Последствия прошлого

Теламон стоял посреди опустевшей главной комнаты. Взгляд его был прикован к старому, треснувшему зеркалу в раме. Но отражение в нём было не его. В зеркале, будто запертый за стеклом, стоял Шедлетский. Его лицо было искажено яростью и отчаянием, он бил кулаками по невидимой преграде изнутри. — ВЕРНИ МОЁ ТЕЛО, СУКИН ТЫ СЫН! — его крик, казалось, должен был разбить хрупкое стекло, но звук доносился лишь как приглушённый, далёкий гул. Теламон склонил голову, и под капюшоном тронулась тень улыбки. —Забавно. Я — это ты. Получается, ты сам себя сукой назвал, родной мой. — Его голос был спокоен, ядовит и полон самодовольства. В зеркале Шедлетский замер, с силой потирая переносицу, будто пытаясь стереть начинающуюся мигрень. —Бля... как с тобой сложно... — его голос, доносящийся словно из-под воды, звучал устало. — Ладно. Что тебе нужно? Чего ты добился, выгнав меня и устроив весь этот цирк с кровью? Чего ты хочешь? Теламон медленно приблизил лицо к зеркалу, и их отражения почти совпали — одно спокойное и уверенное, другое — измученное и загнанное в угол. —Я хочу того, чего всегда хотел. Порядка. Силы. Контроля. Ты построил этот жалкий мирок, где можно прятаться. Я же построю империю. И для этого мне нужно не просто тело... мне нужно, чтобы ты перестал бороться. Признал, что я — эволюция. А ты — всего лишь оболочка, которую пора сбросить. В зеркале лицо Шедлетского исказилось от чистой, неподдельной злости. Вся его привычная усталость будто сгорела в одно мгновение. — Не пизди, блять, — его голос, обычно такой сдавленный, теперь прозвучал с резкой, режущей ясностью, будто стекло. — Ты хочешь порядка? Ты устроил бойню. Ты хочешь силы? Ты не смог её контролировать и чуть не убил того, кто тебе нравился. Ты хочешь империю? Ты не можешь даже справиться с куском собственного разума, который тебе мешает — со мной. Он придвинулся вплотную к невидимой границе, его глаза сверкали из глубины отражения. —Ты не эволюция, Теламон. Ты — сбой. Ошибка, которую я совершил, когда решил, что можно просто вырвать крылья и забыть. Ты — моя расплата. И я не собираюсь просто отдавать тебе ключи от всего, что у меня осталось. Теламон не рассердился. Напротив, он тихо рассмеялся — мягко, почти с нежностью. — Вот он. Настоящий гнев. Не страх, не паника — ярость. Ты помнишь, каково это? Чувствовать нечто большее, чем виноватое сожаление и желание спрятаться? — Он провёл пальцем по поверхности зеркала, и стекло под ним покрылось инеем. — Ты прав. Я — твоя расплата. Твоя тёмная половина. И сбой. Но сбои... они иногда открывают новые пути. Его голос стал тише, заговорщицким. —Ты говоришь, что я не могу справиться с тобой. Но посмотри вокруг. Кто стоит в этой комнате из плоти и крови? А кто кричит из-за куска стекла? Я уже победил, Шедлетский. Ты — мой пленник. А пленники рано или поздно ломаются. Или... — он сделал паузу, — ...они начинают договариваться. Может, пора перестать драться и начать думать, как нам быть одним целым, а не двумя воюющими обломками? В зеркале Шедлетский откинул голову назад. На его лице не было ни страха, ни злости — лишь внезапная, почти детская, дерзкая уверенность. — Я Брайтайс пожалуюсь. Тишина повисла густая, как смоль. Тень под капюшоном Теламона замерла. Словно всё — и зловещая аура, и ядовитая уверенность — на миг выветрились. В его осанке, обычно незыблемой, появилась едва уловимая трещина. — ...Что? — его голос прозвучал приглушённо, лишённым всякой театральности. — Ты слышал, — Шедлетский скрестил руки на груди, и в его позе читалось странное торжество. — Как только она узнает, что ты тут творишь... что сделал с Эллиотом... что устроил... Она тебе таких крыльев наломает, что ты заново учиться летать будешь. И не как бог — как жалкий цыплёнок. Он прищурился. —Она всегда знала, как с тобой справиться. И знает, где я. Вернее, где мы. Ты уверен, что хочешь, чтобы она пришла сюда и увидела... это? — он обвёл рукой комнату, полную следов разрушения. Теламон медленно отступил от зеркала на шаг. Впервые за весь разговор он выглядел не всесильным богом, а... застигнутым врасплох. Имя «Брайтайс» прозвучало не как угроза силой, а как призрак самого болезненного, самого человечного воспоминания — того, против которого у его мощи не было защиты.