Избранный Господом

Люди танцевали и играли на разного рода самодельных музыкальных инструментов, по большей части состоявшей из костей и обломков древесных досок. Некоторые стучали сточенными карандашами по полым трубам, позволяя музыке разноситься глубоко в коридоры, оповещая своих братьев и сестёр по вере о начале праздника. Две фигуры в красочных одеяниях и масках животных сидели за столом, который постепенно заставляли блюдами, смеялись, и пили вино из красивых стеклянных бокалов с витьеватыми узорами и выгравированными рунами, значение которых было известно лишь малой части. Стул рядом с ними, так же находящийся во главе стола, оставался пуст. Гарс смотрел, как Старший жрец в маске козла и алом одеянии хлопал в ладоши под музыку и сдержанно смеялся, глядя на импровизированное шоу от последователей. Он отвлечён. Пора. Дети кружились вокруг Гарса, радостно улыбались, и убегали, как только получали свой кусок хлеба, толщиной еле-еле достигавшей тоненького детского мизинчика. Давать людям не освящённую еду во время этого праздника было строго запрещено, но и так худым детям, похожим на скелеты с кожей поверх, он не мог не сделать исключение. Работа с ними его чуть смягчила. "До должности воспитателя я наверняка был куда более сдержанным, " — Пронеслось в голове жреца, и он был прав. Он не делал поблажек. Не оставлял даже места ошибке, и строго наказывал каждого, кто её совершал. Но, увы, даже к самому закрытому сердцу, на котором висела тонна замков, можно было подобрать ключи. Что-то в этих неуклюжих и бледных малявках напоминало ему о своём детстве. Запинающиеся об свои робы дети всё равно продолжали танцевать нескладные танцы, запрятав подарок от жреца чуть глубже в огромные карманы и рукава. Даже в таком месте они были счастливы. Может, всего на денёк, но всё же... — Гарс. Из размышлений вытянул голос. Противный, знакомый, визжащий. Буквально вплотную, сзади, стоял его "Брат по службе", если его можно так назвать. Сэм. Сквозь свинную маску, уже чуть поплывшую от времени, можно было разглядеть злые глаза золотисто-коричневого цвета, а сальные, коричневые волосы были зализаны назад. Пахло потом, тараканьим хитином и железом. Даже не пахло, нет, било в нос и сжигало рецепторы. Поверх чёрной мантии, сшитой самостоятельно, на показ висел кинжал. Прямой, леворучный, и крайне острый, украшенный алыми камнями по гарде, и с одним большим на конце рукояти. Рикассо уже давно начало покрываться ржавыми и алыми пятнами, по гравировке на клинке словно реками когда-то лилась кровь, из-за чего она заполнилась запёкшимися узорами. — Я всё видел, Гарс. — И что ты с этим сделаешь? — Сквозь глазницы из маски быка сверкнула злость. Скорее, непоколебимая ярость. Чёрные глаза сверлили лоб более низкого коллеги,— Отнимешь у детей еду? — Нет конечно. Это бесполезно. Я отпущу тебя на этот раз. Ты же знаешь, что я не хочу тебе плохого, верно, Гарс? Только лучшей судьбы для тебя и детей. Их нельзя приучать к чревоугодию. Ох, конечно. Любимая фраза, "Не хочу тебе плохого". После таких фраз обычно сразу сдавали старшим, которые рассправлялись так жестоко, что не стыдно назвать Сэма лжецом и лицемером, каких мир ещё должен повидать... Это же подтверждали его слова про чревоугодие. Знаете ли вы, что такое чревоугодие? Если нет, то, максимально просто: обжорство. Обжорством Сэм и Страдал с самого детства. На ум как раз приходил один случай. Гарс хотел лишь забрать инвентарь для уборки со склада. Картина того дня впечаталась на всю жизнь. Он видел Сэма. Сэма, который наедался, потому что был любимчиком старших, и своеобразной послушной собачкой. Сэма, который никогда не знал голода, как другие. Видел его в углу, вгрызающимся в ещё живую крысу сквозь шкуру, покрытую серым мехом. Грызун извивался под чужими зубами, кусался, пищал, но это не останавливало мерзкого подонка от очередного укуса. Он отрывал зубами куски плоти и шкуры, проглатывал их почти не жуя, и облизывал языком морду в крови. Нос пуговкой, который так отличался от чужих, был почти полностью погружён в плоть очередного перекуса. Гарс наблюдал за картиной из щели в двери. До последней секунды, пока каждая кость не была обглодана и отброшенна в сторону. Даже потроха выгрызались из чужих рёбер и живота. Конечно, незамеченным наблюдение не осталось. Выходя из транса, в котором он с таким аппетитом жрал ещё живого вредителя, он посмотрел на приоткрытую дверь. В тот день Гарсу рассекли спину розгами старшие за "клевету на брата". Потратив на данное воспоминание минуту, он лишь улыбнулся под маской. Всё же, он просто глупец, подверженный порочностью собственного ума, не умеющий ничего большего, кроме как стучать. Что с него взять? Лучше просто вести себя так, как он хочет. Голос Гарса приобрёл жалостливые нотки, будто он раскаивался. — Конечно. Поверь мне, это не повторится. — Я надеюсь. Да благословит тебя Здландахаллис в этот праздничный день. Наконец, объект ненависти удаляется из поля зрения. Можно вздохнуть спокойно, и без удушающего запаха. Праздник только начинался.

***

Блюда на столе умножались с каждым разом. На нём появлялись как и привычные картошка с бобами, так и более редкое мясо. Самым большим атрибутом праздника на столе были конфеты. Сливочная помадка. Она стояла на красивой тарелке перед старшими жрецами, выложенная в очаровательный, многослойный конус. Конфеты появлялись лишь тогда, когда урожай действительно удавался. Никто не знал, откуда. Некоторые тянули одну конфету месяцами. Некоторые съедали сразу. Но каждый знал точно: в этом году они поработали на славу. Правда, дела всегда были чуть иными за привычным углом обзора последователей. В подсобных помещениях уже скидывали кроликов в клетку поверх небольшой тележки. Бык наблюдал, как кроликов в голой клетке без сена становилось всё больше, как их хватали за уши и кидали к остальным. Третий, четвёртый, пятый... Раньше он даже подумать не мог о том, что будет каждый год убивать столько невинных существ. Теперь это вошло в рутину этого праздника. Старшие всегда говорили: "Тебя слышат лучше, ты избранный". Если бред в больных мозгах можно было посчитать божественным видением, то да, Гарса определённо слышали. За каждого убитого кролика, в ушах раздавался довольный бульк или похрипывание, такое жуткое, будто бы сама бездна отзывается в твоём черепе эхом. Шестой, седьмой, восьмой... Руки начали дрожать. Этот мандраж постепенно вырывался наружу. Не сказать, что Гарс сам не предвеушал этого события. Он определённо соскучился по нему, в некоторой степени. Его жестокая природа всегда прослеживалась чуть сильнее перед жертвоприношением. Холодный пот, сухие губы, частое сердцебиение, и сильная дрожь в руках. Бык опустился перед клеткой, глядя на беззащитных созданий, и улыбнулся под маской. Хоть над чем-то в своей жизни от сможет иметь власть. Хотя бы призрачную. Он сам может решить, как быстро будет умирать каждый, как кинжал войдёт в глотку каждому, под каким углом, и будет ли он его проворачивать. Девятый, десятый... Каждый из низ сыграет сегодня большую роль в этом празднике. У каждого шанс быть съеденным. У большинства шанс стать жертвоприношением у Древа. Но всех объединяет то, что своей кровью они окрасят каждое блюдо стола. Одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый. Пора.

***

— Мы собрались в этот день, чтобы отблагодарить Высшего за милость, и вкусить плоды тяжёлого труда... Если говорить на чистоту, то речь Оливера, самого младшего, но самого главного из Старших жрецов, отзывалась лишь смутным эхом в чужих ушах. Что-то про урожай, что-то про жертвенность и труд... Взгляд был прикован к клетке. — ... Нашими общими стараниями, мы смогли преодолеть этот год без голода.... Носики кроликов взволнованно дёргались, уши были прижаты к голове, а сами пушистики были в настольков узком пространстве, что приходилось буквально стоять друг на друге. —... Отблагодарим нашего Господа за этот урожай! Честь как всегда предоставляется нашему благословенному Гарсу, чьи жертвы всегда находят свой путь! Клетку открыли. Теперь осталось только зарезать каждого. Рукой, он тянется внутрь, и получает пару сильных укусов. Багровая ярость постепенно накатывала на него с ощущением боли, и самого наглого кролика хватают за задние лапы. Конечно, они не смогут сделать вывод, и укусять ещё раз, но животное нутро и желание насилия, вскипающее где-то в кишках, очень уж хотело преподать сегодняшним жертвам своеобразный урок. Смерть будет медленной. Шоу началось, как только кривое лезвие кинжала медленно начало проходиться по шее подношения. Кровь маленькими капельками скапливалааь на шерсти, но, чуть позже, лилась весёлой струйкой на чужие тарелки. Вместе с молитвами, так страдают следующие несколько кроликов: медленно умирают от потери крови, которая становилась одним целым с вином, хлебом, сладостями, мясом, и прочими блюдами стола. Когда это наскучило, заместо медленного мучения пришла быстрая, но болезненная смерть. Кинжал в шее трёх следующих кроликов проворачивался так, чтобы разодрать любые возможные вены и нервы. Пятеро последних остались на более традиционный метод: резкий, сильный разрез по артерии. Кровь брызгами заливала каждую тарелку. С последней жертвой были слышны аплодисменты толпы, словно было совершено что-то грандиозное. Гарс даже не заметил, как жертвенные кролики кончились, неловко пошарился в пустой клетке рукой, но с восхищением других последователей, кланяется, и закрывает клетку, будто заканчивает великолепное выступление. Мёртвые тушки увозят на кухню, а виновник чужих оваций занимает почётное место рядом со Старшими жрецами. Оливер в маске барана одобрительно кивнул. Хотя это было ему не свойственно. Ковыряясь вилкой в тарелке, чуть приподняв маску, чтобы поесть, Гарс смотрел на кровавые следы, и вдруг понял, почему именно их называли кроликами.