Метель

Метель выла за стенами охотничьей усадьбы, словно живое, озлобленное существо. Она скреблась когтями по ставням, завывала в трубах, пытаясь проникнуть внутрь дома и выстудить тепло, исходившее от разожженного камина. В этой какофонии звуков Борис почти не слышал собственных мыслей, лишь наблюдал за непокорными вихрями снега снаружи. Снизу послышался грохот – стучали в дверь. Остервенело, нетерпеливо, требовательно. Борис нахмурился, оторвался от меланхоличного созерцания буйства стихии, спустился на первый этаж усадьбы. Люба уже стояла в сенях, встречая названного гостя. Он стоял на пороге, заснеженный, с лицом покрасневшим от морозного ветра, с потемневшим от напряжения и тревоги взглядом, и сжимал в руке рацию, словно та была последним оплотом надежды в этом поглощенном вечной метелью мире. — Романов! – его голос прозвучал хрипло, но твердо, перекрывая вой метели. – Лэйн пропала. — Объясни, – потребовал Борис, и в его мягком, вкрадчивом голосе блеснула сталь. — Она была в составе поискового отряда – искали солдата, который не вернулся из патруля. Отстала от группы, буквально мгновение – вот она идёт, а вот её нет! Видимости – ноль. На рацию не отвечает. Обыскали ближайший периметр – бестолку… – взгляд Дмитрия, обычно твердый, непроницаемый, мечется, лихорадочно горит отчаянной, яростной тревогой. – Борис, ты знаешь эти леса лучше всех нас вместе взятых. Борис не ответил сразу. Шагнул к вешалке, накинул на плечи тяжелое пальто с меховым воротником. Он не смотрел на Дмитрия, он не страшился метели, мороза, непроглядной мглы сибирского леса. Он собирался найти Лэйн. — Где потерялась? — Северо-западнее железной дороги. — Следы замело? — Видимо. Не нашли. Вопросы-ответы были краткими, словно выстрелы. Они не теряли времени, не думали о своих разногласиях, что потеряли свое значение перед одной простой страшной истиной: она была там, одна, в белой погибели. Лэйн. — Найдём, генерал, – сказал Борис, шагнув в кромешный ад метели. Разделились. Рацию Борису не выдали – с собой у Дмитрия была одна, да и кто-кто, а Романов точно не заплутает. Условились – каждый час возвращаться к железной дороге. Надеялись – не пройдет и получаса, как они её найдут. Лес был слепым, глухим. Снег бил в лицо колючей пылью, ветер выл, стонал, вырываясь из ледяного горла бури. Борис шагал упрямо, стремительно, с уверенностью хозяина леса. Он не кутался в меховой ворот, наоборот, словно хищник, напавший на след, остервенело бросался всё глубже в чащу. Словно это не мороз жгучими пощечинами заставлял ноющую кожу скул краснеть, а кровь бурлила, подгоняя. Он не звал её. Он двигался с выверенной точностью охотника, выслеживающего свою самую ценную добычу. Найду тебя, Лэйн. По следам узенькой ножки на снегу, по запаху твоему, по звуку шелеста твоих волос, по теплу твоего дыхания. Найду тебя, как находил взглядом в толпе зевак на площади. Найду тебя, как находил слова, чтобы сближаться с тобой. Найду тебя, как уже нашёл тебя однажды. Найду и не отпущу больше, Лэйн. Порывы ветра хлестали лицо иглами снега. Борис щурился сильнее, вглядывался в белое марево пристально, боясь пропустить запорошенный след. Впереди темнели силуэты старых руин. Нехорошее место, но хорошее укрытие от вьюги. Он рванул вперёд, взгляд голубых глаз заметался по развалинам. Где же ты спряталась? Где же? Он нашел её у одной из стен. Её хрупкая фигурка, едва заметная, жалась к заиндевелому кирпичу в попытке спрятаться от яростного ветра. Припорошенная снегом, бледная, алебастрово-белая, куталась в алый шарф, тонкими пальчиками сжимала рацию. — Лэйн! Борис оказался подле неё в два рывка, рухнул на колени, прижимая податливое тельце к груди, кутая в своё пальто, в свои объятия, в жар своего тела. — Нашёл, боже, Лэйн! Нашёл, – бормотал, беспорядочно ощупывая её, осматривая. Тонкие, изящные пальчики посинели, ресницы чёрные обычно, длинные, покрылись инеем, как и шарф там, где редкое дыхание касалось его ткани. Борис тянется к нежной шее – ледяной, напряженной. Пытается нащупать пульс. Кровь шумит в ушах, мешая, пальцы крепкие, уверенные, дрожат непослушно. — Вот так, – бормочет, снова прижимая к себе, словно тряпичную куклу, – сейчас согреем тебя, слышишь? Борис бережно расцепляет её пальцы, забирая рацию. Бросает в эфир короткое, но облегченное: «Нашёл. Жива.», прячет в карман и осторожно поднимается с промерзлой земли вместе с Лэйн, прижимая её к груди, чувствуя, как бешеный стук собственного сердца отчаянно ищет ответный – пугающе медленный, едва ощутимый. — Слава Богу я нашёл тебя, – мужчина шепчет, опаляя горячим дыханием посиневшую шею, скулу, жмёт к груди ближе, неся на руках. – Сейчас Дмитрий отведет отряд в усадьбу и придёт, слышишь? Мы пока согреемся, хорошо? Не спи только, Лэйн. Не засыпай, ладно? Он бормочет неразборчиво, невпопад, шепчет безостановочно. Дыхание сбивается, ветер душит, но Борис лишь прячет холодное, истерзанное морозом личико Лэйн у себя в груди, глотая жадно ледяной воздух, чтобы продолжить говорить без умолку, лишь бы не заснула, лишь бы слышала его голос. Снег валит сплошной непроглядной стеной, подхватываемый ветром, засыпается за ворот, забивается в рот и в нос, облепляет ноги, словно так и норовит похоронить их здесь, засыпать снежной толщею так, что и не найдут следы их. Найдут лишь по весне, если повезет. Найдут их сплетенными, свернувшимися в один клубок, словно они – одно целое. Борис трясёт головой, мокрые пряди падают на обмороженный лоб, остужая страшные мысли. Мы станем одним целым, Лэйн, обязательно, только доберёмся до дома. Он шел, почти бежал по сугробам, прижимая к себе ее безвольное тело. Метель слепила глаза, но он не сбавлял шага, ведомый инстинктом и отчаянием. — Держись, — хрипел он, продираясь сквозь заснеженные ельники. — Я нашел тебя, теперь всё будет хорошо. Словно как в сказке, правда? Герой находит принцессу… и увозит ее в свой замок. Он снова поправил ее в своих объятиях, стараясь укрыть от ветра хоть краем пальто. — Вот увидишь, — продолжал Борис, и голос его становился всё более натянутым, истеричным. — Мы растопим камин. Люба заварит нам чай с настойкой. Горький, конечно, но ты обязательно попробуй, он согреет лучше любого лекарства. В ушах стоял звон, в котором тонул вой метели. Он видел только цель — охотничий домик, темный силуэт которого начал проступать сквозь снежную пелену. — Смотри, Лэйн, — торжествующе прошептал он, спотыкаясь на подступах к крыльцу. — Мы почти дома. Совсем немного осталось. Он взлетел по заледенелым ступеням одним прыжком, плечом распахнул тяжелую дверь. Вой ветра ворвался в прихожую вместе с ними. — Люба! — крикнул Борис, его голос сорвался на кашель. — Где ты? Помоги! Пожилая женщина выскочила из кухни, на ходу вытирая руки о фартук. Ее взгляд скользнул по его лицу, искаженному гримасой надежды отчаянной, лихорадочной, и остановился на бледном, белом, как снег на крыльце лице девушки в его объятиях. — Боренька… — ее губы беззвучно сложились в это слово, а глаза наполнились тихим ужасом и жалостью. — Ну что же ты стоишь, — рявкнул он, проносясь с ношей мимо нее в гостиную. — Она же чуть насмерть не замерзла! Готовь чай, слышишь? Немедленно! Он опустился на колени перед камином и начал бережно растирать ее руки, ее лицо, пытаясь вдохнуть в нее тепло силой своей воли. Он прижимал ее ледяные ладони к своей щеке, дышал на них. — Вот видишь? Уже теплее, правда? — его шёпот стал прерывистым, полным мольбы. — Ну же, проснись, Лэйн. Но ее веки оставались неподвижными. Ее грудь не вздымалась. А ее пальцы, которые он так яростно тер, оставались гибкими, но холодными — как у восковой куклы. Он не знал, сколько прошло времени. Метель затихла, и в доме воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Люба давно поставила на пол поднос с двумя чашками чая — обе так и остыли нетронутыми. Аромат ягод и горьких трав витал в воздухе, смешиваясь с запахом мокрой шерсти и дыма. Борис не шевелился, продолжая сжимать ее в объятиях, как будто силой воли мог передать ей жизнь. Он говорил без умолку, пока голос не превратился в хриплый шепот. Он рассказывал ей о Петербурге, о профессорах, с которыми переписывался, о таинственном ржавом озере, которое нашел однажды на охоте. Он говорил о пустоте, которая съедала его изнутри, и о том, как ее присутствие — ее упрямство, ее ум, сама ее чуждость этому проклятому месту — стало единственным лучом. Он говорил о ней. Кто ты, Лэйн? Почему ты встретилась лишь сейчас? Ты ищешь подсказки в старых текстах, расшифровываешь Книгу Апокалипсиса, но что ты расшифровываешь во мне, м? Бесстрашная ты? Безрассудная ли? Или жадная до ответов, до знаний, до эмоций и чувств, как и я? Ты моя надежда или погибель, Лэйн? — Можешь не отвечать. Будь той, кем тебе безопасно быть, — шептал он, вглядываясь в ее профиль, освещенный огнем. Он замолк, наконец осознав, что говорит с тишиной. Настоящей, бездонной. Не той, что полна невысказанных мыслей, а той, что царит в заброшенных склепах. Медленно, словно противясь каждому движению, он разжал объятия. Его тело заныло от долгого неподвижного напряжения. Он осторожно уложил ее на медвежью шкуру, как драгоценность, и отполз на шаг, чтобы впервые за все это время по-настоящему посмотреть на неё. Пламя камина танцевало на ее лице, придавая коже обманчивое подобие жизни, теплый персиковый оттенок. Но это был обман света. Ее грудь не вздымалась. Ресницы не дрожали. А ее руки… Он снова взял ее руку в свою. Та самая рука, пальчик которой живо бегал по строчкам книг из его библиотеки, была теперь лишь холодной, прекрасной скульптурой. Восковой и безжизненной. Сначала это было просто осознание, холодное и тяжелое, как речной камень. Потом оно начало расти, заполняя все внутри, выталкивая воздух из легких. Он провел рукой по ее щеке. Ни малейшего ответного трепета. Только бархатистая ледяная гладь. — Нет… — это был не крик, а стон, вырвавшийся из самой глубины души. — Нет. Он потряс ее за плечо, сначала легко, потом отчаянно, почти грубо. — Лэйн! Проснись! Очнись, открой глаза! Я же нашёл тебя, Лэйн! Но она была безмолвна. Ее покой был абсолютен, незыблем, ужасен. Иллюзия, которую он так яростно строил все эти часы, рухнула, осыпав его осколками жестокой правды. Он не спас ее. Он нашёл ее тело. Он принес в свой дом не надежду, а холодный памятник своему отчаянию. Силы покинули его. Борис Романов грузно опустился на колени перед бездыханной фигурой, его стройная спина сгорбилась под тяжестью невыносимого груза. Он не рыдал. Лишь тихая, мелкая дрожь сотрясала его плечи, пока он сидел в безутешной скорби своего прозрения, лицом к лицу с последствиями своей одержимости и тихим приговором, который вынесла ему судьба, забрав единственного человека, который имел значение.