Провокация

His eyes upon your face...

His hand upon your hand..

His lips cares your skin...

It`s more than i can stand!

Why does my heart cry?

Feelings i can't fight.

Третья подряд сигарета улетает с крыльца на иссушённую землю не скуренная даже до половины, и сиротливая нить белёсого дыма, сопровождающая её падение, вырисовывается в острую кривую. Это напоминающее кардиограмму нечто навевает мысли о резкой и истеричной мелодии скрипки, слышанной им когда-то краем уха то ли из радио, то ли из телевизора. Недокурок упал прямиком в сухую траву — опасно, особенно в условиях аномальной жары. Но Репортёру не было никакого дела. Или, быть может, напротив — он был бы только рад спалить здесь всё дотла. Сигарета потухла, пожара не произошло. На улице. Но он разгорелся в душе Репортёра. Хлопнув балконной дверью — для встроенного в неё стекла, изувеченного трещинами, этот хлопок стал последним. Оно со звоном разбилось и рассыпалось по промятому паркету острым, режущим руки — Репортёр этого не замечал — дождём. —Ты опять был там?!— Яростный крик сотряс стены спальни, испугал, кажется, даже сжавшиеся на полке книжного шкафа иконы, но не сидевшего в кресле Бледного. —Да, был.— Преспокойно ответил Он, глядя на Репортёра как на маленького ребёнка, который в сотый раз спрашивает, почему небо голубое, а трава зелёная. —Зачем?! —За тем же, за чем и обычно.— Пожал плечами Бледный и чуть дёрнул шеей. Этот жест, полный бесцветного, но дьявольски горького яда, выжигающей душу язвы, привёл Репортёра в бешенство. —Я же запретил тебе даже приближаться к его дому! —Уж прости.— Бледный изогнул брови в притворно пристыженной дуге и чуть надул свои тонкие губы. Дразнился. Видел, какой эффект производят Его действия и издевался. —Но я ничего не могу с этим поделать. Мне оттуда — Бледный ткнул указательным пальцем наверх, как делают люди, ссылаясь в разговоре на условное "начальство", — велели, и я пошёл. Я — исполнитель.— Репортёр бессмысленно взревел, понимая, что эту карту ему нечем крыть. Его трясло, он сжимал и оттягивал до боли свои волосы, не обращая никакого внимания на струившуюся по его рукам кровь. Она стекала вниз, капала на пол, пачкала лицо и одежду. На глазах появились первые слёзы — солёные и горячие, унизительные свидетельства бессильного гнева. До недавних пор Репортёр не знал, что в принципе способен испытывать нечто подобное. Должно быть, он сошёл с ума вместе со всем этим ёбаным миром. Он обнаружил это когда Бледный впервые ушёл "по велению" к тому самому дому на окраине города. Репортёр сначала списывал это на банальное волнение за возлюбленного, которым он дорожил. Конечно, это глуповато — переживать за Него, этого современного Антихриста, внушающего загробный ужас одним лишь упоминанием о Нём, но... сердцу же не прикажешь, да? Но это не было волнением. Последние иллюзии Репортёра рассыпались, когда возвратившийся Бледный (Репортёр так и не смог уснуть и ждал Его всю ночь, наплевав на то, как будет чувствовать себя днём на работе) вкратце пояснил, за чем именно Его посылали и что Он там делал. Стоило Репортёру визуализировать, как Бледный стоит на этом чёртовом пороге, пригибается, чтобы заглянуть в глазок, говорит с этим... ублюдком своим голосом, низким, звучным, таким красивым, задаёт какие-то вопросы... А что, если тот, за дверью, Ему отвечает? И они говорят о чём-то... увлечённо и интимно, часами напролёт...? Нет, нет! Это больше, чем можно вынести! Репортёра сжирала ревность. Страшная, собственническая, жестокая и настолько жадная, будто речь шла о делёжке свежего куска мяса меж двух оголодавших собак, а не об отношениях. —Не ходи туда больше.— Сдавленно прохрипел Репортёр, буравя ненавидящим взглядом стену перед собой. —Не пойду, если не скажут.— Просто отозвался Бледный, поудобнее устраиваясь на кровати. —Знаешь, а ведь сегодня кое-что случилось.— Вкрадчиво добавил Бледный и игриво закинул ногу на ногу. Он сказал это совсем негромко, но Репортёр Его услышал. Под обезумевшим взглядом раскрасневшихся от слёз глаз Бледный продолжил: —Кое-что особенное....— Размеренную речь прервал громкий хлопок. Оказавшийся в мгновение ока рядом Репортёр наотмашь ударил Бледного по лицу, на что тот ответил ему своей "фирменной" улыбкой во все тридцать два. Бледному очень нравился именно этот способ людей причинять боль — безвредный, но его целью и не было всерьёз покалечить, а лишь остановить, приструнить, унизить. Но унизил Репортёр сейчас не Бледного, а себя самого — расписался в собственном отчаянии, в собственной немощности, невозможности хоть как-то повлиять на ситуацию, тянувшую из него все жилы. Что он мог сделать против высшей воли, направлявшей Бледного? Ничего. Он и сам это прекрасно понимал. —Ещё разок.— В открытую спровоцировал Бледный и издал короткий удовлетворённый смешок, когда разгорячённый Репортёр не без удовольствия влепил Ему по второй щеке. Оставшиеся на лице следы крови Бледный слизал длинным чёрным языком. —Так на чём я остановился?— Бледный приложил руку к подбородку и посмотрел вправо вверх — прямо на те самые испуганные иконы. —Ах, да...— Слово "да" Он нарочно простонал, точно зная, на какие мысли подобная игра голоса наведёт Репортёра и что это распалит его ещё сильнее, доведёт до края его хрупкого, ранимого самообладания. —Он сегодня был дома один. —Нет...— Репортёр замотал головой из стороны в сторону, с ужасом осознавая, что не понимает — в самом деле он раскусил ложь Бледного или же пытается отговорить себя самого от самой страшной, самой чудовищной догадки. —О да, совершенно один.— Протянул Бледный, наслаждаясь его реакцией. —Ты не мог... Ты не посмел...— Испуганный шок начал отступать под натиском новой волны гнева, Репотрёр упёрся руками в подлокотники кресла и, нависнув над Бледным, закричал Ему прямо в лицо: —Что-то произошло между вами?! Отвечай! Вместо ответа Бледный торжествующе рассмеялся. —Кобель!— Снова удар по лицу, на этот раз серьёзный, кулаком. Сломанная челюсть регенерировала почти мгновенно. —Паскуда, лживый выблядок!— Репортёр уселся на Бледного сверху и колотил Его, что было сил. Тот даже не пытался сопротивляться, хотя мог легко сломать Репортёра одним быстрым движением. Он лишь продолжал смеяться, смакуя каждый яростный удар, каждый оттенок собственной боли, вспыхивающей стремительно и так же стремительно затихающей. Вскоре Репортёр выдохся. Он так и остался сидеть на Бледном, тяжело дыша и подвывая. Бледный прикоснулся к его подбородку двумя пальцами и приподнял его лицо, вынуждая посмотреть на себя. —Ну раз я кобель, так напомни мне, кто мой хозяин. Покажи мне, где моё место.—Шипящим полушёпотом проговорил Бледный и широко раздвинул ноги. Повторять дважды не пришлось.

***

Это был самый уродливый лик человеческого голода — одержимое желание овладеть, забрать себе то, что якобы отняли. Ничто не стимулирует похоть так сильно, как это делает ревность. Когда грудь сдавливает удушающей болью, парализующей сознание, кровь стучит в висках, руки а руки лихорадочно трясутся — вот тогда оно и возникает. Инфернальное, затуманивающее разум желание. И упаси Боже хоть раз кому-то попасться этому желанию на растерзание. Вот только Бледный в спасении не нуждался. Он планомерно доводил Репортёра ещё с первого дня. Конечно же, Он сразу учуял это гаденькое человеческое чувство, наполнившее Его очаровательного спутника с ног до головы и изменившее его до неузнаваемости — даже взгляд поменялся. И эта метаморфоза стала для Бледного желаннее всего на свете. Он ходил по тонкому льду Репортёрового терпения и мечтал — каждый чёртов день — мечтал провалиться в чёрный и бездонный омут, который под ним скрывался. Поэтому сейчас, когда Репортёр грубо драл Его сзади, больно оттягивая за волосы с такой силой, словно хотел снять скальп и постоянно впивался в Него то зубами, то губами — тщетно пытаясь оставить метки собственности на сиюминутно заживающей холодной коже — Бледный находился в состоянии абсолютной эйфории. Это была Его победа. Полная и безоговорочная. В Нём нуждались и Его боялись потерять. Настолько сильно, что это граничило с ненавистью. И не могло быть в Его извращённой и гротескной картине мира более сладкого, более искреннего признания в любви. —Только я могу с тобой так обращаться, слышишь?!— Иступлённые вопли напрочь потерявшего голову Репортёра сыпались на Бледного откуда-то сверху и Он внимал им, точно это была изысканная, многогранная музыка. —Только я могу быть к тебе так близко! И никто другой! Ты —мой! Ты меня понял?!— Репортёр дёрнул Бледного за волосы на себя, Его неестественно длинная шея хрустнула —Понял?! Ни за что, никогда, никому... Я скорее убью тебя, чем отдам хоть кому-то!— —"Могила или моя постель", да?— Поддел Бледный Репортёра между скулящими стонами, чувствуя, что от этого бешеного натиска даже Он, с Его-то нечеловеческой выносливостью, уже близок к оргазму. Толчки были хаотичными и то и дело сбивались с ритма, но они исправно били в цель — устоять было невозможно. —Заткнись! Я и в самом деле тебя убью!— Репортёр срывался уже на откровенный визг. Боль и обида смешались с яростным стремлением "вернуть отнятое" и нарастающим, стремительным удовольствием, упоительным и мертвенно холодным, склизким — как нутро Бледного. Он неистовствовал, он задыхался, он был готов кончить в любую секунду и тут же упасть и разрыдаться над своим разбитым сердцем. —Ненавижу тебя! Ненавижу! Несколько особенно грубых толчков, сопровождаемых вульгарным звуком шлепков кожи о кожу. Бледный кончил первым. Репортёр — через несколько секунд после. Он обессиленно рухнул всем своим весом на широкую спину. Очки больно врезались в уголок правого глаза. Раздался первый полноценный всхлип — истощённый, жалобный. —Дорогой, ты чего плачешь?— На выдохе спросил Бледный теперь уже напрочь лишённым всякой издёвки — даже намёка на неё — голосом. —Я ведь не договорил...— —И не надо, я всё и так понял...— Затравленно отозвался Репортёр, давясь слезами. —...Он был один, и я его убил. А потом сразу же пошёл домой. Ты что, в самом деле подумал, что мне нужен кто-то кроме тебя?