Ярче звёзд

Кончики пальцев слегка подрагивают, бокал тоненько, неприятно звенит, соприкоснувшись с горлышком бутылки, и Дикон морщится от громкого звука. Он так и не научился пить, естественно, и после пары бокалов комната неизменно начинала плыть перед глазами, — но уголком сознания Дикон понимает: этим вечером причина не в выпитом вине. Что-то едкое и соленое неприятно режет глаза, затуманивает взгляд — Дикон быстро-быстро моргает, прогоняя непрошеные слезы. Так неловко и стыдно — и за свою нелепую ревность, и за детскую наивность. А ведь вечер начинался так восхитительно — они оказались в самом эпицентре празднования победы над бордонами, и когда подвыпившие моряки втянули Рокэ в безумные танцы, Дикон не мог оторвать от него взгляда, и все следил — как Рокэ с беспечным смехом кружится в хороводе, движется грациозно и свободно, лучезарно улыбается, и так звонко, заразительно смеётся, что уголки губ самого Дикона невольно расходятся в улыбке; отдается полностью чужеземному танцу, с легкостью подхватывая нужный ритм. В Рокэ не было ни капли напряжения и скованности, и Дикон чувствовал, как его самого охватывает покой вперемешку с ликованием. Чуть позднее покой в один миг оставил его, стоило краешком ускользающего сознания выцепить слова кого-то из моряков: — Если ты решишь Андия порадовать — отправляйся к женщинам. Виконт Валме тут же вспоминает пленниц с «морской пантеры», и Дикону хочется только, чтобы весь этот разговор прекратился — они одержали победу в сражении, но это вовсе не повод вести себя недостойно с пленными, тем более женщинами! Он хотел уже возмутиться, и отстоять честь проигравших.. А потом Рокэ прервал его мысли, и ответил просто: — Что ж, первый раз в жизни я не намерен сердить святого. Дикону удалось ускользнуть — разгоряченные мыслями о предстоящей ночи победители не придали значения его уходу, или же вовсе не заметили его. Вино покалывает, горчит на языке, и Дикон с едкой иронией вспоминает строчки Дидериха о любви: «она груба и зла, и колется, и жжется, как терновник». Сам виноват — не стоило надумывать себе лишнего! Рокэ ведь и впрямь не обещал ему никакой верности — ни в столице, когда жадно целовал его, опрокинув на мягкие шкуры у камина, и сводил с ума умелыми, восхитительными ласками, что заставляли оглушенного удовольствием Дикона забыть свое имя — но помнить чужое, и жарко шептать его, прерываясь лишь на судорожные вздохи и громкие стоны; ни во время дороги в Фельп, переставшей быть такой тяжелой и утомительной в первое же утро, когда Рокэ пришел разбудить его, и глубоко вбирал в горло естество Дикона, придерживая за бёдра; следы сильных пальцев ещё долго не сходили с нежной кожи, и распаляли с новой силой смущенного юношу, стоило бросить на них взгляд. Осыплет ли Рокэ следами любви бордонских офицерок, и будут ли девицы рассматривать себя в зеркале на следующее утро, вспоминая полную наслаждения ночь? В мыслях против воли возникает отчетливый образ — вот Рокэ подхватывает на руки девушку с бирюзовыми глазами, — так похожими на глаза Катари, — Ариадну, кажется, так ее зовут; усаживает к себе на колени, — как посадил однажды Дикона, прямо в своём кабинете, пока Дикон смущался, лихорадочно вспоминая, заперта ли дверь, и боялся не удержаться на его коленях, — но сильные руки удерживали его властной, уверенной хваткой, не давая упасть. Воспоминания назойливо роятся, толкаются в голове так некстати, — и Дикон не сразу слышит отчетливый стук в дверь. Удивленно распахивает глаза, не представляя, кто может прийти к нему в столь поздний час. Замок поддается не сразу — руки продолжают слегка подрагивать, — но стоит щелкнуть задвижкой, как яростный вихрь набрасывается на него, сметает с ног. Рокэ с силой припечатывает его к стене, накрывает его губы своими, и целует, целует, целует.. Коленки начинают подкашиваться, воздуха мучительно не хватает — дышать становится совсем трудно, но Дикон отвечает, не думая о сопротивлении; позволяет чужому языку настойчиво протолкнуться глубже и жадно исследовать его рот; посасывает нижнюю губу Рокэ, прикусывает с силой, яростно, почти зло; жарко выдыхает в раскрытые для него губы, стоит Рокэ отстраниться. Синий взгляд пронизывает насквозь, внимательно изучает, и Дикон лихорадочно пытается сморгнуть остатки влаги, не сомневаясь, что сейчас Рокэ заметит покрасневшие уголки его глаз. — Вы пришли, — зачем-то шепчет Дикон, и слышит в собственном голосе улыбку. — А ты не ждал? — спрашивает Рокэ, и от легкой хрипотцы в голосе по телу Дикона бегут мурашки. Нервозность не успела спасть окончательно — Рокэ замечает, конечно; целует поочередно напряженные плечи Дикона сквозь ткань, потирается щекой, словно кот. Его теплые ладони проскальзывают под рубашку, большой палец плавно поглаживает спину. — Разве вы не говорили, что не собираетесь гневать святого? — лениво отвечает Дикон, медленно расслабляясь от столь желанных сейчас прикосновений. — Разве вы не слушали, — в тон звучат слова Рокэ между поцелуями, — в ночь Андия те, кто холост и вдов, идут к женщинам. Старики пьют, вспоминая молодость. Те же, кому посчастливилось обзавестись возлюбленными, — на этих словах Дикон нервно вздрагивает, обвивает плечи Рокэ сильнее, — проводят ночь с ними. Рокэ берет лицо Дикона в ладони, поглаживает большим пальцем по щеке. Дикон подается вперёд, навстречу прикосновению — льнет к ласкающей его руке, трется щекой о тыльную сторону. Смотрит с отчаянной надеждой. — Так уж вышло, — Рокэ обнимает сильнее, и пару мгновений Дикон наслаждается тем, как вздымается его грудь, и мерным стуком бьется в груди сердце, — что я принадлежу к числу этих редких счастливцев. Дикону хочется вжаться в него как можно сильнее, до боли в ребрах, сплестись, срастаясь всем собой, чтобы им дышалось даже в одном ритме — и остаться так. Все плывет перед глазами, и Дикон чувствует, как к щекам вновь прикасаются кончики пальцев, медленно стирают дорожки слез. Так много нужно сказать в ответ — извиниться за глупую свою ревность, прошептать, что он совсем не представляет, как справлялся раньше без Рокэ — его заботы и нежности, и всех острых колкостей, что больше не жалят болезненно; без сумасшедшего жара его тела и вечерних объятий у горящего камина. О том, что только рядом с Рокэ он по настоящему чувствует себя дома — где бы они ни находились. И о том, что Дикон так сильно, очень сильно его.. Но вместо этого с губ зачем-то срывается: — А как же.. дамы? — и Дикон сам удивляется нелепости вопроса. Рокэ усмехается. — Уверен, дамы найдут, чем занять себя и без докучливых кавалеров. Я же эту ночь планирую провести вместе с вами, если вы мне позволите. И не только эту — впрочем, не стоит загадывать столь далеко, чтобы насладиться ценностью момента. Слова звучат обещанием — и Дикон верит им сильнее, чей любой клятве, что способен произнести человек. Рокэ гладит его по голове, пропускает давно нестриженые волосы через чуткие, тонкие пальцы. Окидывает комнату быстрым взглядом, останавливается на слишком тесной для двоих постели. — Пойдём ко мне? Или, если хочешь, возьмём одеяла и гитару — кстати говоря, найти ее было не столь легко, — и устроимся на террасе под звездами. Дикон закрывает глаза, представляет мелкую золотую россыпь на темном небе. — Пойдем на улицу, — выбирает, не раздумывая. И сам не представляет, насколько лучезарно улыбается в эту секунду, и как сияет — ярче любых звезд.