Ты погубишь меня

Архив в тот день был особенно тихим. Даже шаги секретарей, обычно слышные в коридоре, растворялись в полутьме, где только лампы под потолком горели жёлтым светом, превращая пыль в золотые искры. Эрих вошёл медленно. Он говорил себе, что заходит сюда лишь ради документов, но знал что это ложь. Здесь было её дыхание, её смех, её присутствие, от которого он не мог оторваться. Рэй сидела у длинного стола. На этот раз она не напевала, не смеялась. Она держала перо, но больше играла им, чем писала. Увидев его, она не поднялась, не выпрямилась, как это делали все. Лишь повернула голову, и тёмные глаза вспыхнули. — Господин канцлер. — произнесла она спокойно. — Вы снова к нам. Эрих нахмурился. “К нам”. Словно архив принадлежал не государству, не ему, а ей одной. — Проверяю порядок. — сказал он. — Порядок. — повторила она и усмехнулась. — Странное слово. В этих папках больше смерти, чем порядка. Рэй подтолкнула к нему стопку документов. Эрих мельком взглянул: донесения с фронта, списки погибших. Всё аккуратно, всё в рамке цифр и фамилий. Но Рэй говорила правду, в этих рядах скрывалась тьма, и от её слов она будто ожила. — Это документы. — холодно ответил он. — А документы не плачут. Рэй наклонилась вперёд, так, что локти её коснулись стола. Волосы упали на лицо, но она не откинула их, и от этого её взгляд стал ещё глубже. — А Вы плачете, господин канцлер? Эрих резко выпрямился, чувствуя, как в груди поднимается гнев. Никто не смел задавать ему такие вопросы. Но она смела. И от этого гнев был слабее желания. — Вам не следует… — начал он, но осёкся. Рэй отложила перо и пересела ближе. Всего один шаг — и теперь между ними не было привычной дистанции. Она села рядом, повернувшись к нему так, будто это было самое естественное в мире. — Иногда кажется, что эти стены слишком холодные. — сказала она негромко. — Вы не находите? Эрих молчал. Он чувствовал тепло её плеча рядом. Он мог отодвинуться, мог встать, но не сделал ни того, ни другого. — Ваше место за столом, фройляйн. — сказал он наконец, но голос прозвучал хрипло. Рэй улыбнулась, словно заметив это. — А Ваше место где? — спросила она. Эрих резко повернулся к ней. В её глазах не было ни страха, ни уважения. Только мягкая насмешка и лёгкая искра, от которой его самообладание плавилось. — Моё место… — Эрих замолчал. — Моё место в том, что бы управлять. — Управлять всем? — её голос стал почти шёпотом. — Даже собой? Эти слова ударили сильнее, чем любой упрёк. Он хотел возразить, но в этот миг её рука скользнула по столу и едва коснулась его пальцев. Случайность? Или намерение? Он не знал. Но кожа загорелась там, где встретились их руки. — Вы слишком близко. — сказал он резко. — А если я ещё ближе? — её улыбка была почти детской, но глаза нет. Эрих отдёрнул руку, будто обжёгшись, но слишком поздно. Яд уже проникал в кровь. Вечером он вернулся в свой кабинет. На столе лежали карты, сводки, донесения. Но перед глазами стояло другое: её пальцы на его руке, её дыхание рядом. Он пытался читать сухие строки о передвижении дивизий, но видел лишь её лицо. —  "Это яд". — сказал он себе. — "Яд, от которого нет лекарства". Но вместе с ядом приходила сладость. Он никогда не знал её раньше. Всё, что он строил, было холодным. Власть, порядок, дисциплина. Теперь же он впервые чувствовал, что живой. И именно это было невыносимо. *** На следующий день Эрих снова оказался в архиве. Рэй сидела на полу, окружённая папками, и читала вслух, тихо, словно себе. Немецкие фамилии звучали в её устах мягко, чуждо, и от этого становились ещё более трагичными. — Что Вы делаете? — спросил он. — Читаю. — ответила она. — И думаю, все эти люди были живыми. У них была семья, мечта… А теперь они просто бумага. Эрих сжал кулаки. — Это — государство. Бумаги нужны, что бы помнить. Рэй посмотрела на него и покачала головой. — Бумаги не помнят. Только сердца. И в её глазах он увидел то, чего боялся больше всего — мягкость. Она не была врагом, не была соперницей. Она была тем, чего ему всегда не хватало. И это убивало его. Поздно вечером, когда канцлер снова остался один, он вспомнил её слова и понял: яд уже в его жилах. Но в нём было столько сладости, что он не хотел от него избавляться. Он закрыл глаза и услышал её смех, лёгкий и звонкий. Смех, который разрушал все стены, которые он строил. И впервые за долгие годы Эрих позволил себе подумать: —  "Если это гибель — пусть она придёт".