Душа моя

      Долгожданное спокойствие. Прочная опора, крепкое плечо вопреки всем заверениям своего же авторства. Арлекино любила говорить себе, что недостойна честного и честолюбивого мужчины рядом. Сама-то воплощение лицемерия, оно разрослось в ней настолько, что могло вылезти наружу и свернуться у ног прирученным зверем. Либо долг перед Царицей, либо дети Дома Очага. И так метаться меж двух огней можно было бы долго, но кто-то вовремя одернул за плечо. Вернул из раздрая с самой собой в мирное русло, развернул все корабли на маяки и отправил домой.       К мондштадцам никто в Тейвате чрезмерного уважения не питает. Наверное, труднее представить народ, что с таким упоением подтверждает о себе все стереотипы. Пьяницы, гуляки, любят музыку и ненавидят вступать в браки. Знаменосцы свободы, без короля и королевы, что в государстве, что в голове. Коты, гуляющие сами по себе — таких лучше сторониться. Не прикипевать лишний раз, отодрать потом будет слишком трудно. Дерзкое это решение, попасть в такие руки по своей воле и не дрогнув ни мускулом. Перуэр не из пугливых.       Нод-Край для Варки очередная точка на карте, отметка о путешествии, ничего более, пусть он и высоко оценил местные яства и выпивку, но каяться будет — не его совсем эти железные коробки, тонны металла и противный морозец в воздухе, который словно трусит холодить в полную силу. Люди здесь совсем другие, одновременно и добрее, и уставшей, чем в остальном Тейвате. Удивительное место. Столица контрастов, светящихся труб и черных беззвездных ночей, красивых женщин и до боли уродливых мужчин. Даже те, что на людей похожи, какие-то кривые и косые, понятно, жизнью побитые, но так, Варке казалось, побить может только смерть.       Он много лет холост, о чем-то серьезном помыслить в вечных странствиях и политических прениях попросту некогда. Солжет, сказав, что никогда не думал из-за этого бросить пост и уйти в странствия с концами, знакомиться с людьми, узнавать их в лицо и в душу, как любит, с особым пристрастием. Превратиться в охотника на чудовищ, оторвав с концами от всяких обязательств, даже если с ними прекрасно справляется — на кой черт они нужны, если лишают жизнь всяких удовольствий? Розарию он практически не видел даже когда навещал город — от такого в груди неволей будет расти дырка от пулевого на поражение, гнить и из нее рано или поздно вывалится сердце. Лучше добровольно оставить все в Мондштадте. Не корить себя лишний раз за каждый по глупости набитый синяк и нацарапанный шрам.       По первой встрече с принцессой Алой Луны стало ясно — ее мотает также, как и его, а выхватить из цикличного водоворота самообвинений и самоуничтожений можно только подхватив друг друга на собственные траектории. Когда чокаешься, то капля напитка собутыльника непременно попадет в твою рюмку. И от этого напиток неизбежно станет вкуснее. Также, кажется, случилось в их первую встречу. Что-то разлетелось на осколки и по одному друг от друга прилетело непременно в глаза. Замылило, расковыряло до крови, до слепоты. На двоих осталась пара глаз. Выбор прост — либо держаться вместе, либо позволить самим себе погрузиться во тьму сполна. Первое страшно. Второе непозволительно.       Но какие ж из них лидеры, если никто не пойдет на риск?       У Магистра Ордо Фавониус и впрямь самые крепкие объятия из всех тех, в чьих Предвестница когда-то бывала. Варка же в свою очередь никогда не видел и не знал таких страстных поцелуев и в то же время ласковых прикосновений к своим шрамам. У них много общего. Настолько, что даже страшно. Так недалеко до того, чтобы слиться течениями, прирасти друг к другу, а границы Мондштадта от границ Снежной, право, далековато. Отрываться придется со всем, что прижилось, и потом бродить с кровоточащими ранами.       — Душа моя, тебя что так тревожит? — Варка обожает нападать так со спины, с вопросами, вешать их в воздухе, бередя ветер, полностью ему подчиненный. Арлекино от такого всевластия расплывается в улыбке. Никогда не была чьей-то душой. Любовью и любовницей, страстью и страстной, мечтой и фантазией, но не душой. Не чем-то столь неосязаемым и тотчас же настоящим. От такого бы включить заднюю, попятиться в растерянности и раскусить все аорты, чтобы не поступала такая чистая кровь в уставшую уже дышать грудь.       — Нет, не тревожит. Я просто за работой, — она вздыхает, поправляя волосы, принимается делать вид, что до его прихода усердно работала над документами, заполняя досье на каждого подопечного, на деле же — просто ждала его визита. Варка как всегда притащит странный кофе с апельсиновым соком, она с радостью его выпьет, отогреется. Потом вынудит ее заскочить на стол своей напористостью, вниманием, желанным и долгожданным, но только чтобы прошептать на ухо что-то приятное и ободряющее.       Нет. И все-таки, «душа моя».       — Почему ты меня так зовешь?       — Как? — он вопреки ожиданиям упал в кресло, оставив на журнальном столике две кружки — свою огромную и ее совсем миниатюрную. Арлекино как всегда по ошибке схватит чужую и Варке останется только одним глотком выпить из оставшейся.       — Душой.       — А. Так это… — он заметно засмущался. Для ласковых словечек прошло слишком мало времени, а до расставания еще слишком долго. Хочется насладиться сполна, пока никакая битва не сулит на горизонте алый закат, а усталость не давит на плечи массой нескольких атмосфер, — А чего юлить? Перед тобой? Если не скажу сразу, ты же выудишь. У тебя на лице написано, как любишь людей пытать.       — Это комплимент или обвинение? — Перуэр обернулась, держа в руках несколько картонных папок.       — Конечно, комплимент.       Для «любимой» слишком много формальности. Для «женушки» она слишком хорошо прячется. А для «души» всегда есть место в теле, если ее, конечно, не высосет бюрократия и бумажная работа. Хорошо, что Варка для такой возни воспитал Джинн.       Слишком близко и необычайно тепло. Даже жарко. Так можно совсем истлеть, или еще хуже — привыкнуть. А потом оказаться посреди зимы, в сугробах по колено и рьяной стуже. И попросту не выбраться. Отталкивать, держать расстояние… Нет, невыносимо сложно. По правде говоря, оно того и не стоит. Просто отрикошетят друг к другу обратно, с болью, с лязгом. Подобное не просто притягивает подобное — оно поглощает, жаждет, и взбалтывает, и смешивает, даже то, что в итоге может рвануть.       Разве может что-то манить сильнее, чем знание — твой противник, он же твоя самая неразделенная и с реальностью несочетаемая мечта, с радостью свернет тебе шею за каждый неудачный выпад, случайную подножку и просто недружелюбный взгляд? Только на людях если, зубоскалить и рычать, а где-то подальше от любопытных взоров друг другу в чем-то клясться и обещаться, как подростки. Наивно и невинно, но хоть что-то же не должно соприкасаться с мыслями о руках в крови и саже.       С Варкой Арлекино может тягаться на равных. Во всем. И самое главное — хочет. Магистру не хватит жалости отказать ей в баловстве, особенно когда лязг косы царапает землю за спиной, так игриво и беззлобно. Это просто дурная фантазия у них обоих, раз встретиться можно и в пылу битвы, и в теплых одеялах в отдаленных покоях Дома Очага. На других рингах, вроде свиданий и флирта, оба провальны, словно изначально легкие пути не для них, а если и бурить себе дорогу, то только напрямую. Или просто не хочется вновь волочить себя против воли, чтобы потом давиться горьким опытом. Не маленькие ведь уже — знают, чего хотят, и язык не завяжется в узел, скажи они это напрямую и в лицо.       Он ее вызовы принимал с неохотой, зная, что не в полную силу — заметит, а в полную — Варка вновь окажется сверху, будет нависать, и сколько бы Арлекино не рычала под мечом, все равно зрелище не то. Как для победного. Ее бы над собой, чтобы звезды путались в седых и черных прядях, яркие вывески и разноцветный блеск куувяки плясали в капельках пота. Она чересчур красивая. Как не от мира сего и даже соседнего.       — Что, злорадствуешь? — предвестница мурчала, облизывая ликерного цвета губы. В глазах пылали искры, бегая электрическими зарядами вдоль двух крестов, опадая блестками на ресницы. Выпутала руку, смахнула с лица пряди волос. Поверженное положение не значит, что нельзя проигрывать эффектно. Варке это светопреставление — услада для глаз. Пьянит лучше всякой огненной воды.       — Ты поддавалась, — констатировал Варка, хмыкнув по-собачьи. Кажется, вот-вот и он начнет ее обнюхивать. Хорошо, что хоть пахнет он сам по-человечески: нотки мяты перебиваются остринкой бурбона. Словом, прижаться. Как можно скорее и ближе. Но нет. Нужно договориться о репарациях, ущерб слишком высок. У него по щеке алеет тонкая трещинка, царапина, оставленная противницей. Красивый выйдет боевой шрам, а особенно толково будет рассказывать его историю. «Поцапался с медведицей» или что-то вроде того.       — Думаю, такой вид стоит того, чтобы немного растерять честь.       — Плутовка, — Варка попытался отдышаться, сплюнул кровь куда-то в сторону. Упаси Архонты хоть капля упадет на ее костюм. Бойня будет не игривая, а взаправду, и там уже жильцом не выйти. Она сильнее его, но сила эта не для того, чтобы держать себя в форме, а только истощать. И по эту силу немало охотников, от которых, Магистр знает, защитить свою душу будет тяжко.       Не успевает прийти в себя, как ее губы уже оставляют на его лице красные следы. Новое веяние, наверное, перед дракой поярче накраситься жирной помадой, наверняка перепачкать всю одежду. Пометить, как что-то свое. Не человек, а собственность. Ох уж эти снежнянки, у них впрямь от ненависти до любви в лес не ходи. Переключается, словно тумблером, одним поцелуем, и что в пылу битвы, когда в разные стороны летят целые облака грязи и пыли, что в порыве нежности. Страстной Арлекино не назовешь. Каждый раз, когда тянется поцеловать, сжимается до точки в пространстве, кажется совсем беззащитной и уязвимой.       Поэтому к ней лучше не прикасаться. Обманет и не постыдится, предвестница. Только слушаться и повиноваться, позволять ставить над собой эксперименты. Даже такие бесчеловечные, как курортный роман.       А Нод-Край ведь совсем не курорт. Как ни крути кубик Рубика, а все равно выпадает на белое. Это их роль, выбранная опытным худруком — защищать Тейват. Любой ценой. Даже собственных тел. Даже собственного разума.       У Варки никогда выбор не стоял — личное, публичное, семейное или общественное. Не просто сидел на всех стульях, а чистосердечно их сам себе вырезал. Косо-криво, кое-как, из рук вон плохо, но сам, без опоры, без костылей, как привык и научен. У Арлекино та же школа — толкать, тянуть, выкорчевывать из себя любое сомнение и неповиновение себе же. Так и поломались кредо, с хрипом, с треском, красиво, как утро над рекою в широких окнах ее спальни, пока за спиной храпел Магистр. Без него холодно до дрожи, непривычно, с ним — еще непривычнее. зато хоть по-людски, неподдельно, страстно, если так хочется. Верить самой себе выходит с каждым днем все хуже и хуже. Как лошадиный табун вытаптывает всю траву, так и Варка, играючи, бережно, и ни разу это не противоречие, изживал из нее всю отрешенность и нелюдимость. Приучал звать вещи своими именами. И так правда становилось легче. Легче сигаретного дыма, легче пара над кружкой кофе, легче градуса в хорошем вине, которое он, как знать, обзовет безвкусным пойлом и обязательно покрутит пальцем у виска.       — Что вообще Мондштадт экспортирует?       Она усмехнулась — вот бы попробовать с ним настоящее вино. Настоящую жизнь. Полную свободы, воли, порывистых ветров и разлетающихся снежинок-одуванчиков. Варке тоже бы остаться здесь, в вечной, лютой зиме, которая хотела-не хотела, а держала крепко в зубах, напористо и уверенно не давала опустить рук, повесить нос, загрустить. Даже если цена тому, чтобы быть рядом с Предвестницей — это плохой алкоголь.       — Я бы предпочла, чтобы не экспортировал ничего, — пожала плечами, откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу. «Флагман» — вообще не ее заведение. Не вылизанный идеальный ресторан. Но ради отменных шуток, перебираний пальцев в воздухе на каждое слово, мягкой щетины, которая не укладывалась в голове, она могла остаться с ним и в волчьей стае, и в берлоге, и в хлеву, и ни на минуту бы не подумала, что так выглядит ее наказание. Нет, какое же то наказание? Хоть кто-то не смотрел косо, когда говорила про детей, про особые перчатки, чтобы прятать свое уродство — так она называла укрывшую ладони черноту, а Варке, впрочем, все равно, — он его целовал постоянно, как видел и замечал.       — Всегда ты со своим мнением, госпожа.       — Не нравится? Слишком строптивая? — улыбалась, дура, как будто снова шестнадцать и перед ней — объект воздыхания. Нет, конфетно-букетный с пивом вместо конфет и кинжалами вместо цветов ей точно больше по душе. Как в своей тарелке, наконец.       — Барбатос помилуй. Продолжай, — огромной рукой Варка прижал ее к себе за талию, потрепал по руке легко и в то же время крепко. Архонты от Перуэр далеки также, как настоящее небо — от Тейвата, но почему-то в таких объятиях, чуть с горьким перегаром и стальным привкусом на корне языка, хотелось их благодарить. За все. От того, что выжила и дожила, до того, что вообще может узнать, как это — не лукавый, не жестокий, а справедливый и искренний. Готовый ее принять хоть с распростертыми объятиями, хоть с копьем в руках, хоть бьющей посуду.       Такие, как Варка, могут исправить многое, но явно не все. И за то многое, наверное, стоило хвататься. Вгрызаться, как дикая, поцелуями, пытаться напиться им сполна. Такое хорошее не бывает надолго, даже если мерещится наивно, что навсегда, наверняка и с концами. Глупые мысли у Магистра в голове, однако, при том строго на трезвую голову — какие-то кольца, женитьбы, с присказкой «ух, заживем». Арлекино судорожно глазами бегала по комнате, ища поводы ушмыгнуть прочь, но время признать, что никакие призраки, тени, голоса из прошлого или альтернативного будущего над ней не властны. Независимая — значит, ото всех. Значит, зависимая от самой себя, от своих страстей и пристрастий, от Варки — если он так хорошо вписался в ее пристань, закрыл собой все раны, признал все ее шрамы, не оставил за бортом, в ледяном северном море. Сам не испарился призраком. Может, из нее и не лучшая пассия, но и точно не самая худшая.       Рисковая. Безбашенная, как рыцарь говорил. От того и душа его. Буйная, резкая, беспокойная, но тотчас же такая крепкая, нерушимая, кремень, скала, все и сразу и ничего точно — одновременно. Долгожданная и наконец обретенная. С такой можно разжиться и нажить еще больше. Себе найти покой, незаслуженный, но выслуженный и вырванный зубами, как кусок мяса у хищника покрупнее. Разница в том, что Перуэр не добыча, не заслуга, не прислуга и уж тем более не трофей, не награда, а самая лучшая случайность. Ненамеренная судьба — как в красивом романе, как из воздуха нити, ленты, что свяжут двоих. И только двоих. Без подделок, без подвохов. Ведь так?       Жалко, что не все складно, как в сказках.       У такой, как она, не может все пойти по плану, верно ведь? Ответ за прошлые прегрешения. Ответ за все, как бы Арлекино ни пряталась, не отмахивалась, мол, неважно, что до нее — догонит, настигнет, перегрызет с пристрастием шею, порвет на тряпки, чтобы не собрали по кускам. Кровь в легких, кашель, рана на груди, которую ветер сушил сквозь пальцы. Рукой не прикрыть, что не больно вид не сделать. Уязвимость, такая ломкая, как лед, гадкая, как абсцесс в горле, но выносимая. Терпимая. Варка ведь обязательно поможет зализать раны, верно? Никогда не нанес бы новых, ни за что бы не пошел против себя — рыцарские кодексы чести пишутся слишком личными побуждениями, чтобы смывать чернила, когда они уже пропитали бумагу. В пятнах вместо слов не рассмотреть смысла, а бумага пожелтевшая, хрупкая, с легкостью рассыпалась в пыль, как от огня, разлеталась перьями, лепестками, с обожженной каемкой, по ветру, мешаясь со снегом, пеплом, сухими листьями и всепоглощающей бездной. Безжизненной, но настоящей. Взывавшей к агонии — пальцы выламывало только так. От такого не отойти, ни за день, ни за пару.       И за такое время по тем же воздушным путям с завидной скоростью разлетелись что слухи, что правда. И тут хоть бить посуду, любимые чайные пары, случайные стаканы, тарелки и блюдца с картинками зверей. Ни одно из них не похоже на беса, который резвился под костями и плотью Перуэр, смакуя каждую каплю, разрывая каждый сосуд с особым упоением, как после голодного года людоед собирает жертв для пира. Только Перуэр изувер, кажется, уже нашел, и разрывает на части, да так, без наркоза, чтобы наживую и поэффектнее. Все в наказание. Необузданно, но справедливо. Варка бы с таким согласился, наверное, пусть и сам сделал что-то хуже. Непростительнее.       Рери оказался врагом давним не из-за ее слабости, а из-за своей силы. Крепкий орешек. Такого так просто не расколешь, не сломаешь, не договоришься, не переубедишь. Он больше, чем его тело, он сильнее, чем его мысли, и крепче любых гор. Грешник, а значит, границы и рамки неписаны. Значит, нужно где-то заточить. А где будет страшнее, как не в своей полной противоположности?       Варка редко делает выбор. Зачастую он очевиден, как то, что ночью на небе воцарится луна, а ночь сменит день. И даже если что-то он может исправить — то ценой самого себя. Не колебался, честно признался. Знал, что раз не он — то никто. И разве от этого полегчало бы? Стало легче признаться, впустил к себе в голову, в сердце и душу какой-то яд, будучи в своем уме, с твердой рукой и стальной волей? Так легко поддался. А чему? Гордыне? Корысти? Сам свое решение иначе не рассматривал. Поступки, вроде тех, когда он жертвует собой, не от огромной любви делаются. К близким — возможно, но не к себе, нет, уж точно, себя бы Варка с радостью распял за такое решение, быть может, даже несколько раз. Рэйзор испугается чужого запаха, Розария покрутит пальцем у виска, Арлекино… Душа его, Перуэр, что она?       Самое обманчивое, что она может сказать о себе — что бесстрашна. Ни волны, ни вьюги, ни смерть, ни муки, ничем не пронять. Нежный цветок, что под ударами обстоятельств вырастил не просто шипы, а острые кости, чтобы на них напарывалось чужое мясо, истекая и разлагаясь под опаляющим солнцем. Все своим чередом, и она в той череде немой наблюдатель, а не то и кукловод. Разыграть себя, как фокусник, создать иллюзию идеального облика, чтобы истошно рваться наружу, продирая ногтями слои кокона. Заперта наедине со своей беспомощностью.       Она, на самом деле, много чего боится. Того, что ночью снятся кошмары — непременно прижималась к Варке каждый раз, будь во сне что-то из ряда вон. Того, что ее позовут по имени — это будет слишком для кого угодно, нет, точно нет. Того, что обнимут крепкие мужские руки — это же признать собственное поражение, даже жалкость и слабость при таком-то несносном грузе вины. Того, что обветренные губы одарят поцелуем в лоб — так целуют только покойников. Того, что от обрывков еще не пожелтевших писем, оставшегося на ее одежде парфюма и гулких отголосков смеха, рокочущих где-то в Нод-Крае эхом, ничего не осталось. Арлекино боится Варку. Точнее, того, чем он стал.       И того, что единственная она замечала метаморфозы, собирала крупицами образ, давно потерянный и заброшенный, строила витражи, чтобы не мерзнуть зимой, правда, собиралась после их заколотить. Картина уже выходила не из приятных: в ультрамариново-синих глазах она роняла красные проплешины, а в ясную теплую улыбку, от которой не согреется только вечная мерзлота, неволей попадал намордник грешника, и Арлекино казалось, что она сходила с ума. Но то не вымысел, не догадки и не буйство фантазии. Тяжело не учуять в чужестранце, которого выучила вдоль и поперек, каждый шрам, рубец, плохо сросшийся шов, что-то пугающе родное. Что-то давно мертвое. Или, еще хуже, кого-то.       От этого в груди не просто било, колотило, дубасило и хлестало гулкое недоверие, инородное, пришитое яркой заплаткой к черно-белой игрушке. Пальцы не просто черные, гниющие, прятала под бинтами. Варка перестал целовать ее руки. От собственной усталости, разумелось. От мужского эго, что не вынесло бы давления таких казалось бы легких слов признания: «Рери теперь часть меня». Сказал бы правду, сразу, не тая и не ютясь в лазарете, как чахоточный, словно какое-то лекарство вылечило бы такой недуг, как сила грешника в собственных руках.       Аура, полная чужих мыслей, необъятной и необъяснимой боли, сопряженной с многовековыми мучениями. Это не Варка. Не его руки, не его тело, не его голос, даже если обнимают, ходят, говорят, как он. Клятвы, что это точно он, дозволения отсечь голову при первых признаках поломки — все не работало, отражаясь прошлым в зеркале, виднелось и то чужое, паразит, которого магистр сам в себя впустил. Арлекино это медленно взвинчивает, рано или поздно механизм развалится, разладится сорвется с шестеренок и слетит с болтов. Варка и так — ведро с гайками, при том половина — даже не его.       Рушить свою душу, настоящую, пусть и вне тела, в тихих шагах на носочках вдоль стены ночью, чтобы не перебудить воспитанников, в легких движениях рук с тяжелым из-за блестящих камней гребешком, в едва уловимом сюрпанье кофе поутру, со взглядом в окно, на Снежную, в синее-синее, бездонное, бескрайнее море, не хотелось никак. У нее одно крыло на них двоих, зачем его отрывать? Оно так Варке нравилось, как на изящной спине такая теплая проталинка, вдоль лопатки, целовать ее — блаженство, гипноз, что-то неземное. После боя ее это ранило.       — Душа моя, — Варка звал ее так с первого поцелуя, невнятного полувзгляда, но Арлекино впервые подорвалась, как на мине. Точно слышала, что говорил он не своим голосом. Рычал, но не так, как обычно. Совсем по-другому. Со злобой, обидой. Как звучал бы Рери. Уже не верила своим ушам, не хотела поднимать глаз. Застыла, сжала в руках свои длинные рукава:       — С тобой все хорошо? Ты не болен? — хотела нащупать хоть какую-то венку, по которой еще бежит тейватская кровь. Но как будто взяла рукой в бочке с гуталином. Густо. Удушливо. И не отмыть. Выбросить только. А руки отрезать, чтобы не болели. Такие дрожащие более не пригодились бы. Даже если на них только носить кольцо. Лучше повесит, если оно таки случится, на шею. Хоть удавится, случись что, быстро.       — Вроде нет, — Варка сел к ней поближе, закинул ноги на стол так по-свойски, что даже мурашки по коже пробежали. Арлекино корежило, от того, насколько он по-прежнему похож на себя и в то же время пугающе другой. Неопознанный. Как подделка, хорошая, но все еще подделка. Ненормально это — скучать по тому, кто сидит рядом с тобой, и в то же время до ледяных конечностей его бояться. Или это просто все отнималось от нервов.       По привычке потянулась к его руке. Сжать в своих обеих. Крепко. До хруста. Но вовремя одернула себя. Просила успокоиться внутренним голосом. И даже там встречается с чьим-то чужим. По имени знала, глаза, что всплывали, как трупы утопленники, пред закрытым взором, узнавала, как свои собственные, если не лучше. Два креста, две звезды. Голубые. Нет. Должны быть зрачки. Обычные, как у смертных. А не эти формы проклятий, которые даже самая заядлая ведьма побоялась бы выводить дрожащей рукой на чьей-то спине для рабских ритуалов. Арлекино сама бы решилась не смотреть никогда в зеркало, выколоть глаза, продырявить перепонки, чтобы никогда, нигде и ни с кем, ни с Варкой, ни с его симулякром.       Не дурак, что что-то не видел, и даже догадывался, что именно. Крутил в голове, как торнадо, что лучше бы помер — поплакала, помучилась, нашла бы другого, не такого заядлого героя-жертвенника, не такого несчастного, готового себя на плаху кинуть, лишь бы всем жилось легче. Вместо ее губ были теперь зубочистки, вместо рук на шее в самые жесткие драки смеха ради, забавы для, теперь сжимал воротник, с ним дышать невозможно — хоть все пуговицы расстегни. Двоим в таком теле, несовершенном, израненном, места мало категорически, недопустимо и необъяснимо. Варке радости — полные штаны, закончись оно все само собой, вернись на круги своя, сойдись обратно клином, как до этого шло, свернись клубочком, как надоедливое чудовище, испуг которого прятался у Перуэр в глазах, но слишком часто выглядывал прочь из глаз, чтобы остаться незамеченным. Находка для шпиона, сокровище для пленителя. По ней слишком легко понять, что на уме, а вот исправить — уже задачка не из легких, даже если все вокруг требует перемен — Варка каждым своим шагом делал хуже, мазал мимо, попадал впросак, оказывался не в то время, не в том месте, не тем, кем должен быть.       А свой же пленник, что замурован за стальными доспехами, в нерушимой воле, что маяком выводила из густых лесов, полных прошлых сорняков и гроздей отчаяния, что почти созрели в Рери, не орошенные прощением, зараженные мщением, делал все, чтобы Варке его же идеи не казались противоречащими. Уместить внутри это необъятный ужас, тошнотворные, меркнущие, случайные вспышки гнева, Магистр раз за разом срубал плоды, больные, гнилые, в пищу непригодные, только для того, чтобы не признаваться себе, какую совершил ошибку. Признать самому себе, что такой подвиг не то, что не для рыцаря, даже не для Бога, не для кого-то выше, значило признать поражение, а поражение равно смерти.       Он протирал распаренное лицо полотенцем, зарывался рукой в волосы и по-прежнему узнавал себя в зеркале. Но все равно противно, словно весь в грязи, сколько ни ходи в баню, от того, как собственноручно впустил в себя чудовище, стал чудовищем, пугать такую любимую — теперь искренность, как повторяющийся приступ, приводила Арлекино его руками, словно марионетку, к какой-то терминальной боли, к безумию, хорошо скрываемому, но объяснимому — так семена граната лопались под давлением, гасли свечи от резкого порыва. Рери, быть может, и не вырезал Алую луну, в ее грудине каким-то чудом после всех ран еще стучало сердце, но как-то скрипя, как по нескончаемой печальной вести. И если та ненависть, что была заточена в грешнике, стремительно бы вылилась Перуэр на голову раскаленным железом, то в Варке она циркулировала по кровеносной заместо самой крови.       А что делать? Просить прощения? За такое предательство? Долг не стыковался с любовью, предательство не подходило к долгу, Арлекино осталась где-то на полях, за пределами всех слов, картинок, объяснимого и исчисляемого, где-то среди звезд, где Луне, право быть, и место, но лучше бы опустить ее к себе, на землю, чем оставлять в одиночестве в красивом, но безжизненном небе. Варка такой же безжизненный, неисправимый теперь, но хотя бы держащий монстра с его протяжным воем и невыполнимым приказом «уничтожить» под контролем. А значит, уже не бесполезный. И заслуживший хотя бы раз обнять ее напоследок — после всего, что было, не допустить прощания стало бы кощунством.       Бесчеловечнее поступка совершенного из добрых побуждений не сыскать. Сделал невозможное. Варка, так держать.       Все смыло, как водой, когда острие косы дрожащее встало напротив его груди, и он поймал себя на мысли, что не против напороться, умереть от ее руки — над душой смерть не властна. И над любовью тоже. Арлекино сглатывала нервно, не слюну, сухое горло, наматывала как на катушку, быстро так, что натерла до мозолей. Не могла ничего сказать. Заела, как пластинка:       — Не подходи ко мне.       Варка не подходил. Смотрел на загнанную птицу, как она тревожно стучала крылом по воздуху, единственным, скверно сводил брови, спотыкался о морщины на своем лбу, о сожженные солеными каплями пятна в уголках ее глаз. Не похожа на себя, но по-прежнему до боли родная, драгоценная, незаменимая. Вторую такую не выдумать, не выковать из металла, не вырезать из камня, не написать никакой краской и не вышить ни одной, даже самой воздушной, невесомой нитью, в драгоценном камне не уложить ее образ, ярость ее глаз, растерянность ее рук, дребезжание ее дыхания. И также не выложить ни одному поэту, не пропеть никакому именитому барду ее стать и гордость, не описать ученому ни в одной науке такую совершенную в своих трещинках, нарывах, рубцах, в своей походке не сутулую, уверенную, и в то же время беззащитную. Даже с косой в руке, даже с армией за спиной, она всегда будет той же хохотушкой из «Флагмана», той же пекухой блинчиков по утрам, той же хранительницей Дома Очага, заботливой матерью — пусть она бы и покривила лицом, — своим детям и наставницей ученикам.       — Душа моя…       Все также прозибает, как в первый раз. Острый град в чаще леса, белый саван вьюги укрывал ее, застилал глаза. Голос его. И дрожь, такая истошная, сочиненная, не актерская игра — но поставлена хорошо. Человек чести, достоинства, даже на пороге смерти ничего не страшился. Хотя вряд ли у Арлекино дрогнет на него рука. Угрожать хоть до победного, но всерьез ранить — себя она не простит. И то будет проще, чем никогда уже не простить его.       Его душа далеко не она. Его душа в скверне, познавшей столько крови на руках, что Варке и не снилось. Арлекино знала точно, вихрь рано или поздно утащит и его в омут, и сколько ни держи за руку, не тяни на себя, даже сквозь страх и слезы, ничего не выйдет.       Варка не виноват. Его загнали в тупик, а Рери нельзя было оставлять на свободе. Но и нет никаких цепей страшнее свободы, которой Варка переполнен, чтобы его удержать. Надолго ли их хватит, если сразу после боя Лунный мститель уже ее изнурял, не давал покоя, драл глотку, лишь бы докричаться сквозь сон, сквозь слои разных реальностей, времен и пространств? Играть в рулетку, может, и весело, но не тогда, когда в барабане все каморы полны патронами и каждый выстрел — точно летальный.       — Я его контролирую. Он тебя не тронет, — это даже не попытка достучаться — это раздраженная попытка выбить дверь, снести ее с петель. Схватить Перуэр, сжать ее так, чтобы ломались кости, а что было до, что было после — без разницы, и как богаты или бедны бы не были, никогда не познают бок о бок полет под откос, встанут и выстоят, с гордостью, с силами большими, чем раньше.       Каждое слово отдавалось в ее голове, как часть приговора. Едва слышала, как над головой заносилось оружие, со свистом летело в нее и дергалась от испуга. Рери изнурял ее, подобрался так близко, как никогда. Продолжал чужими руками нести свое знамя. Больной ублюдок. Руками самого Борея заточил черного лебедя в клетку и выщипывал в день по перышку. Скоро она останется совсем без них, а впереди холода — без Варки, без себя самой, без всех вокруг. Нескончаемые и бесчестные. Злые, как она сама.       — Отойди от меня, — давилась слезами, пятилась назад, пока Варка делал шаги ей навстречу. Не просто так он рыцарь — каждую букву своего длинного звания отрабатывал так, что в голову не придет. Снежневичам и Снежневнам такого бы в пример, но увы — нельзя впускать в себя подселенцев. Это перечеркнуло все, напрочь, кроме личного. А оно почему-то оказалось сильней и отказаться от него сложней.       Варка раскинул руки, будто готовился к объятиям. Арлекино выронила косу, так неловко и неосторожно, как будто впервые взялась и не совладала. Ни с чем. Ни с собой, ни с оружием.       Не заметила, как обнаружила себя в его объятиях. По-прежнему теплых, по-прежнему крепких настолько, что дышать сложней. Стиснула зубы, ногтями впилась ему в спину через китель и рубашку. Спряталась, как за щитом. Оказалась на своем законном месте. Душа должна быть в груди. Вопреки всему — только там ей будет мир и покой. А остальное заболит или пройдет со временем. Как в порядке вещей.