Чистый лист

Последнее, что я чувствую, — это холодное полированное стекло под ладонями. Последнее, что я вижу, — это собственное отражение в матовой поверхности потолка, бледное, искаженное паникой. Воздух. Его почти не осталось. Каждый вдох — это свистящий предсмертный хрип, попытка вытянуть из пустоты то, чего в ней нет. Легкие, которые когда-то наполнялись свежим ветром с Двух Холмов, теперь горят, как два смоляных факела. Вот он, главный вопрос, который впивается в мозг острее любой физической боли. Кем я умру? И виноват ли я в том, что оказался в этой стальной коробке, отныне лишенной самого права на жизнь? Мать города, из которого меня перевели в Два холма любила лично наставлять Хранителей. Она говорила: «Дети — единственная причина, по которой Матушка-Земля благословила Носителей семени на существование . Лишь избранные ею могут подарить миру продолжение». Я помню, как мы, почти ещё юные Хранители, сидели у ее ног, а она, мудрая, видавшая еще те времена, что называли «Ужаснейшим Патриархатом», вязала что-то теплое и размеренно вещала. Ее слова были для нас законом, высеченным в камне. «Хранителям вовсе не обязательно знать, какая из новорожденных малюток родилась от них, — говорила она. — И уж тем более, им не следует общаться с детьми. Не следует потому, что дети — чистый лист. Словно губка, они впитывают все, что их окружает, поэтому мы должны беречь их чистоту». А потом она смеялась, ее смех был похож на перезвон колокольчиков. «Иногда и сами Хранители напоминают мне несмышленых детей в первые дни жизни. Что вложишь в них, то в них и будет». Мы, я и мои коллеги, возмущались. Как можно сравнивать с детьми нас, Хранителей Семени? Нас, кого превозносят, чью миссию чтят? Мы — фундамент, опора, тихая, могущественная сила, текущая в самых жилах нашего мира. Мы были уверены в своей избранности, в своей непогрешимости. О, наивные, глупые мальчики — понял я много позже, когда искусился на самогон от примата Геры. Не знаю, что конкретно толкнуло меня на это. Скука? Любопытство? Та самая детская несмышленость, о которой говорила Мать? Сам статус Хранителя давал ложное чувство безопасности. Что может случиться? Я же Юлий. Со мной ничего и никогда не произойдет. Я выпил этот мутный, пахнущий химией напиток. Помню, горло обожгло, мир поплыл. А потом... провал. Абсолютный. Очнулся я уже в Москве. Не в метафорической, а в самой что ни на есть настоящей, той, о которой нам рассказывали на уроках Истории, как о рассаднике всего отвратительного, что породил патриархат. Это был не наш город-сад, утопающий в зелени и свете, а груда камня, стали и отчаяния. Воздух, густой от дыма и гнили. И они — приматы — обугленные души в оболочках людей, движимые лишь инстинктами. Первые дни были адом. Я боялся всего. Приматы с их грубыми голосами, шумные, вечно спорящие, пахнущие потом и гнилым мусоом. Дикари. Они смотрели на меня с подозрением, а я на них — со страхом и омерзением. Но голод — великий учитель. И страх одиночества — тоже. Постепенно я начал присматриваться. Они были... простыми. Их желания сводились к еде, крову, выпивке и женщинам, коих в Москве было мало. Я смекнул, что могу быть полезным. Я научил их демократии. Смешно. Юлий, один из учеников Матери своего прежнего города, объяснял дикарям основы равноправия и голосования. Они слушали, кивали, а потом все равно решали силой того, у кого кулак был крупнее. Но в их глазах я видел искру уважения. Меня, Юлия, слушали. Не как Хранителя, а как человека, который может дать что-то новое. Я менял их, но не замечал как мало помалу и их устои наполняют меня. Юлий, с его плавной речью и вечными размышлениями о высоком, начал уступать место Юлику. Юлик ругался, как примат. Юлик ел грязными руками. Юлик смеялся над тупыми, пошлыми шутками. Юлик научился драться, отбирать, врать. Я почти забыл о Двух Холмах, о статусе, о своем предназначении. Забыл запах цветущих садов, заменив его запахом гари и пота. Забыл тихие беседы с Подругами, заменив их громкими спорами у костра. Я стал своим. Я стал Юликом. А потом в Москве снова появился Гера, а вместе с ним — Рада. Увидев ее, я почувствовал, будто меня ударили обухом по голове. Она была как видение из другого мира. Чистая, не в смысле отсутствия грязи, а в смысле... сути. В ее осанке, во взгляде читалось то самое достоинство, которое воспитывали в Подругах. Одно появление Рады всколыхнуло во мне тоску по дому, по статусу, по порядку, по смыслу. Она его понимала и он увидел в ней родственную душа и этой связи с моим потерянным «я» хватило тому, последнему осколку Юлия, что прятался глубоко внутри, чтобы... влюбиться. Влюбиться по-настоящему, по-юношески горячо и безрассудно. Но во мне жил уже не только Юлий. Во мне жил Юлик. А Юлик, наученный укладом приматов, воспринял ее не как равную, не как Подругу, а как добычу. Как трофей, объект желания, поступил с ней как самый настоящий дикарь. Я потребовал. Я приказал. Я попытался взять силой то, что должно было быть даровано свободно. Я увидел в ее глазах уже не понимание, а ужас и разочарование. И ненависть. С той секунды во мне началась война. Две сущности, два начала, разорвавшие меня надвое. Юлий — тот, кто понимал, что я совершил ужасное, кто стыдился, кто был рад, что Гера увозит Раду прочь от Москвы, от Приматов, от этого чудовища, в которого я превратился, тот кто знал свою роль в мире и принимал как данность роли других. Он был бы рад за них, пожелал бы им счастья в стенах нашего общего дома. И Юлик, дикарь с улиц Москвы — тот, кто страстно возжелал Раду, видел в ней свою собственность и возненавидел Геру лютой, животной ненавистью за то что тот отобрал у него привычную жизнь, отобрал дом, отобрал Раду. Юлик жаждал мести. Он хотел отнять, уничтожить, доказать свою силу. Эта война привела меня обратно в Два Холма. Но я вернулся не тем, кто ушел. Я вернулся Юликом, прикидывающимся Юлием. И когда вскрылись злодеяния Веры Надеждовны, ее жажда власти и контроля, я, наученный жизнью среди приматов, что за свое место надо бороться любыми средствами, встал на ее сторону. Я видел ее махинации, ее жестокость, но Юлик в мне шептал: «Сильный всегда прав. Выживает сильнейший». Я предал все, во что верил Юлий. Ради чего? Ради призрачного места у трона тирана. Но даже тогда, став подобием монстра, я помог Раде. Тот самый Юлий, тот самый ребенок, в которого когда-то вложили понятия о чести и долге, на секунду поднял голову. Это был последний его вздох перед тем, как все окончательно рухнуло. А потом Веру Надеждовну свергли. Новую Мать города — Елену Зоевну, мать Рады! — встречали с ликованием. Я думал, теперь-то все наладится. Война внутри меня утихнет. Я смогу снова стать Юлием, просто стереть Юлика, как плохой сон. Как же я ошибался. Елена Зоевна, добрая, справедливая Елена Зоевна, на первом же собрании объявила: «Мы должны очистить мир от скверны. Приматы и их яд — угроза самому нашему существованию. Мы истребим всех Приматов. А также тех, кто пал жертвой их влияния. Кто оприматился». Так я и оказался здесь. В этой камере, лишенной кислорода. «Подруги не убивают, — это знали все — поэтому с помощью Ларисы было создано это место. Для Приматов. И для тех, кто стал одним из них. Воздух на исходе. Дышать... нечем. Совсем. В груди пылает огонь, каждый вздох — это попытка вдохнуть пустоту. Мысли путаются. Мог ли я что-то изменить? Наверное. Мог бы не пить тот самогон. Мог бы не поддаваться, не искать легких путей. Но разве можно винить глину за то, что руки гончара дрогнули? Разве можно винить ребенка, которого бросили в болото, за то, что он вымазался в грязи? Я... не знаю. Мать города говорила: «Что вложишь в ребенка, то в нем и будет». В меня вложили благородство, уважение, знание своей миссии и места. А потом окружение Москвы вложило в меня грязь, злобу, инстинкты. Так это я плохой и всегда был таким или окружение наполнило меня смрадом? Что во мне перевесит? Кем я умру? Я пытаюсь найти в себе Юлия — того, кто смиренен, кто принимает свой конец как данность, кто уважает выбор Подруг, даже если этот выбор — его смерть. Он где-то там, на дне. Тихий. Спокойный. Но на поверхности — Юлик. Он бьется в истерике, царапает стены, хочет выжить любой ценой. Он кричит внутри меня от несправедливости. Он ненавидит. Он хочет жить. Темнота сгущается. Она уже не за глазами, она внутри. Она заполняет меня. Звуки уходят. Остается только тихий, нарастающий звон в ушах. Я отчайно, пока ещё в сознании, продолжаю искать в себе ответ, копошась в ошметках воспоминаний, но не нахожу ни того, ни другого. Есть только боль. Есть страх. Есть сожаление. И вдруг... сквозь нарастающий звон... Голос. Рады, который наверное на деле всего-то плод его почти отмершего сознания. «...Юлий...очнись...» Он чистый, как родниковая вода. Он обжигает своей чистотой. И тут же другой. Более грубый, хриплый. Гера. «...держись,браток, прийди в себя, ты должен...» Мир гаснет. Последнее, что я чувствую — это странный покой. Мне не нужно больше выбирать. Война окончена. Я... ...не... ...юлий... ...и не... ...юлик... Я... ...просто... ...ч...