Хорёк

В Олларии стояла мокрая, колючая осень, стены особняка пели сквозняками, слуги кашляли в коридорах, а новый оруженосец упрямо молчал и делал вид, что все в порядке. — Окделл, вы собираетесь умереть сейчас или после обеда? — лениво осведомился маршал, когда оруженосец попытался открыть дверь больной рукой и зажмурился. — После обеда, эр Рокэ, — так же упрямо ответил Ричард, не поднимая глаз. Пальцы правой руки были перевязаны криво, поверх старой льняной тряпицы проступили бурые пятна. Алва, не меняясь в лице, просто взял его за запястье. — Снимите это, — сказал тихо. — Немедленно. Под повязкой обнаружился покрасневший, распухший след укуса. Явно крысиный: два аккуратных прокола, вокруг — воспаление, полосы красноты вверх по кисти. Пахло так, что даже закаленный кэнналийский Ворон поморщился. — Почему не сказали? — голос был все такой же ленивый, но Ричард дернулся, будто его ударили. — Не хотел… отвлекать, — выдохнул он, и мир вдруг поплыл, отдаляясь. Алва успел поймать его, прежде чем оруженосец осел на пол. Ворон, привыкший к полевым ранениям и обученный у лекарей морисков, предпочел сам проконтролировать процесс. Приказал слугам принести кипяток, касеру, чистое полотно и сундучок с лекарскими инструментами. — Если повезет, отделаетесь воспалением. Если нет, — вы прекрасно знаете, что бывает при гнилой крови, — холодно произнес маршал. Он сам вскрывал ранку и припекал касерой. Окделл, упрямо давил крик, старался глубоко дышать, пока не потерял сознание от боли. Алва молчал, только пальцы на запястье крепче сжимались, не давая мальчишке вырваться. — Три дня за ним смотреть не спускать глаз, — бросил он Хуану. — Воду — понемногу. Вызови лекаря, пусть проследит за лечением. Если бред усилится — зови меня. Если дыхание будет сбиваться — зови. Если тебе покажется, что он умирает — тем более зови. — А если мне покажется, что он живее всех живых? — осторожно поинтересовался Суавес, пряча тревогу за обычной насмешкой. — Тогда не мешай ему, — отрезал Алва. Ричард ворочался, сбивал простыни, ломал голос о чужие имена. Раз горячка поднялась так, что пришлось обтирать его холодной водой; раз, наоборот, он почти перестал дышать, и Хуан, не стесняясь, выругался по-кэнналийски и тряс мальчишку за плечи. Алва заглядывал редко, но каждый раз задерживал взгляд чуть дольше, чем позволяла роль холодного маршала. На четвертый день температура наконец упала. Ричард спал тяжело, но ровно, как после затянувшегося боя. — Проживет, — сказал лекарь, утирая лоб. — Теперь главное — не дать ему встать раньше времени. Алва лишь кивнул и, как водится, ушел к своим «важнейшим делам» — донесениям, докладам, письмам, которые могли перевернуть судьбу Талига. На следующее утро что-то случилось. Рокэ это понимал, но ждал пока ему об этом сообщит Хуан, но тот молчал. Не потому, что не хотел, а потому, что не решался. Слуги метались по дому, шептались в коридорах, проверяли чердаки и кухни, заглядывали в прачечную и конюшни. Ричарда не было. — Я своими глазами видел, как он спал, — бормотал один из молоденьких слуг. — Я принес воду, поставил на стол, повернулся к двери, а оглянулся — его нет. Окна закрыты, дверь не хлопала, я бы услышал. — Может, в бреду ушел, — шепнула служанка. — Или… ну… духи… — Болваны, — отрезала кухарка. — Духи духами, а юный дор пропал. И никто из вас не побежал к соберано. И правда, никто не побежал. Мешала не только боязнь гнева маршала, но и простая прагматика: сейчас, когда письма из дворца приходили каждый день, отвлекать Алву из-за «куда-то подевался мальчик» казалось рискованным. Но Рокэ Алва не был слеп. Возвращаясь вечером к себе, он заметил, как слуги при его появлении резко меняют тему, как взгляд экономки упрямо скользит в сторону, как Хуан, обычно язвительный, вдруг становится чересчур молчаливым. — Хуан, — мягко сказал маршал, когда дверь в кабинет закрылась. — В доме что-то случилось. У нас завелся призрак? Чума? Или, не приведи Леворукого, пропали запасы вина? Суавес нервно дернул уголком губ. — Если бы пропало вино, об этом вы бы узнали раньше всех, соберано, — попытался пошутить он. — Но… пропал ваш оруженосец. Пауза повисла ощутимым льдом. — Как — пропал? — голос был совершенно спокойным. Слишком спокойным. — Был. Лежал в жару. Потом его не стало. Дверь не открывалась, окна заперты, из дома он не выходил. Я заставил проверить караул. Никто не видел, чтобы дор Рикардо покидал стены особняка. Алва смотрел на Хуана долго, синими глазами, в которых за заученным хладнокровием рождалась тонкая, режущая тревога. — Поднимай всех, — коротко бросил он. — Всех, Хуан. Слуги, стража, конюхи, повара. Если кто-то в этом доме прячется, его найдут. Так начались поиски. Они перевернули дом — от крыши до подвалов. Открывали сундуки, заглядывали под лестницы, звали по имени. Алва ходил сам: быстрым, рубящим шагом, который слуги узнавали раньше, чем видели. В конюшнях спрашивал у конюхов, не слышали ли ночью шагов. В саду — у старого садовника, не видел ли свет в окнах. В прачечной — у женщин, которые по ночам сновали туда-сюда, полоща белье. Никто не видел юношу. — Единственное, что известно, — повторял Хуан, словно заклинание, — он не покидал стен особняка. — Если бы его украли, — задумчиво сказал Алва, — кто-то бы заметил. Если бы он сам ушел, кто-то бы услышал. Значит, либо вы все ослепли и оглохли разом… либо объяснение — иное. — Магия? — вырвалось у кого-то из слуг. Маршал бросил на него такой взгляд, что тот немедленно прикусил язык. К вечеру все были измотаны. Ричарда не нашли. Особняк, казалось, пропитал тревожный шепот, стены стали теснее, тени — длиннее. — Продолжите утром, — устало произнес Алва. — Люди валятся с ног, пользы не будет. Если мальчишка решил превратить мою жизнь в загадку — пусть подождет до рассвета. Хуан хотел что-то сказать, но промолчал. Он слишком хорошо знал Рокэ, чтобы не заметить: тот спокоен лишь внешне. В спальне маршала было спокойно: камин тлел остатками углей, за окнами шел дождь, запах мокрого камня просачивался в комнату. Алва почти машинально сбросил камзол, кинул перчатки на стол, снял шпагу и кинжал, привычным движением задвинул их в подставку. Хотелось только одного — лечь, закрыть глаза и хотя бы пару часов не думать ни о королях, ни о войне, ни о странно исчезающих оруженосцах. Он откинул покрывало — и замер. Посреди шелковых подушек, как будто это было самым естественным местом на свете, свернулся в клубок белый хорек. Шерсть — чуть кремовая на ушках и хвосте, в остальном — почти серебристая, тонкая, блестящая. Лапы поджаты, мордочка спрятана, маленький зверь спал так глубоко и беспечно, словно был здесь всегда. Алва медленно выдохнул. — Прелестно, — негромко сказал он. — У меня крадут оруженосца, а взамен подбрасывают хорька. Кто-то в этом доме совершенно не понимает, как вести переговоры. Он потянулся, чтобы взять зверька за шкирку и отнести, куда положено всяким пушистым сюрпризам, — в конюшню, в худшем случае в кухню, где над ним немедленно начнут умиляться служанки. Хорек дернулся, проснулся удивительно быстро. Крошечные глаза блеснули черным бисером, тонкое тело прогнулось, и прежде чем маршал успел сомкнуть пальцы, зверек вытянул шею и с неожиданной силой вывернулся. — Ах вот как, — спокойно произнес Алва, ощущая, как царапают кожу острые коготки. Зверь шмыгнул по шелку, скатился на пол, ударился лапами о плитку и рванул к двери, припадая на одну из передних лапок. Коготки звонко застучали по камню — «цок-цок-цок». Алва не стал кричать, только широко распахнул дверь и последовал за белой молнией через темный коридор. Хорек, не оглядываясь, несся, как будто прекрасно знал дорогу. Пронесся мимо лестницы, свернул за угол, проскочил мимо пары растерянных слуг, которые едва не рухнули на колени от неожиданности, и почти не замедлившись нырнул в приоткрытую дверь. В комнату Ричарда. Дверь была открыта ровно настолько, чтобы проскользнул маленький зверь, и ровно настолько, чтобы человек решил: «Наверное, ее не закрыли до конца». Хорек мягко шлепнулся на пол, взбежал на кровать, на которой не так давно бился в бреду юный Окделл, и свернулся там, где еще оставалось едва заметное углубление от человеческого тела. Алва остановился на пороге. Комната встречала знакомым беспорядком: рубаха, брошенная на спинку стула, книга с заломанным уголком, забытая кружка с остывшим отваром. Никаких следов борьбы, никаких следов того, что отсюда исчез человек. Только белый зверь, который смотрел на него так, как никто из слуг никогда не смел: прямо, настороженно и одновременно виновато. — Прекрасно, — сказал маршал почти ласково. — У меня пропадает мой юноша. У меня появляется хорек. Хорек бежит именно сюда. Может, мне начать разговаривать с грызунами? Хорек дернулся, словно узнал имя. Шерсть на загривке встала дыбом — точно так же, как вставали волосы у Ричарда, когда Алва называл его «Юношей» таким тоном, что хотелось провалиться под пол. Маленькая мордочка дернулась, зверьку явно было не по себе, но он не убегал. Алва подошел ближе. Сел на край кровати, не заботясь о том, что портит чужие простыни, и протянул руку, медленно, без резких движений. — Если вы — то, о чем я думаю, — произнес он, глядя зверьку в глаза, — то у нас с вами, юноша, серьезный разговор. И не только о вашем таланте исчезать, но и о весьма… специфических способностях. Хорек тихо пискнул и, вместо того чтобы укусить, как положено любому уважающему себя зверю, осторожно ткнулся носом в его пальцы. Откуда-то из глубины этого мягкого прикосновения поднялось странное чувство узнавания — как если бы кто-то, очень давно знакомый, в нерешительности пожал руку. — Ага, — кивнул Алва. — Значит, не показалось. Юноша, в одном вы точно годитесь на роль моего оруженосца: вы умеете устраивать хаос. А хаос, как известно, — мое родное море. Он осторожно взял зверька на руки. Тот дернулся, но не вырвался. Синие глаза маршала и блестящие бусины звериных глаз встретились. — Успокаивайтесь, Окделл. Не отдам вас ни крысам, ни духовникам. Но завтра утром… — уголок губ Рокэ дернулся, — завтра утром я с большим удовольствием объявлю всему дому, что мой оруженосец найден. Хорек, кажется, судорожно вздохнул. Алва усмехнулся. — Спите, Ричард, — негромко добавил он. — У вас впереди трудный разговор. О том, как служить Первому маршалу Талига, если по ночам вы превращаетесь в хорька. Он погасил свечу, оставив только отблеск углей, и устроился в кресле у окна, с белым клубком на коленях. За стенами шел дождь, в доме еще шептались о пропавшем оруженосце, а Рокэ Алва сидел в темноте и слушал ровное дыхание маленького зверя, который до недавнего времени был всего лишь еще одним мальчишкой из разоренного Надора.