Молитва механизму

Свет в покоях Аргенти был приглушенным, словно сама ночь задержалась здесь, чтобы полюбоваться на собранные им сокровища. Воздух пах старыми книгами, воском для полировки металла и едва уловимыми нотами дорогого парфюма Рыцаря Красоты. Бутхилл стоял посреди комнаты, чувствуя себя нелепым и чужеродным. Его массивный стальной корпус, созданный для битв, казался грубым пятном на фоне изящных фресок и хрупких фарфоровых ваз. Но самая острая неуверенность гнездилась в другом — в контрасте между его человеческим лицом и холодным металлом, к которому оно было прикреплено. — Я не понимаю, зачем ты настаиваешь на этих... встречах, — его голос, прозвучал неестественно громко в этой тишине. — Я тут лишний. Нарушаю гармонию этого места... и любую другую. Аргенти, полулежа на диване и томно перелистывая страницы какой-то книги в позолоченом переплете, поднял на него взгляд. В его глазах светилась та самая одержимость, с которой он взирал на редкие картины, хрупкие скульптуры. — Напротив, мой дорогой Бут, — его голос был бархатным и спокойным. — Твоё присутствие... завершает её. — Завершает? — Бутхилл с грохотом повернул свой стальной торс, но его глаза, полные смятения, искали ответ на лице Аргенти. — Я ходячее противоречие. Моё лицо говорит о жизни, а моё тело о машине. Я напоминание о утилитарности, о грубой силе. О войне, которая отняла одно и подарила другое. А это место... оно о прекрасном. — И что есть прекрасное? — Аргенти отложил книгу и поднялся, его движения были плавными, как танец. Он подошел к Бутхиллу. — Для кого-то прекрасным являются закат над океаном Пенаконии, для кого-то это хрупкая мелодия. Для меня же... — он протянул руку и своей целью выбрал не холодный металл плеча, а ту самую границу. Теплую, живую кожу виска Бутхилла, там, где она встречалась с холодной сталью. Бутхилл вздрогнул от неожиданности. Это прикосновение он чувствовал по-настоящему. — Для меня прекрасно совершенство. А совершенство — это гармония, рожденная из диссонанса, — Аргенти мягко провел пальцем по линии челюсти, его взгляд был гипнотизирующим. — Ты — воплощение силы духа. Ты принял сталь, чтобы выжить, но сохранил себя. Это лицо, эти глаза... они повествуют историю более сильную, чем любая симфония. А это тело... — его рука скользнула вниз, с любовью ощущая ребра жесткости металла на плече Бутхилла, — это доспех, в котором твой дух продолжает свой путь. В этом есть высшая, трагическая и неподражаемая эстетика. — Я... не чувствую твоей руки там, внизу, — тихо признался Бутхилл, его голос дрогнул. — Только здесь. И это... сбивает с толку. Аргенти улыбнулся и в его улыбке была бездонная, искренняя нежность. Ни одно из его сокровищ, не было достойно этой улыбки. Он дарил еë только Бутхиллу. — А я чувствую всё. И теплоту твоей кожи и несокрушимую мощь твоей стали. И вижу в этом не противоречие, а слияние. Ты — живое доказательство того, что красота не боится силы, а дух — не зависит от оболочки. — Он наклонился и легонько, почти невесомо, прикоснулся губами к той самой границе, где заканчивалась кожа и начинался металл. И случилось необъяснимое. Бутхилл почувствовал это прикосновение всеми частичками своей души. И в его процессорах, управляющих стальным телом, вспыхнул каскад противоречивых команд. Система охлаждения отреагировала на ложный "перегрев". Он не чувствовал прикосновения губ на металле. Но он ощутил его всем своим существом. Всплеском данных, нарушением логики, странным сбоем в алгоритмах, который на мгновение заставил все его системы замереть. Медленно, почти неуверенно, его массивная металлическая рука поднялась и коснулась спины Аргенти. Осторожно, с расчетливой точностью, чтобы не повредить хрупкие кости. — Твоя логика... иррациональна, — произнес Бутхилл и его голос был голосом человека, который начинает верить в чудо. — Как и всякая настоящая красота, мой дорогой, — прошептал Аргенти, прижимаясь щекой к его холодному плечу, но глядя прямо в его живые, человеческие глаза. — Как и всякая настоящая красота. И в тишине покоев, среди картин и скульптур, двое непохожих существ нашли свой, единственный в своем роде, комфорт. В абсолютной, безоговорочной уверенности одного и в первом, робком принятии себя другого.