагивают они втроем. — Спросите в следующий раз, — повторяет Лаума и, действительно, точно, прямо как Аль-Хайтам смеется глазами. — Так ведь интереснее, правда? В следующий раз Кавех наряжается. Аль-Хайтам откровенно ржет над ним одними глазами и помогает с укладкой — немного распушивает плотную волну. Глаза Кавеха сияют лунным блеском, и украшения все — серебряные, он будто смывает с себя золото, оставляя сверкающий блеск. — Ей понравится, — говорит Аль-Хайтам с уверенностью. Кавех дергает плечом. — Что именно? Будто бы вот уже сейчас пора бить этого придурка по лицу. — Ожерелье. Плотное. Массивное, — Аль-Хайтам сам за него дергает. — Легко придушить. — Я хочу, чтобы она придушила меня бедрами, — ворчит Кавех и айкает от щипка. — Я тоже хочу, чтобы она придушила меня бедрами, — сообщает Аль-Хайтам. — Сегодня ты делишься. Кавех смотрит на него с вызовом, но звенит звонок, и он, как мальчишка, спешит открыть дверь. Лаума в похожем платье, но не в том. У того не было рунной вышивки по краям. Только совсем не кажется, чтобы она собиралась так же отчаянно, как и Кавех. — Привет, — говорит Кавех, и теперь хочет ударить себя. Лаума улыбается и проводит пальцами по его щеке. — Здравствуй, дорогой, — шелестит она. — Ты сияешь как звезда на ночном небе. Кавех ахает и смеется и только потом понимает, что не впустил ее. Он делает шаг назад, и Лаума достает из-за спины корзину с ягодами, скромно сжимая перед собой. — Дар от моего дома вашему дому, — она приспускает ресницы, и Кавеху снова кажется, что она смеется. — Мне нравится, что и в Сумеру, и в Нод-Крае снимать обувь — это традиция. Кавех вообще не помнит на ней обуви в прошлый раз. Но сейчас она в устойчивых сандалиях на ремнях. И Кавех не выдерживает — опускается на одно колено, дергая ремешок. Лаума ахает — и смеется уже вслух, намного ярче, чем Кавех мог представить. — Не стоило утруждать себя, — мягко говорит она и подставляет и вторую ногу тоже. Поднимает голову. — Привет, Аль-Хайтам. Это "Аль-Хайтам" звучит так, что Кавех ревностно вскидывает голову. Лаума выделяет его, будто все сердце вкладывает, и Кавех называния по имени не заслужил. Лаума его вообще помнит? Он встает, хмурясь, и Лаума разглаживает пальцем морщинку между его бровями. — Блеск звезды не меркнет, если она устала, — пальцы невесомо проводят по веку и по щеке. — Ты хочешь спросить? Кавех хлопает ресницами и убить хочет Аль-Хайтама за булькающий звук. Он кашляет сам — и старается улыбнуться как можно более невинно. — В твоей речи это могло бы звучать как "разделишь ли ты сегодня с нами ложе?". Лаума босой ногой довольно большого размера подступает к нему вплотную — ну, грудью она его касается. Пожимает плечами. — Иногда в общине мы спим все вместе. Этого ублюдка прорывает. Аль-Хайтам смеется в голос и явно откидывается на стену, развлекаясь. Кавех хмурится. Кавех перестает улыбаться. — Ты же поняла меня. — Поняла, — соглашается Лаума спокойно. — У тебя очаровательные, живые реакции. А еще ты немного меня боишься. Знаешь, что часто успокаивает мужчин? Кавех не знает, пока Лаума не берет его руку и кладет на свой лиф. Ее... много, грудь плотно сдавлена, и Кавех безумно переставляет пальцы вверх — чтобы касаться чистой кожи. Лаума улыбается. — Я понятия не имею, как заняться с тобой сексом, но очень хочу, — честно говорит Кавех. Лаума кивает. — Мне сообщили, что целуешься только ты? Кавех оборачивается — Аль-Хайтам тоже улыбается. Не глазами, широко. Кавех так любит эту улыбку. — Все так, — он сам касается щеки Лаумы. — Я ревнивый. Немного. — Что ж, — Лаума задумается. — В таком случае я предложу ему целовать мои губы. А тебе нет. Кавех почти переспрашивает. Почти. Потом понимает. И зарывается пальцами в волосы Лаумы, тонкие и мягкие. Он не мальчик. Не так сильно ему страшно, чтобы не сделать хорошо красивой женщине. — Это справедливо, — соглашается Кавех, и Лаума касается губами его щеки, отстраняясь. — Покормишь меня ягодами? — спрашивает она у Аль-Хайтама и задумывается, совсем немного оглянувшись. — Хочешь тоже? — Хочу, — вырывается у Кавеха, и Лаума берет его за руку, потянув вперед. Так и не поцеловав. Аль-Хайтам уходит мыть ягоды — а Лаума садится на кресло, складывая и немного сгибая ноги вбок. Кавех опускается на подлокотник, но Лаума касается его бока и немного склоняет голову. — Ты бы сел так с мужчиной? Именно сейчас. Кавех мнется. И стекает вниз, к ее ногам. Лаума ерошит его волосы, а потом предлагает: — Открой рот. Кавех косится, но слушается, и на язык ему опускаются шершавые пальцы, пальцы, знающие работу руками. Это так правильно, что сбивается дыхание. — Ты не обязан что-то делать, — задумчиво говорит Лаума. — Только если хочешь сам. Можешь просто посидеть так. Кавех. Кавех расслабляется. Он немного сжимает щеки и остается так, удобнее опираясь. Ведет пальцами по колену Лаумы, изучает тонкие, светлые, не в цвет волосам волоски. Это приятное занятие, и на Аль-Хайтама он поднимает немного провоцирующий взгляд. Аль-Хайтам гладит его по волосам, опускает корзину и выпускает на руку несколько ягод. Кавеху кажется, что так кормят только животных, но Лаума с большим удовольствием подбирает пухлыми губами алую бруснику. Они говорят, не говоря ни слова вслух, и Кавех легонько прикусывает пальцы Лаумы. Та опускает взгляд вниз, слизывая красный сок с губ, и спрашивает: — Тоже хочешь? — и цепляет языком с ладони Аль-Хайтама ягоду, наклоняясь. Лаума мажет волосами по лицу Кавеха и убирает пальцы. Он сам тянется выше, они касаются губами, и — Лаума звучно хрустит зубами, кислый сок попадает Кавеху на губы, отравляя, он стонет — и хватает ее за волосы, грубо сжимая, жадно целуя. Ему не хотелось быть грубым с Лаумой, но она так очаровательно хнычет, сдаваясь его рукам, что член встает быстрее, чем разум это понимает. Кавех сжимает тело Лаумы, сминает, сгорая от собственной жажды. Он давно не держал в руках ничего настолько мягкого. Не владел чем-то. Кавех раздвигает ее губы языком, кусается и отстраняется. По подбородку Лаумы течет сок. У нее самую малость затуманены глаза. Она так напоминает Аль-Хайтама сейчас. Кавех бросает на него взгляд, требуя включиться. Он не понимает, в какой роли нужен Аль-Хайтам, но нужен как воздух. И не вздумай целовать! Но Аль-Хайтам касается губами рога Лаумы, давит языком. Прикусывает — осторожно, но вырывая из нее тихий вздох. Кавех хочет, чтобы эта женщина получила сегодня намного большее, чем ожидала. — Тебе удобно? — уточняет Кавех, и Лаума скрещивает лодыжки. — Для чего? — она густо сглатывает и немного разводит колени, не меняя положение лодыжек. Аль-Хайтам снова прикусывает, и Лаума жмурится, закусывая обе щеки. — Ты... держишь свои планы в секрете, мой дорогой. Кавех встает и смотрит на Аль-Хайтама. Тот отвлекается, облизываясь, и ведет губами по рогу вверх. Ему давно пора занять рот членом. Побольше. Чтобы захлебывался. — Ты хотела, чтобы он тебя вылизал, — почему-то сказать это невероятно трудно. — На диване будет удобнее, чем в кресле. А я сяду рядом. Лаума бросает свой томный олений взгляд на него и встает — принимает руку Кавеха, опирается на нее. — Ты ревнуешь, — замечает она весело, и Аль-Хайтам хмыкает, а Кавех взвивается: — Вот еще! — и тут же сдувается. — Я сам хотел бы. Попробовать. Лаума касается своих открытых боков и, не шевеля юбкой, стаскивает с себя белье. Садится — будто бы еще скромно. Смотрит. — Расстегни лиф до конца? — предлагает она вкрадчиво, смотря только на Кавеха и видя только Кавеха. — Я тебя угощу. Кавех не сразу справляется с креплениями. Это Аль-Хайтам умеет расстегивать лифчик языком. Кавех и просто иногда не справляется. По большей части его секс с женщинами это... или что-то на уровне поклонения, или что-то на уровне запредельно грязного, где все, чего вы хотите — это убить друг друга. Аль-Хайтам с силой разводит колени Лаумы, и та стонет, а Кавех зло дергает крепления, и. Грудь Лаумы опадает. Без поддержки она растекается, немного теряя форму. У нее вздернуты вверх кончики сосков, а сам соски крупные — крупнее, чем если бы Кавех свел вместе большой и средний палец. Они еще не затвердели до конца, на светлой кожи груди расположились синие вены и фиолетово-красные растяжки по бокам. Кавех прочерчивает их пальцами. Это так красиво. — Я бы тебя нарисовал, — бездумно говорит он, и Лаума льнет к нему. — Нарисуй, — хрипло предлагает она. — Посади, как хочешь, заставь делать то, что нужно. Я растворюсь в твоих руках и перейду на холст. Кавех ловит ее руку и целует, бездумно прижимаясь губами, а потом устраивается сбоку, приподнимая рукой одну грудь. Тяжелая. Такая приятная. Кавех не выдерживается и зарывается в нее лицом, но Лаума не против. Лаума тяжело дышит. Аль-Хайтам дал им десяток секунд на знакомство и безжалостно спрятал себя под шлейфом юбки, издав лишь один причмокивающий звук в самом начале. У Кавеха от него дергается член. Он так сильно хочет внутрь. Он так давно никого не трахал. Кошмар. Кавех крадет с губ Лаумы короткий поцелуй и прижимается уже к груди. Не спешит втягивать, давит языком, вдавливая вершинку соска внутрь. Лаума давится смешком и стонет, только непонятно — кто из них двоих приносит ей удовольствие. Кавех старается не дуться, потому что от каждого надавливания языка Лаума вздрагивает, волосы на ее руках встают дыбом, и она почему-то умолкает, больше вибрируя, чем издавая звуки. Но она прилично душит Аль-Хайтама коленями. Вряд ли ей плохо. Кавех втягивает сосок в рот, прикусывает так, что кончик почти тычется ему на щеку, издает легкий мычащий звук, сглатывает и сосет, и. На языке одной каплей разливается терпкая, густая сладость, Кавех машинально сглатывает, пока не сводит щеки снова — и уже поросль капель окатывает его щеку изнутри. Г-густо. Правда густо. И так странно. Так. Когда Кавех отстраняется, слюна вместе с молочными каплями течет у него из уголка рта, а Лаума смотрит на него с всепоглощающей любовью, которую Кавех определенно не заслужил. — Это… молоко? — Кавех чувствует, как звенит его собственный голос, как округляются губы от удивления. Как чуть сводит скулы. Лаума кивает. — Ты… кормишь? — Мое лоно никогда не познавало зарождения жизни, — Лаума очевидно больно сжимает Аль-Хайтама бедрами, заставляя остановиться. Но тот, вместо привычного послушания, резко хлопает ее по бедру — и Лаума вскрикивает, запрокидывая голову. — Пожалуйста, душа моя… мне трудно говорить, когда ты… Аль-Хайтам задирает юбку и выныривает из-под нее макушкой. Он встрепанный, у него красное лицо и распухшие губы. Лаума не бреет себя там… может быть, стрижет. Пух внизу такой же невесомый и аккуратный, как и на ногах. Губы приоткрыты, а меж ними — алое. Кавех забывает, о чем они говорили. — Кавех слишком много болтает и слишком мало делает, — сообщает Аль-Хайтам и влажными от смазки губами бесстыдно накрывает второй сосок. Лаума вскрикивает. А Кавех… Кавех любуется. Этого, густого молока не так много, но Аль-Хайтам не глотает — оно стекает с губ до подбородка, и Кавех отдергивает его, Кавех вылизывает его рот, сглатывая смесь слюны и молока, не давая пролиться ни капли. Лаума тяжело дышит и нелепо сводит колени, расставляя лодыжки. Соски у нее теперь стоят. Молочный, немного серый след течет от соска вниз. — В общине считается, — говорит Лаума, и ее тело пробирает судорога, — что в темные времена жрица сможет вскормить своих детей, если это потребуется. Его немного, но… Кавех сжимает ее грудь, не пытаясь сдавить и сцедить молоко. Только ласкает — и все же расстегивает штаны, выпуская член. — Я бы выпил тебя до капли, — признается он и скользит пальцами между ее ног, дразняще обводя клитор. — Утолил бы свою жажду. Поклонялся тебе, жрица. — Ты мне тоже очень нравишься, — заверяет его Лаума и сама сжимает вторую грудь. — Мальчики… пожалуйста. Я долго не… Кавех толкается внутрь пальцами — а Аль-Хайтам сдвигается вбок, чтобы накрыть клитор языком, надавить, вызвать еще вскрик. Они правда хорошо работают вместе. Пястье Кавеха постоянно натыкается на подбородок Аль-Хайтама. Неудобно. Но Лауме уже нет дела. Она приятно дрожит. Кавех хочет целовать ее грудь, но целует ее саму и задыхается, сталкиваясь с ней носом. Они такие нелепые. И неловкие. Такой секс — самый лучший. Оргазм у Лаумы слабый, она подбирается всем телом и сжимается внутри, она, она большая внутри, очень большая девочка, она вместила бы их обоих, но Кавех хочет все себе, он не может достать пальцы, так хорошо… Кавех заходится хрипом, когда Лаума сжимает пальцы на его члене. Она двигает ладонью почти машинально, она сглатывает, но трахать ее, в ее рот, в эти пухлые губы, это такое кощунство, это… — Вам нужно решить, — шепчет Лаума. — Решите… как вы меня хотите. Я приму все. Приму вас обоих. Кавех сглатывает и замирает, чувствуя себя в ловушке. Он смотрит на Аль-Хайтама — и тот утирается тыльной стороной кисти, вставая. Касается руки Лаумы. Шепчет Кавеху: — Разденься, — и поднимает Лауму на ноги. — Тебя нужно раскладывать на простынях и поклоняться тебе. Ты же знаешь. — Но я не требую этого от вас, — Лаума бросает взгляд на Кавеха, который только и успел, что стянуть штаны с бельем и расстегнуть рубашку. — Возьмешь меня? Тебе хочется, и я... я хотела бы. Так просто и естественно она это говорит. Аль-Хайтам тянет ее в сторону, но Лаума замирает, будто они с Кавехом вместе растерялись, будто есть только одни руки, которые могут их вести. За два быстрых движения Аль-Хайтам избавляет Лауму от платья, и Кавех залипает взглядом на мягких ушках кожи на бедрах, на выступающий животик, немного опускающийся вниз... капля молока стекает с груди вниз — по животу вниз почти до паха. Кавех задыхается. — Подержи ее для меня, — просит он Аль-Хайтама, и тот кивает, не претендуя на большее. Кавех сделает ему лучший минет. Кавех ляжет, под кого скажет Аль-Хайтам, и позволит ему целоваться с другим, пока в Кавехе есть член. Или два. Не так важно. Сейчас все для Лаумы. И Кавеха, конечно, Кавеха. Аль-Хайтам отводит их в спальню. Аль-Хайтам смотрит на Кавеха и прижимает Лауму к себе спиной, целует в шею, сдавливая грудь обеими руками. Мнет руками, немилосердно, безжалостно наслаждаясь ее ладным телом, а потом — утягивает ее за собой на кровать. Он все еще в одежде. Не стянул с себя ни клочка. Он полусадится и позволяет Лауме раскинутся на своей груди, прикусывает рог и снова медленно ведет языком вверх, неотрывно смотря на Кавеха. Он вообще даже думать о Кавехе не должен, пока держит такую женщину. — Я испачкаю тебя смазкой, — негромко говорит Лаума, не опускаясь всем телом, и Аль-Хайтам давит ей на живот. — Я не против. Тебе идет быть грязной. Лаума сладко вздыхает и устраивается, немного разводя белые бедра. Аль-Хайтам пачкает их — оставляет на них красные отпечатки своих пальцев, разводит, раскрывая не только ее бедра, но и ее губы, обнажая алую плоть. Лаума хнычет, а Кавех думает, что всегда ее хотел. Всю жизнь. Даже как-то неловко спрашивать, нужна ли им защита. Кавех хочет кончить в нее. Но не хочет ранить ее собой. Последствиями. Он открывает рот, но Лаума, едва не задев Аль-Хайтама рогами, качает головой: — Ты можешь. И этого, в сущности, достаточно. Кавех направляет себя рукой, раздвигая головкой стенки. Тут правда... свободно — пока Лаума не сжимается на его члене. Пока не дрожит. Раздвинутая руками Аль-Хайтама, обнаженная и совершенно растерянная, она все еще смотрит на Кавеха с теплотой и принятием. Делай что хочешь. Я тебе доверяю. Вот так просто. Кавех кусает губы и резко двигает бедрами — а у Лаумы по рогам течет серебристое отражение звезд, они загораются так, будто указывают дорогу заблудшему, и Кавех не в силах смотреть. Он потерялся слишком давно — задолго до того, как Аль-Хайтам вбил в его глотку и засунул за щеки понятия "дом" и "любовь". Вместо того, чтобы быть рядом, Кавех склоняется, не прекращая двигаться, и прихватывает губами сосок. Молока почти нет, но он все равно сосет, успокаиваясь. Кавех обожает занять чем-то рот — членом или пальцами. Грудь Лаумы отлично подходит. Но как же плохо он выставляет себя сейчас. — Поцелуй ее, — требует Кавех, не поднимая взгляд, сглатывая вязкую слюну. Аль-Хайтам должен послушаться, ему же самому хочется, ему... Лаума ловит Кавеха за подбородок и сжимается так, что им обоим до вскрика больно. — Я тебе не мила? — спрашивает она прямо. Немного печально. Ее мягкое тело растекается на Аль-Хайтаме, на которого Кавех тоже не хочет смотреть. Ему слишком. Ему так много. — Почему ты для меня? — нелепо спрашивает Кавех, и Лаума улыбается. — Потому что сегодня я выбрала быть для тебя. И они целуются. Коротко. Трепетно, даже без языка. Кавех просто пьет ее любовь, как изголодавшийся. Протягивает руку в сторону — и Аль-Хайтам немедленно переплетает их пальцы. Он всегда знает, что Кавеху нужно. Он привел Лауму. Кавех впивается в нее короткими, медленными толчками, но до конца — а потом вспоминает, как работать с женщинами, и немного опускает таз. Двигаться так сложнее, но Лаума сладко вздыхает и позволяет своим волосам разметаться по Аль-Хайтаму, тянется вверх рукой — и притягивает того к себе за край наушника. Они правда целуются — с каждым разом правило Кавеха нарушается все острее — и целуются с языком, вылизывая рты друг друга, будто делят Кавеха на вкус. Причмокивают, им так неудобно, Лаума охает при каждом удачном толчке и нежно сжимает Кавеха бедрами, неловко пытаясь подаваться навстречу. Кавех хочет кончить в нее и вылизать. Хочет погрузить свой язык и зарыться носом. Может быть, искусать бедра. На этой молочной коже так удачно будут выглядеть синяки. Но сейчас Кавех занят другим. Ему хочется... ему правда хочется сорваться. Трахать без ритма. Вбиваться внутрь. Но секс — это игра, и чем больше партнеров целуют твои пальцы одновременно, тем тщательнее нужно следить. Чтобы всем было хорошо. Чтобы всем было свободно. Чтобы никто не остался один и, конечно, чтобы никто и не чувствовал себя один. Аль-Хайтам каждый раз говорит, что ему без разницы. Кавех... любит находить новых людей. Иногда Аль-Хайтам смотрит, иногда — нет. Иногда он забирает его и целует, и Кавех вливает ему в рот одними губами все свои впечатления. Аль-Хайтам не ревнует, Аль-Хайтам сам все это начал, и... Кавех сам чувствует себя одиноко чаще, чем Аль-Хайтам. Кажется. У Лаумы правда пышные бедра, и в них немного проваливаются пальцы. Кавех утыкается лбом в ее лоб, накрывает ее собой и двигается, двигается по скользкой смазке, двигается, пока Лаума сжимается, трепетно касается ее бока, будто умоляет, и Лаума стонет, поднимая себя на кончиках пальцев и насаживается сильнее. Кавех, на самом деле, позорно быстро кончает — член пульсирует, веки напряжены. Он кончает на выдохе и почти хныкает, ему слишком хорошо, он не заслуживает. Всего этого. Он пьет с губ Лаумы лунный свет и отстраняется, понятия не имея, что ему делать теперь. Он проводит пальцами по ее губам — нижним губам, снова немного ее раскрывая. Его семя сочится вниз, и Кавех завороженно подбирает его пальцами — чтобы толкнуться внутрь. Лаума вскрикивает и цепляется за Аль-Хайтама. Она такая восхитительная, такая живая, ей совсем не стыдно, она так любит себя и она так щедро делится своей любовью, что. Кавех тоже должен поделиться. — Хочешь его? — хрипло спрашивает он у Лаумы. Ловит взгляд ее подернутых сладкими слезами глаз. Аль-Хайтама он не спрашивает — никто не смог бы отказаться от нее. Аль-Хайтам хотел Лауму еще с того момента, как дотронулся до нее. Будет. Ну. Нельзя его лишать. Если она хочет. Если она готова. Лаума разворачивает голову и смотрит на Аль-Хайтама. Они молчат — они понимают друг друга намного лучше, чем Кавех понимает хотя бы одного из них. Лаума немного тянется вперед и трется носом о нос Аль-Хайтама. Так делают олени? Кавех никогда не видел оленей вблизи. Никто не хотел тереться об него носом. — А что будешь делать ты, душа моя? — наконец, спрашивает Лаума, приспуская ресницы. — Ни один из нас не хочет оставлять тебя. Кавех улыбается. Это простой вопрос. И ответ на него простой. — Я хочу к вам прикасаться, — говорит он. — Хочу коснуться вас языком. Мне будет достаточно. Он смотрит на Аль-Хайтама и подмигивает ему. Мысль о том, чтобы просто безыдейно донести до кого-то удовольствие, успокаивает. Он может просто быть для них. Это как будто бы уже не мало. Это, может быть, сразу много. Кавех только сейчас отпускает руку Аль-Хайтама и смотрит на белые пятна следов на своей коже. Отстраняется. Садится на пятки. Лаума тоже садится, и у нее тонкой струйкой течет по бедру. Она будто бы машинально сжимает свою грудь, трет соски и смотрит назад. — Как мне лучше?.. Аль-Хайтам опирается на изголовье кровати и подтягивает себя. Бесхитростно расстегивает штаны, сдавливает себя, смотрит на Кавеха. — Сверху, — определяется он. И предупреждает Лауму. — Я очень возбужден. Боится не продержаться долго. — Мне будет приятно просто почувствовать тебя, — заверяет его Лаума, и Кавех вдруг тянется вперед, чтобы снова поцеловать ее рог. Они все еще серебрятся светом луны. — Душа моя... — Лаума касается его щеки. — Оставайся с нами, хорошо? Не уходи. Не уходи. Как будто бы это так просто. Как будто бы это. Как будто. Кавех целует ее руку и прижимается к ней щекой. Улыбается. Вот это он зря. Вот это он зря, потому что Аль-Хайтам уже хмурится — а Лаума охает. Нет. Нет, так нечестно. Они оба должны получить свое удовольствие. Кавех же будет ужасно себя чувствовать, если они. Из-за него. Почему иногда после оргазма он — такой хныкса. — Так, — Кавех поднимает руки. — Я расчувствовался, но не разломался, хорошо? Мне сорок лет, и это точно происходит со мной не в первый раз. По крайней мере, это успокаивает Аль-Хайтама. Так опозориться перед Лаумой, кошмар. Кавех, конечно, сам хочет член в себя и лежать на груди, но не всегда себе можно это позволить. Не всегда следует раскисать. — Я хочу на вас посмотреть, — говорит Кавех твердо. — Хочу чувствовать нормально. Не то, что я чувствую сейчас. Лаума с сомнением оборачивается к Аль-Хайтаму. Волосы прикрывают ее грудь. — Это мой первый раз вдвоем, — сообщает она просто. — Тебе вести. Как будто Аль-Хайтам и так не ведет всю эту сцену. Лаума опускается на Аль-Хайтама сверху, спиной к нему. Кавеху жалко, что они не могут быть лицом друг к другу, но Аль-Хайтам отметает эту идею. Аль-Хайтам опять не может позволить себе расслабиться, потому что Кавеху нужна помощь. Но Кавех смотрит на то, как Аль-Хайтам придерживает Лауму за бедра, как опускает ее ниже, как выдавливает из нее немного спермы. Это так красиво. Так. Кавех случайно тыкается носом в клитор и хихикает, а затем проводит языком по месту соединения их тел. Даже пытается толкнуться рядом. Лаума охает и смеется, а потом гладит Кавеха по волосам. Притягивает ближе. Это удивительно, но у Кавеха нет опыта подобного секса. Чтобы его язык чувствовал член, вбивающийся в вагину. Вкус спермы. Вкус ее сока. Лаума очень влажная, и это чувствуется, она такая податливая, и Кавех все же проталкивает кончик языка внутрь — и смеется, посылая вибрацию. Он провел бы там вечность. Аль-Хайтам кладет руку на его плечо и вбивается ровными, ритмичными толчками. Он такой... ровный. Мерный. Это успокаивает. Особенно когда Лаума больно тянет за волосы. Вжимает в себя. Кавех заставит ее кончить быстрее, чем кончит Аль-Хайтам. Кавех поднимает руку и достаточно болезненно сжимает сосок Лаумы — она сразу сжимается, и Аль-Хайтам глухо стонет, останавливаясь. Кавех доволен шалостью и звучно целует Лауму в бедро. Втягивает кожу и давит языком. И стонет сам. Может быть, ему всего лишь было нужно, чтобы его направляла мягкая рука. Чтобы немел язык. Чтобы текла слюна. Ее так много, что у Лаумы лобок становится немного мокрым. Шерстка немного щекочет нос. Так хорошо. Кавех проваливается — Аль-Хайтам кончает первым, глубоко и быстро, Лаума пищит, и Кавех старается завершить дело до конца. Старается задохнуться. Было бы славно умереть так. Кавех отстраняется и облизывается. Наверное, нужно написать врачу. Такие мысли ни к чему хорошему не приводят. На губах смесь смазки и спермы. Кавех хочет поделиться этим, и он делится — он кусает Лауму в губы, а потом кусает и Аль-Хайтама, накрывает их обоих и щурится. Аль-Хайтам и Лаума переглядываются. Лаума приподнимается, и член выскальзывает из нее. Жаль, уже не вылизать. А потом они оба заваливают Кавеха на кровать. Лаума щекочет Кавеха под ребрами, и тот булькающе заходится смехом. Его тискают, и Аль-Хайтам разворачивает Кавеха спиной к себе, так, чтобы Лаума зажала его лицо между грудей. Дышать невозможно. Это. Отлично. — Смешной, — шепчет Лаума и целует его в макушку. Кажется, задевает Аль-Хайтама рогом. И кто тут смешной. — Лежи, — командует Аль-Хайтам. — И не дергайся. Вот еще. Раскомандовался. Кавех засыпает через пятнадцать секунд под тяжестью плоти и едва слышимом запахом молока. Просыпается он довольно быстро — когда Лаума негромко сдвигается. — ...всегда такой? — Какой? — голос Аль-Хайтама звучит лениво, дразняще. — Светлый, — Лаума гладит Кавеха по волосам. — Чистый. — Он бы поспорил. — А ты нет, — Лаума фыркает. Как олененок. Наверное. Кавех представляет оленей так. — Мне приятно было к нему прикоснуться. — Придешь еще? — Аль-Хайтам прижимается ближе, и Кавех сильнее закрывает глаза. — Если ты позовешь, — Лаума трясет головой и щекочет Кавеха волосами. — Но сейчас мне пора. Пока он не проснулся. — Он проснулся. — Тише. Он же притворяется. Кавех булькает от смеха и поднимает лицо. Лаума улыбается ему и касается его носа тремя пальцами. Отстраняется. — Вы очаровательные, — признается Кавех, а потом отстраняется сам, от обоих — кожа уже липнет к коже. — Чем я вас заслужил? Аль-Хайтам закатывает глаза, а Лаума тихо смеется, и ее рога перестают светиться. — Я бы спросила, чем мы заслужили тебя.