Manchurian Beat

В двух кварталах от гостиницы находился один из лучших городских кинотеатров. Через несколько дней Юнги отправился туда на показ одного китайского фильма, который все Харбинские жители встретили большим ажиотажем. Мину даже пришлось заранее приобрести билет на эту немую драму, которая носила красивое название «Любовь и долг». Его дела с японцами шли резво, но от этого не было эйфории. Скорее, росла настороженность по поводу мотивов этих людей. Похоже, что они действительно нуждались в инвестициях, ибо каждый считал своим долгом намекнуть, насколько прибыльным будет вложиться в промышленность Маньчжоу-го. Пока Юнги не понимал, на что именно должны пойти якобы деньги Standard Oil. Все мелкие политики отвечали уклончиво, поэтому он ждал повода встретиться с Такашимой, но не желал показаться слишком настойчивым, а оттого подозрительным. В день кинопоказа Юнги пришлось задержаться на почте из-за длинных очередей из европейцев и американцев, желавших отправить предпраздничные письма родным. Поэтому он появился в кинотеатре лишь минут через десять после начала сеанса. В переполненном зале на четвёртом ряду оставалось только одно свободное кресло. Помнивший номер своего места на билете, Юнги двинулся прямо туда. Под музыку, которую играл приглашённый пианист у экрана, Юнги осторожно присел рядом с незнакомцем — соседнее сидение занимал некий омега в тёмном пальто и шляпке клош, бросающей тень на лицо. Тот ничем не отреагировал и даже не пошевелился, однако запах его феромона показался Мину уж очень знакомым. И действительно — когда картинка на экране сменилась ясным днём в оттенках белого, серого и чёрного, а зал оказался ярко освещён, Юнги увидел, что рядом сидел Пак Чимин. В тот момент весь зал ахнул, ибо по сюжету фильма автомобиль сбил с ног юного омегу, и главный герой-альфа бросился ему на помощь… Объяснение их очередной, на первый взгляд, случайной встрече на соседних креслах кинотеатра нашлось быстро: переполненный зал одного из самых крупных кинотеатров города, крайне популярный фильм, вечернее время… И всё-таки — слишком много совпадений. Чимин слегка повернул голову, встретившись с Юнги взглядом широко раскрытых глаз, и медленно кивнул — ровно так, чтобы дать понять, что тоже узнал его. Молчание тянулось дольше, чем следовало. Никак не реагировать показалось Мину странным, почти невежливым, поэтому он наклонился чуть ближе и тихо, по-корейски, сказал омеге: — Не ожидал вас здесь увидеть. Здравствуйте. На это Чимин едва заметно нахмурился и кивнул в ответ. Он не произнёс ни слова, но по скованности в омежьих плечах и спине стало ясно, что эта встреча застала его врасплох. На экране, тем временем, герой оторвал край своей рубашки, чтобы перевязать рану на лодыжке спасённого им омеги. Чимин развернулся к экрану, а спустя пару минут неторопливо приоткрыл ридикюль, лежавший у него на коленях, и извлёк оттуда мундштук с портсигаром. Пухлые губы обхватили мундштук, перетягивая на себя всё внимание Юнги. Мин уже был достаточно проигнорирован омегой в прошлом, но всё же рискнул поднести огонь зажигалки к кончику его сигареты. И на на сей раз альфью галантность приняли. — Спасибо, — шёпотом ответил Чимин, выдыхая дым, и вернул всё своё внимание киноленте. Юнги ещё какое-то время оставался под странным впечатлением от того, как Чимин, наклонившись к его руке за огоньком, оказался почти в интимной близости. Мин даже не сразу сообразил убрать зажигалку, думая, что в темноте кинозала феромон омеги с ароматом орхидей раскрывался особенно терпкими нотами. Но, оставив эти мысли, Юнги бросил зажигалку себе в нагрудный карман и развернулся к экрану. Там немые кадры сменялись титрами сразу на китайском и английском. «Этой ночью…» Фильм был наполнен множеством драматических событий, но Юнги пришёл в кинотеатр в тот день не ради развлечений. Тем не менее, он смог немного проникнуться трагедией положения героев картины, даже несмотря на то, что рядом сидел омега, который притягивал на себя всё его внимание и запахом, и внешним видом, и одним вздохом. В его феромоне чувствовались странная сладость и даже непонятный страх. Владелец фотосалона, одинокий омега-кореец, образованный, острый на язык… Его холодная отстранённость — сильный щит, но при этом — и заметное оружие. Фильм рассказывал о судьбах людей, которые принесли свои чувства и счастье в жертву долгу перед обществом. Юнги воспринял картину ближе, чем мог бы заранее представить по короткому синопсису. Ведь для таких людей, как он, подобная жизнь была едва ли не единственным, на что можно было рассчитывать. Омега в свою очередь, ближе к концу фильма, проронил слезу на свои сложенные на коленях ладони. Юнги не стал уделять этому много внимания, хотя его тронула чужая чувствительность. Он лишь словно невзначай протянул омеге свой платок, которым Чимин воспользовался, промокнув влажные дорожки на своих щеках. А после, вместе с платком, он как бы незаметно передал Юнги сложенную в несколько раз бумагу. С титрами, люди начали покидать зал. Чимин поднялся тут же, как потух экран, но Юнги не стал за ним гнаться и собрался в своём темпе. Он вышел на улицу, спрыгнув с последней ступеньки лестницы кинотеатра, на здании которого мигала электрическая вывеска с иероглифами. Оказавшись в сердце харбинской зимней пурги, он обнаружил омегу рядом с собой. Получилось так, что из здания они в итоге вышли почти одновременно. Мин обратился к нему, но, поскольку они были на людях, бросил эту фразу как бы невзначай и на омегу не взглянул: — Вы, должно быть, думаете, что я слежу за вами. Чимин косо глянул на него, зарываясь подбородком в меховую опушку своего светлого пальто. — С чего бы вам за мной следить? — омега повёл плечом. — Верно. Я не господин Такашима, чтобы преследовать понравившегося мне омегу. Чимин показался немного удивлённым его высказыванием. — А я не тот человек, который будет выбирать, — отразил Чимин, взмахивая рукой, чтобы один из извозчиков в запряжённых двойками с попоной санях его заметил. — Ваше сердце знает, чего желает? — спросил Юнги с глупой надеждой, хотя их диалог едва ли можно было назвать касающимся чего-то или кого-то конкретного. Но в нём определённо было множество полунамёков, и то, что Чимин продолжал с ним говорить, только разжигало его интерес. — У такого, как я, небольшой выбор. — А если у вас будет выбор? — Тогда я подумаю. — Позвольте вас проводить. — Спасибо за предложение, но я откажусь, — резковато ответил Чимин, остановив Юнги рукой, а после очень уж скомкано с ним попрощался. Пришлось принять этот отказ. Мин проводил взглядом коляску омеги, отправившуюся по заснеженному городу к их улице в районе Наньган. Юнги несколькими днями ранее рискнул и через междугородний звонок передал Шанхайскому коллеге своё предложение встретиться с Харбинским информатором. Он же и выбрал место — кинотеатр, точно на том сеансе «Любви и долга», местах семь и восемь в четвёртом ряду. Этим информатором действительно оказался Чимин, как Юнги и предполагал ранее, проанализировав и сравнив снимки, но легче от того, что догадка подтвердилась, ему не стало. С самого начала Юнги чувствовал, что что-то было не так. И — вот ирония! — оказалось, что он повстречал информатора раньше, чем если бы их раскрыли друг другу при каком-нибудь задании. Им стал омега, привлёкший его внимание чуть больше положенного, и романтический интерес главного объекта слежки разведки, полковника Такашимы Акиры!.. А теперь Чимин ещё и отказывался от переговоров. Или не верил? Или думал, что его заманили в ловушку… Или же за ними следили. Юнги не мог ни подтвердить, ни опровергнуть какое-либо из этих предположений, поэтому спокойно воспринял отказ. У Пака были все основания быть осторожным и не безрассудствовать. Главное, что в кармане у Мина вместе с платком, сохранившим на себе запах омежьей печали, лежало какое-то послание, что, скорее всего, значило: эта их встреча — не последняя. Мин решил пройтись до гостиницы пешком, несмотря на пробирающий до костей холод — сегодня погода немного собирала его мысли в кучу, возвращала сознанию ясность. Миновав кварталы, где ещё утром китайцы стояли в очереди за рисом, а теперь, ночью, лежали на дороге пьяницы и курильщики, Юнги остановился в безлюдном переулке. Он не смог дотерпеть до дома, и под огнём зажигалки раскрыл записку, где увидел написанной лишь одну фразу: «У вас хороший корейский». Но как Чимин смог подготовить такую записку? Если только изначально не догадывался, кем на самом деле был Юнги…

***

Такашима, что удивительно, сам связался по телефону где-то спустя неделю после приёма у владельца Mitsubishi, хотя Мин никогда при нём не упоминал, где остановился. Надо полагать, для главы тайной полиции города узнать такую мелочь было несложно. Взяв чёрную блестящую телефонную трубку из рук о-господина Штейна, Юнги пожелал полковнику доброго утра. — Господин Сугавара! Не хотите ли отобедать со мной в «Модерне»? — голос Акиры, раздавшийся из трубки, был очень бодрым. — С удовольствием, — согласился Юнги, прикидывая, какие встречи придётся отложить ради этого рандеву. Безусловно, это была большая шпионская удача: объект интереса сам шёл в руки. Но вместе с тем такое везение могло оказаться и признаком приближающейся угрозы — а значит, сам Мин мог быть под подозрением. Тем не менее, Юнги не мог отказать такому большому начальнику в личной встрече или упустить возможность встретиться ранее чем на каком-нибудь из очередных приёмов. Он ждал и жаждал встречи с Такашимой. Договорившись о времени, Юнги положил трубку и передал её о-господину Штейну, вернувшемуся к столу с телефоном как только звонок был завершён. Трубка звонко брякнула, коснувшись рычажка телефонного аппарата, а Юнги в этот момент зачем-то бросил взгляд в окно напротив, наполовину скрытое тюлем в сборках. Там, во дворе между домами, Пак Чимин переговаривался с посыльным по имени Шэн, которого Юнги увидел ещё когда попал в салон в первый раз. Казалось, прямо с этого невозможного расстояния Чимин вдруг бросил взгляд на Юнги. На мгновение они будто смогли обменяться приветствиями без слов, а затем омега резко отвернулся, спрятав взгляд под полями шляпки, и поспешно увёл Шэна за собой в ателье, словно был беспощадно раскрыт. Все мысли Юнги на протяжении дороги до Модерна крутились вокруг омеги и его странного поведения. Жить в соседних парадных и не иметь возможности обсудить всё, было существенной деталью их неудобной реальности. Мин до сих пор не знал, к какой ячейке принадлежал Чимин — корейской, китайской? Но и не хотел подставлять омегу. Он бы никогда и не наведался в этот фотосалон, если бы был хоть какой-то намёк, что его держал одинокий омега-кореец, связанный с сопротивлением. Они так бы и остались неизвестным информатором и безымянным американским агентом с японскими корнями, если бы Юнги не заселился в гостиницу на окраине Нового Города, и не зашёл сделать фотографии на поддельный паспорт в одно небольшое ателье… Точно в обед Юнги уже был на месте — в ресторане на первом этаже одноимённого гранд-отеля «Модерн», который занимал здание, выкрашенное в кораллово-розовый дымный цвет, особо ярко смотревшийся в снежную или пасмурную погоду. Отель и ресторан до сих пор принадлежали известной белоэмигрантской семье Каспэ. Юнги сдал своё чёрное пальто гардеробщику, а после надушенный омега в западном костюме сопроводил его до сервированного стола у панорамного окна. Полковник Такашима уже ждал его. Он был в своей форме, но с небрежно расстёгнутым воротником с золотым шитьём. В ресторане было немного посетителей, но заметно бо́льшая концентрация иностранцев, чем где бы то ни было ещё в городе. День был на редкость солнечный, поэтому тёплые лучи, проникая сквозь стёкла, отражались о начищенные европейские приборы и отполированные тарелки с лаконичным узором на кайме. Юнги и Акира пожали руки; сев за стол, Юнги позволил официанту налить себе воды и немного отпил, чтобы смочить горло после улицы. — Вам нравится европейская кухня? — поинтересовался Юнги, листая кожаную папку меню, в котором были перечислены блюда сразу нескольких кухонь, как и подобало интернациональному Харбину. — Иногда прихожу сюда. Здесь сносная пища. Я предлагаю заказать красной икры с хлебом и маслом, вы должны попробовать, если ещё не довелось. И… как насчёт вина? Юнги вынужденно согласился с предложением, хотя не имел привычки выпивать днём. Но кто он был таков, чтобы отказать Такашиме? Обед с ним — уже была честь. Они сделали заказ и принялись ждать блюда. — Почему вы живёте не здесь? — спросил вдруг Такашима, впиваясь в него ястребиными глазами. — Все иностранцы селятся в «Новой Европе» или в «Модерне». Юнги осторожно ответил на несколько провокационный вопрос. И на самом деле, этот ответ был у него заготовлен ещё давно. — Я всё-таки прибыл в Маньчжоу-го, а не в Европу… И дело в том, что я совсем не переношу лоск больших отелей. У меня в гостинице всё прямо как дома. Вкусно кормят, не настаивают с ежедневной уборкой и не раболепствуют за чаевые. Мне намного комфортнее и выгоднее жить там. Само собой, компания могла обеспечить меня роскошным жильём, но это совсем не по мне. — Да уж… Впрочем, их здесь скоро совсем не останется, разве что кроме фашистов, — особенно выделив слово «их», сказал Акира, очевидно, имея в виду русских и других бывших подданных огромной империи. — Мы ведём переговоры о выкупе участка железной дороги, которым владеют большевики. Так что наслаждайтесь пирожками, пока можете. Часть людей уже собирает вещи в Советский Союз и Австралию. Конечно, фашистов. Они-то и не приветствовали кого-то вроде Штейнов, но вполне радовались власти японских покровителей Азии. Сомелье быстро принёс вино. Сперва разлив понемногу красного французского из региона Бордо по бокалам, он дал гостям его попробовать. А затем, получив положительную рецензию со стороны Такашимы, он налил где-то четверть бокала и поместил бутылку с краю стола. — Понимаю, — высказался Юнги в продолжение беседы, когда их оставили наедине. Он был наслышан, как белоэмигрантов и прочих планомерно выдавливали из региона, не беспокоясь о том, что могло их ждать в России. — В нынешних обстоятельствах русскоязычная публика — это угроза… И, господин Такашима, я не так силён в политике, но разве Советы не могут жёстко ответить на это? Здесь много и большевиков. — Нет, — Такашима снисходительно посмеялся в ответ. — Иначе повторят позор 1905 года. В их интересах получить деньги за «железку», верно? — Такашима поднял взгляд к потолку, под которым висела здоровая хрустальная люстра и задумчиво проговорил: — Не знаю, кто хуже — коммунисты или империалисты с запада? Слава Императору, Великой Японии под силу выстоять под атаками врагов со всех сторон. — Выпьем, — Юнги поднял свой бокал и столкнулся им с бокалом Такашимы. Раздался звонкий хрустальный звук. Произносить восхваляющие не его власть вещи вслед за полковником Юнги не стал, поэтому просто предложил выпить за это. И конечно, Такашиму не смутило, что сам Сугавара был с этого самого запада, но здесь сыграла карта его японского происхождения. Полковник затем поинтересовался, не желал ли Сугавара когда-нибудь вернуться на историческую родину, в лоно своей культуры. Юнги уклончиво ответил, что был бы не прочь репатриироваться, но пока это было сложно: нужно было собрать вещи, перевезти автомобиль, уговорить и подготовить уже немолодого папу. Он разберётся с делами и обязательно займётся этим. За этим обсуждением прошло какое-то время, и тогда уже подали икру. Такашима показал Мину, как нужно было сочетать белый хлеб, масло и солёные икринки. Юнги понравился вкус, хотя он не был любителем хлеба. Затем Акире принесли рыбный буйабес, а Юнги — борщ. В гостинице у Штейнов подавали борщ, так что этот необычный сытный суп на основе свеклы не стал для него каким-то кардинально новым опытом. — Что вы заказали? — спросил Мин, когда каждый попробовал понемногу от второго. — Телятину под портвейном. Как вам бифштекс? Наверное, в Нью-Йорке подают немного другой. — Вы правы, — Юнги отметил это не без удивления. Точно так и было. — Соус и прожарка, как бы сказать, намного более нежная, — отозвался он и погрузил кусочек мяса в рот. Здесь он не слукавил — пища в «Модерне» была действительно выше всяких похвал. — А какие японские заведения у пристани вы бы порекомендовали?.. Такашима, несмотря на свою властность, твёрдый взгляд и существенный дефект лица, с первого взгляда казался очень дружелюбным в повседневном общении. Однако каждое его слово скрывало под собой двойное дно: другой смысл, иное настроение. Информацию, которую ещё было необходимо правильно дешифровать. Инициатором нового разговора становился всегда он, Юнги был вынужден скорее примерять на себя роль ведомого и слушателя, но оно и к лучшему. Мин позволял другому альфе взять над собой верх. Для человека, который занимал высокий пост в военной полиции, Такашима вёл себя ровно так, как стоило от него ожидать. Разве что его довольно худощавая, хоть и вытянутая и чуть сгорбленная фигура вступала в некий диссонанс со столь властным образом. От этого контраста его энергия производила ещё большее впечатление. Как закончили со вторым, Такашима сделал глоток вина и обратил на себя внимание: — Господин Сугавара, раз уж мы заговорили о политике. Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли... Юнги наконец дождался, когда за непринуждённой беседой последует обсуждение насущных дел. Отложив приборы на тарелку, он принял более участливый вид. — Присутствие иностранного бизнеса в Маньчжоу-го возможно, — сказал Такашима. — Но для этого есть определённые условия. — Вы имеете в виду… — Юнги не договорил, так как к столу подошёл официант, чтобы поинтересоваться, не хотели ли гости ещё чего-нибудь. Такашима вновь сбросил с себя серьёзность и с дружелюбием поинтересовался у Юнги: — Давайте закажем фирменный штрудель. Вы едите сливки? — Да… Тогда, дополнив заказ двумя порциями штруделя, Такашима вновь пристально посмотрел на Юнги, будто призывая его продолжить. Когда официант ушёл, Мин вновь заговорил: — Господин Такашима, я правильно вас понял? Условием присутствия компании в Маньчжоу-го является её поддержка… текущих разработок? — В условиях давления со стороны Соединённых Штатов у нас нет роскоши быть разборчивыми. Протекционизм — мера вынужденная, — обтекаемо ответил он. Юнги кивнул и заверил полковника, тем не менее, не обещая чего-то конкретного: — Я передам это в головной офис. — И конечно мы будем ждать от наших партнёров полной лояльности избранному нами курсу. — Само собой. Об этом можете не переживать. Отпив вина, Юнги промокнул губы салфеткой и бодро улыбнулся партнёру. Бокал Такашимы оказался пуст, и тогда тот сам долил себе вина, а затем и Юнги. Тем не менее, этот жест скорее демонстрировал его власть, нежели готовность услужить добрым делом. — А вы не взглянете на мой подарок для одного омеги? — спросил полковник неожиданно мягче, чем говорил до этого, полностью меняя вектор их беседы. — Я, конечно, не омега, и не скажу вам, как может прийтись… Ох. Такашима извлёк из-за пазухи синюю бархатную коробку и раскрыл её над столом, демонстрируя Юнги кольцо, восседавшее на маленькой подушечке внутри. Серебряный ободок, великолепный зелёный камень по центру — должно быть, изумруд, окружённый маленькими бриллиантами. — Это серьёзно. Помолвочное кольцо? — с удивлением поинтересовался Юнги. — Так и есть. Юнги продемонстрировал радость за Такашиму, тогда как на деле его остро задело это известие. Ведь полковник, вероятно, собирался подарить это кольцо именно Пак Чимину, вместе с предложением стать его мужем. Юнги ощутил резкое, неприятное стеснение под рёбрами, и внезапно — страх за омегу. Даже мурашки по позвоночнику пошли. Такашима уставился на него вопросительно. Юнги тогда лишь сказал, слегка мотнув головой, чтобы прогнать ненужные, мешающие на тот момент мысли: — Это потрясающий подарок. Ни один омега не устоит. — Изумруд принадлежал супругу бывшего высокопоставленного чиновника из Пекина. Я выкупил его у них почти за бесценок, представляете? Как думаете, он не откажет? — Не думаю… Такашима вдруг громко и беззастенчиво захохотал, закрывая коробку. — Конечно не откажет, — и он сам ответил на свой вопрос. Юнги бросил взгляд к окну, проглатывая лёгкую тошноту, которую у него вызвало это известие. Пошла пурга. Стоило отдать Такашиме должное: он пожелал официально оформить их с Чимином союз, а не просто воспользовался омегой, хотя мог. А может, Чимин сам был вполне не против? В конце концов, у него был какой-то выбор. Он мог бросить подрывную работу, похоронить тёмную биографию. Выбрать удобное существование под боком у Акиры, а не вечный риск. Но почему тогда в разговоре с Юнги Чимин использовал неоднозначные намёки? Мин был озадачен и даже чрезмерно — как ему казалось — огорчён. И всё это было так непрофессионально, что его гложила дурацкая вина, бывшая столь редкой гостьей для его выхолощенной быть более или менее толстой кожи. — Кстати, господин Сугавара, — позвал Такашима и протянул ему какой-то билет. — Для вас, на пекинскую оперу на двадцатое число, постановка — «Прощание с наложником». Грех побывать в Китае и не посмотреть на местную экзотику. — Как я могу вас отблагодарить? — беря билет двумя руками, спросил Юнги. — Не стоит благодарностей. Снег за окном шёл всё гуще. Юнги поспешил доложить начальству об их с полковником разговоре в тот же день. Для этого он выбрал уличный аппарат, притулившийся у обшарпанной стены дома в нескольких кварталах от гостиницы Штейнов. Юнги говорил осторожно, словно помимо собеседника его слышал кто-то ещё. Куратор внимательно его выслушал, и после ровный голос в шумных помехах проинструктировал: — Мы не можем участвовать в таких инициативах, даже косвенно. Не давайте обещаний, тяните время, а пока — выстраивайте контакты. Постарайтесь узнать об «объекте». — Я вас понял, — ответил Юнги и повесил трубку. Когда Мин возвращался в гостиницу, то буквально через дорогу от фотоателье застал странное столпотворение людей. Долго на одном месте народ не задерживался, но пока уходили другие, появлялись новые. Их гнали прочь японские полицейские, пуская пар изо ртов в этот сильный мороз. Юнги не сдержал своего любопытства и осторожно подошёл к месту происшествия. Там, за гурьбой зевак, он увидел кровавый след на снегу, будто кого-то серьёзно ранили. Рядом лежали пачка писем и вязанные митенки. Оттуда до заведённого грузовика, оставленного у переулка, по снегу тянулся тяжёлый след как от тела, которое, видимо, только недавно уволокли. — Это местный посыльный, совсем юный мальчик, — охнул говоривший по-русски омега в прохудившемся бушлате с альфьего плеча, встав недалеко от Юнги. Японец закричал на него, и тогда омега ответил: — Да-да, уже ухожу! Чтоб вас, чертей… — Говорят, пока в грузовик забирали, он дышал ещё, — сказал тому другой омега. — Что-то с Кемпейтай не поделили… Кузов был накрыт грязно-зелёным брезентовым тентом, а мотор грузовика утробно, угрожающе рычал. Полицейский, подойдя к кабине, громко хлопнул по металлу двери, и тогда машина медленно отправилась прочь, шинами смешивая снег с грязью и выпуская зловонный топливный дым. Перейдя дорогу, Мин бросил взгляд на окна фотосалона, что был прямо у него на пути. Внутри, на первый взгляд, было пусто, и место это казалось ещё более тоскливым, чем когда-либо. Юнги подгрызала тревога за Пак Чимина, ведь был схвачен помогавший ему с делами салона мальчик, Шэн. Митенки точно принадлежали ему, а доставка писем была прямой его работой. А значит, и Чимин теперь не был в безопасности. Никто из них не был.

***

Концертный зал, в котором в тот день давали пекинскую оперу, был набит публикой под завязку: приехала известная труппа. В партере было очень кучно, шумно и накурено, но всё равно довольно зябко: на улице было, наверное, минус двадцать по Цельсию. Японцы занимали весь балкон. Небольшой деревянный помост представлял собой сцену, просматриваемую с трёх сторон. Справа и слева от неё висели флаги японской империи и Маньчжоу-го. Юнги прошёл через отдельную дверь в ложу и поздоровался с Осано, который сообщил, что его начальник ещё не прибыл. Заняв место в первом из двух рядов с краю, Юнги принялся ждать Такашиму и начала этого представления. От шума и табачного дыма у Юнги вскоре начала немного ныть голова. Наконец, дверь на балкон за его спиной открылась, и внутрь сперва вошёл Чимин, чего Юнги никак не ожидал. Они с омегой пересеклись взглядами. Казалось, тот тоже был удивлён увидеть его здесь. За Чимином внутрь закутка прошёл Акира, а последним на балкончике появился знакомый Юнги по делам Standard Oil министр экономики Ли. На Чимине, из-под расстёгнутого светлого пальто западного кроя с меховыми манжетами и воротником, виднелся комплект из струящейся ткани цвета крем-брюле, в меру украшенной стеклярусом, и нитка жемчужных бус. Во всём светлом омега выглядел так, будто только что спустился с небес прямо в своих двухцветных кожаных туфлях на небольшом каблуке-рюмочке. Чимин выглядел потрясающе, несмотря на понятную усталость во взгляде. Сложно было представить, что он переживал. По их тёплому общению с посыльным Шэном в фотоателье казалось, что омеги были близки. По крайней мере, Чимин звал его своим младшим. Юнги скользнул взглядом по рукам Чимина, сжимавшим ридикюль: поверх тонких белых перчаток, на безымянном пальце красовалось роскошное помолвочное кольцо, которое Такашима ранее показывал в ресторане. — Могу поздравить вас с помолвкой? — натянув улыбку на лицо, Юнги обратился к Такашиме. — Верно, благодарю вас, господин Сугавара, — лицо полковника со шрамом лучилось довольством. Он, осторожно накрыв спину омеги ладонью, пригласил его выйти чуть вперёд, словно желал ещё сильнее похвастаться своим кавалером. Чимин рядом с Такашимой был как немногословная красивая кукла. — Поздравляю вас, о-господин… — Пак, — Чимин впервые произнёс перед ним свою фамилию, хоть Юнги это и не было нужно. Он давно всё знал. Важен был лишь момент знакомства. Впрочем, обстоятельства, при которых случилось это знакомство, Юнги бы не назвал приятными. Чимин осторожно поднял на него взгляд из-под ресниц, выбивая из груди Юнги воздух. Глаза его были тёмными и глубокими, и до безумия красивыми, что только дополнялось лёгкой тёмной тенью, нанесённой на одинарное подвижное веко. Взгляд этот притягивал. Чёрные кудри обрамляли лицо омеги с выразительными полными губами, будто созданными для греха, но вынужденными произносить кроткие речи. Юнги протянул ему руку, и, взяв тонкие пальцы Чимина, поцеловал тыльную сторону его ладони, в близости с подаренным Такашимой кольцом. От омеги пахло парфюмом и феромоном. С каждой их встречей Юнги становилось всё сложнее надышаться его природным запахом. В нём была сила завлекать, привязывать, зацикливать на себе и закрепляться в памяти. Чимин притянул ладонь к своей груди и взглянул на него так, словно ничего необычного не произошло. Однако Юнги чувствовал, что между ними в момент поцелуя промелькнуло что-то едва уловимое — прямо как тогда, пока омега стоял на улице, а Мин наблюдал за ним из окна гостиницы. Чимин, отпустив его руку, прошёл вперёд, к бортику балкона. Акира сел плечом к плечу Юнги, а Чимин — с самого краю у прохода. Пак Чимин мог наслаждаться лучшей судьбой из уготованных омегам-иностранцам в этом городе. Его покорность могла вызвать злость у особо ярых противников оккупационных властей. Он был обласкан вниманием высочайшего альфы из Кемпейтай, и мог почти не испытывать неудобства своего происхождения. И да — на первый взгляд, Чимина хотелось только возненавидеть. Как мог он принимать эти ухаживания, зная, как страдают от этой власти корейцы? Когда дети вроде Шэна погибали от полицейского насилия на улицах Китая? Как смел пользоваться своей неземной красотой, подло ведя двойную жизнь? Разве у него не ёкнуло что-то в груди в тот момент, когда он позволил надеть себе на палец это кольцо с великолепным камнем, отнятым у репрессированных жителей Пекина? Юнги хотелось верить, что это было его заданием. Но будь так, Чимин вряд ли ещё долго выдержит. Проколоться в один момент или не выдержать мук совести… типичная судьба омеги в сопротивлении. К несчастью, они здесь — расходный материал. Так что лучше бы Чимин действительно наслаждался привилегиями, которые давал коллаборационизм, и держался от всей этой грязной политики подальше. Но и это не гарантировало его безопасность: Такашима мог стереть его с лица земли по собственному желанию, одним щелчком пальцев. Никто, заключая договор с Дьяволом, не мог быть уверен в том, что этот Дьявол сдержит своё обещание. Так не лучше ли точно так же погибнуть, но остаться преданным своим идеалам? Дольше думать о чужой незавидной судьбе Юнги не дал разговор Такашимы с Осано: — Что там с составом в Пинфан? — спросил полковник, разворачиваясь на стуле. — Диверсантов задержали, — ответил подчинённый. — Доставили прямо на объект, как вы и приказывали. — Хорошо. Юнги коротко глянул в сторону Чимина — на что омега встретился с ним глазами. Могло ли быть, чтобы он понимал, о чём шла речь? Из разрозненных данных разведки было известно, что «объект» в Пинфане под Харбином имел большое стратегическое значение для Квантунской армии и Кемпейтай, и там вовсю шло строительство каких-то предприятий. Пока Юнги размышлял о своей задаче, со сцены громко объявили о начале оперы. Зал стих, обратив внимание к алому занавесу. Раздались ритмичные звонкие удары маленького гонга, включились шумные трещотки. Герой в ярком гриме и расшитом цинском шёлковом костюме резво выпрыгнул на сцену под громкие возгласы толпы. Такашима зачастую отвлекался от оперы, чтобы переброситься словами с другими альфами. Чимин же выглядел несколько отстранённым, и смотрел словно сквозь сцену. Юнги стало невероятно жаль омегу. Наверное, даже у самого чёрствого человека бы что-то внутри ёкнуло, если бы ему пришлось принимать предложение руки и сердца после того, как твоего товарища увезли в неизвестном направлении. Интересно, каков был предлог к покушению на убийство Шэна? Конечно, напрямую Такашима не был к этому причастен, но он был тем, кто возглавлял всю эту систему, которая могла так легко устранять людей без суда и следствия… Постановка была яркая, шумная, но Юнги едва ли что-то в ней понимал. Акробатические номера, высокое «мурлыканье» певцов действительно выглядели захватывающе для Юнги, привыкшего к кардинально отличавшемуся во всём стилю, например, того же Бродвея. Опера «Прощание с наложником» была трагедией о любви самоотверженного военачальника и до самого конца преданного ему возлюбленного. Омега в этой истории предпочёл покончить с собой, чем предать своего государя. Под конец Юнги честно немного утомился, и голова его разболелась ещё сильнее, хотя при иных обстоятельствах он бы смог насладиться зрелищем в полной мере. Когда представление было закончено, толпа в партере повставала со своих мест и поспешила, толкаясь, на выход. А Такашима, развернувшись на стуле, спросил Мина: — Ну как вам, господин Сугавара? — Очень занятное зрелище. Спасибо, что позвали. Юнги ответил именно так, как хотел Такашима, подтверждением чему стала одобрительная улыбка полковника. Казалось, ему действительно нравилась китайская опера, но он относился к ней скорее как к детской забаве, чем к искусству, сопоставимому чему-то высокому. Для такого патриота театр кабуки, должно быть, стоял на несколько порядков выше. Юнги с Такашимой и китайским министром зацепились за какую-то несущественную деталь в постановке. Чимин в то время, когда Юнги успел разок бросить в его сторону молниеносный взгляд, продолжал недвижимо сидеть на месте и глядеть куда-то сквозь пустую сцену, будучи погружённым в свои мысли. Долго дискуссия не продлилась, потому что в ложу зашёл один из жандармов с белой повязкой на рукаве зелёного бушлата. Подойдя к Такашиме, он отдал полковнику честь и, быстро окинув присутствующих взглядом, сказал: — Проблема на объекте, товарищ полковник. — Это требует моего немедленного участия? — вмиг посерьезнел Такашима, и голос его приобрёл холодный оттенок. — Господа, пойдёмте на улицу, — он обратился ко всем присутствующим в ложе, являя короткую, номинальную улыбку. После чего он направился на выход быстрым шагом, тихо переговариваясь с подчинёнными. Такашима, Осано и полицейский оттеснили Юнги, китайского министра и Чимина назад. Омега едва поспевал за ними по мягкому ковру в своих туфлях, но Юнги не мог предложить ему помощь. Не мог он и подслушать разговор полностью, но было очевидно, что в Пинфане что-то случилось. — Широ Ишии на месте? — строго спросил Такашима принёсшего с собой нехорошие вести полицейского. Юнги, услышав фамилию доктора, вмиг задался вопросом: что такого могло случиться по его профилю, что бы потребовало немедленного вмешательства военной полиции? Из последних полученных данных о Пинфане следовало, что это не завод, как предполагалось ранее, а нечто иное. Концентрационный лагерь с подневольным трудом? Вполне вероятно, как думал Юнги. Многие китайцы и корейцы, задержанные Кемпейтай по каким-либо поводам, пропадали в составах, следовавших в Пинфан без следа, и больше не выходили на связь с близкими, если тех, конечно, тоже не забирали вместе с ними. Выйдя на улицу, Такашима расправил плечи и шумно втянул морозный харбинский воздух. Он достал сигарету и нервно закурил. Все ждали его поручений. — Господин Сугавара, — обратился он к Юнги, — не будете ли вы так любезны сопроводить о-господина Пака до дома? Вам двоим по пути, я полагаю. Такашима казался несколько раздражённым, но держал себя в руках. Очевидно, его планы нарушило какое-то неприятное обстоятельство, о котором ему и доложил полицейский. Чимин тем временем уткнулся подбородком в меховой воротник пальто, нахохлившись как птенчик. Очевидно, что ему было очень холодно в таком наряде — шёлковых брюках, шляпке, которая толком не грела. — Да, конечно. Но в чём же дело? — участливо поинтересовался Юнги у Акиры. — Работа. Но не переживайте: всё под контролем… — Такашима ответил уклончиво. Неужели это касалось разработок, для которых требовались инвестиции, и проект был под угрозой срыва… руками «дестабилизирующих элементов»? В любом случае, Такашиме нужно было уверить Юнги как потенциального спонсора, что всё было под контролем. И Юнги не стал вдаваться в детали, тем более, что тот торопился, а омегу нужно было поскорее доставить в Ньянган. Полковник предложил Чимину с Юнги воспользоваться своей роскошной Packard с личным водителем. Подъехавшая к тротуару машина выглядела как настоящая королевская карета из идеально-чёрного металла с хромированными деталями. На такой же ездил одно время Пу И и члены семьи японского императора. Вышедший на мороз водитель открыл им дверь. Юнги подал Чимину руку, помогая омеге присесть внутрь роскошного салона из светлой кожи, а затем попрощался с торопившимся уйти Такашимой, и забрался в машину вслед за омегой. Внутри было не намного теплее и очень просторно. Юнги спросил водителя, не было ли в машине пледа. Ему сказали, что нет, но он не рискнул снимать своё пальто и давать его чужому жениху в присутствии водителя. Они неторопливо двинулись по заснеженным Харбинским улицам. Некоторые из этих улиц были ярко освещены электричеством, какие-то совсем находились в полуночном мраке. Где-то, несмотря на позднее время всё ещё шаталось много народу — всё же город был очень густонаселённым для своей весьма и весьма недолгой истории существования. В тёмных переулках же либо не было никого, либо в углах у буржуек грелись толпами нищие и пьяницы. Один из крупных городских универмагов, повстречавшихся им на пути, был украшен к праздничному сезону. Юнги за всеми делами и забыл, что всего через пару дней будет Рождество. Планов он никаких себе не придумал, отчего было немного — лишь немного — тоскливо. Юнги глянул на Чимина. Тот сидел, отвернувшись к окну и молчал, почти не выдавая своего присутствия ничем, кроме того, что нос быстро заполнил аромат дымной орхидеи. Мин честно не знал, стоило ли пытаться заговорить с ним при водителе Такашимы. Чимин, видимо, почувствовав, что на него смотрят, повернул к Юнги голову. В его взгляде читалось настороженное внимание и оттенок хронической усталости, как у человека, который привык сперва оценивать обстановку, а уже потом — самого собеседника. Глупо было упрекать его в пособничестве военной полиции. Юнги в целом не стоило делить всех на своих и чужих, но как он мог этого не делать, если все самые драгоценные моменты его жизни были связаны с корейской общиной? Потерянной, затравленной, вынужденной бежать отовсюду. Юнги на уровне инстинктов чувствовал, как всё это было чуждо омеге. Чимин буквально ненавидел Акиру, и где-то за этими сочными словно яркие плоды губами скрывались острые клыки. Как Свобода, ведущая народ, как французский Мариан — символ Революции, Чимин рисовался в воображении символом сопротивления империям разного рода… Вот уж точно — любовь и долг, жертва наложника! Только и сам Юнги, согласно всем вербальным и невербальным знакам, был омеге неприятен. С ним осторожничали, но и это можно было понять. — А как вам постановка? — не разрывая зрительного контакта, спросил Юнги, надеясь развязать какой-никакой разговор, чтобы немного расположить его к себе. Чимин отвернулся к окну, при этом выглядел он так, словно ему был задан глупейший вопрос. Юнги понимал: для них обоих просьба Такашимы «проехаться вместе ради безопасности» выглядела скорее как «присмотрите друг за другом», и была отнюдь не дружеским пожеланием, чтобы о его кавалере позаботились в его отсутствие. Если Шэн был убит — или, возможно, не убит, но всё же похищен полицейскими, то и Чимин вполне мог оказаться под их подозрением. Японцы почти не забирали американцев и европейцев. Немного русских, в значительной степени связанных с Советами, но преимущественно китайцев и корейцев — хватали прямо на улицах, а затем приходили и за их семьями. Чимин, чёрт возьми, пересылал фотографии японцев американской разведке, конечно он находился под угрозой ареста и ликвидации — как и многие другие изменники, кто оказались сброшены в ров на краю города. — Неплохо, — повёл плечом омега, отвечая на вопрос об опере. — Ваши фотографии очень хороши, — Юнги вновь нарушил тишину в плавно едущем по улицам роскошном авто, вспомнив о фото Такашимы и прочих чиновников. — Я говорю обо всех фотографиях, — уточнил Юнги, чтобы его действительно поняли. Чимин, чьи плечи вздрогнули, ответил молчанием. Ему, как показалось и по нахмуренному лицу в отражении в окне, не пришлась по душе такая похвала. Наверняка он не ожидал, что будет так легко раскрыт. К тому моменту машина остановилась у дома, в котором на первом этаже располагалось фотоателье Пака, как и некоторые другие лавки и мастерские. Второй этаж занимали жилые помещения, но Юнги точно не знал, где именно жил Чимин. Уже в следующем по улице здании, во дворе-колодце располагалась гостиница Штейнов — и там, на втором этаже, в общей гостиной, горел свет, потому что, скорее всего, альфа о-господина Штейна по привычке играл романсы перед сном. Эта часть улицы была слабо освещена, вывески на русском и китайском языках в ночи смотрелись так, будто принадлежали заброшенным заведениям. Вернее, брошенным огромным империям. — Приехали, — сказал водитель и поспешил выйти, чтобы открыть дверь со стороны Юнги. Выйдя первым, Юнги затем подал руку омеге. На сей раз Чимин поднял на него взгляд, вкладывая узкую ладонь в его ладонь. Жест казался оглушающе интимным. Узкая рука, обёрнутая в тонкую перчатку, была чуть тёплой и казалась очень хрупкой. — Доброй ночи, — совершив поклон перед ними двумя, водитель сел за руль и выехал из двора, оставляя альфу и омегу одних. Чимин с Юнги проводили машину взглядом. Пока она не скрылась за углом здания, никто из них не заводил разговора, хотя очевидно, что обоим было зябко стоять на таком сильном морозе. Когда водитель уехал, они медленно направились к подъезду дома, в котором располагалось ателье Пака. — Слышал, несколько дней назад в районе было неспокойно… — обтекаемо заговорил Юнги об инциденте с посыльным, легко перейдя на корейский. Он бы хотел выразить своё сочувствие, но совсем не был уверен, что Чимин готов об этом открыто говорить. Тем не менее, он решился: — Я сожалею… Омега слегка дёрнулся от неожиданных, по-видимому, для него слов. Опасливо оглянувшись вокруг, он тихо и с объяснимым нетерпением втолковал Юнги как ребёнку: — Не говорите со мной без надобности. — Вы думаете, что я могу быть двойным агентом, — глядя в сторону, словно случайно оказался в этот час рядом с омегой, сказал Юнги. — Скажите, что вы знаете. Куда вывезли юного Шэна? — Вы так неосторожны, — тихо прошипел Чимин, словно иглами покрывшись, и развернулся, собравшись уходить. — Доброй ночи, господин Сугавара. Этот омега был под прямой угрозой, и вместе с тем — обласкан Такашимой с головы до ног. Он мог что-то знать, но он очень рисковал. В интересах Юнги было обеспечить безопасность ценного информатора, но лучше бы он не жертвовал своей собственной и не говорил того, что сорвалось с языка в следующий же момент: — Мин Юнги. Меня зовут Мин Юнги, — он осознал, что сказал лишнее, только постфактум. Пути назад уже не было. Тогда, шагнув вслед за омегой, поражённо смотревшим на него, Юнги мягко коснулся его локтя. Испытывая острое желание как-то предостеречь, он сказал Чимину: — Не соглашайтесь на поездки за город ни под каким предлогом… Чимин испуганно воззрился на него, медленно отходя к парадной дома, соседней со входом в ателье. — Вы сказали, что у меня хороший корейский. Я кореец из Штатов, — вопреки всем доводам рассудка, Юнги продолжил говорить лишнее. Казалось, если он не вскроет этого сейчас, то не сможет больше никогда. Кольцо на руке Чимина, которой тот сжимал меховой воротник своего пальто у груди, кричало об этом своим неотвратимо дорогим блеском. — Теперь вы знаете обо мне чуть больше. — Это ещё хуже, чем если бы вы были японцем!.. Это была ошибка Юнги — вот так доверить правду о себе омеге, напрямую связанному с Такашимой. Но в отношении Чимина к нему это будто что-то резко поменяло — и даже плечи его, до этого напряжённые, расслабились, а хмурая отчуждённость сменилась лёгкой заинтересованностью во взгляде, хотя его брови едва-едва сошлись и приподнялись, придавая взгляду оттенок тихого сожаления. Но Чимин стремился уйти, а Юнги не смел больше держать его на морозе. Он открыл для омеги дверь в освещённую парадную. Под свист холодного ветра, обернувшись, Чимин бросил ему тихо, украдкой, не меняясь в лице: — Приходите на Рождественскую службу в храм Петра и Павла. — Я буду там, — твёрдо заверил Юнги и мельком улыбнулся омеге. Тот кивнул, поджав пухлые губы, и скрылся за тяжёлой дверью парадной. Через стёкла Юнги видел, как тот торопливо взбежал по лестнице и скрылся за поворотом на лестничной клетке. Вернувшись в свой номер, Мин сбросил пальто и шарф на кресло, и прямо в костюме, не снимая туфель, упал спиной на застеленную горничными ещё утром кровать. Голова продолжала гудеть после непростого дня, он был воодушевлён, но это вместе с охватившей тревогой за безопасность омеги мешало внятно думать. У них с Чимином, наконец, впервые сложилась какая-то беседа. И прикосновение к омеге, которое ему довелось испытать… до сих пор отдавалось теплом на кончиках пальцев. Совершенно очевидно, что Чимин для Юнги был необыкновенным омегой. Родители Юнги, несмотря на разность в их социальном статусе на момент знакомства, тоже были по предположению Мина одной из тех пар, что свела сама судьба, или природа. Как говорили буддисты, совпали условия, и так родилась особая связь. Он не особо во всё это верил и не брался об этом судить. Хотелось думать, Чимин, несмотря на своё недоверие, тоже чувствовал что-то подобное. Может, Юнги просто впервые оказался не в силах противостоять чему-то, чем обладал именно этот омега. Неумолимо притягивающей взгляд красоте и тайне на глубине озёр печали с тёмными радужками. Голосу мягкому, как прикосновение к шёлковой подушке. Смольным кудрям, ложащимся на высокие скулы и пухлым губам, просящим долгих томных поцелуев под покровом ночи. В тот день, судя по подслушанному разговору Такашимы, диверсанты собирались совершить нападение на ж/д состав. Их целью могло стать освобождение незаконно задержанных Кемпейтай. Однако Юнги не давала покоя столь большая секретность вокруг этого объекта. И если Широ Ишии, первоклассный, как говорят, эпидемиолог, был задействован в операциях на объекте, то насколько же была велика вероятность, что они занимались совсем не лечением и профилактикой тифа, а, скажем, внесудебными казнями? Что, если Такашима курировал особую программу по уничтожению врагов империи, которой руководил медик Ишии? Из людей могли выбивать правду, а затем лишать жизни каким-то особо чудовищным, но ресурсоёмким способом. Ишии мог стать японским доктором Гильотеном времён Великой французской революции. Вспомнилось и то, что доктор сам страдал от какой-то болезни лёгких. Производственная травма? Или же на объекте вовсе разрабатывали биологическое оружие? Это объясняло действительно массовые задержания. Женевская конвенция двадцать пятого года запрещала лишь использование оружия в конфликтах, но не его хранение и создание, поэтому формальных нарушений со стороны Японии не было. К тому же, Маньчжоу-го, как непризнанная мировыми державами территория, обладала неявным юридическим статусом. Нужно ли было такое количество человек лишь для производства снарядов в качестве бесплатной рабочей силы? У режима было так много реальных врагов? Или же бесправные жители действительно использовались японцами в качестве подопытных для своих бесчеловечных экспериментов?

***

Дни до сочельника Юнги провёл в томительном, тревожном ожидании новостей, но всякое дело встало, как вода в поросшем тиной озере. Помимо прочего, к тому моменту он так и не сумел раздобыть убедительных доказательств для дела вроде официальных документов. Но операция и не обещала быть молниеносной. Одно это воодушевляло, если так вообще можно было сказать: Мин понимал, что имеет дело с чем-то действительно страшным, и на кону стояло многое. Спешка была ни к чему. Юнги видел Чимина в окнах фотоателье, а омега, выходя на улицу, смотрел украдкой в сторону гостиницы Штейнов — и Мин ловил его короткий взгляд. На этом их взаимодействие обрывалось, но с каждым днём Юнги, вопреки голосу разума, чувствовал, что его тянет защитить этого омегу и помочь ему выпутаться из той тяжёлой ситуации, в которой он оказался. Не позволить их странному союзу с Такашимой случиться, какой бы ни была конечная цель Чимина. Омега по какой-то причине отправлял фотографии функционеров Маньчжоу-го в Шанхай, значит, как минимум добивался того же что и подполья всех мастей и иностранные разведки. Того же, что и Юнги. Оба хранили секреты друг о друге. Разумеется, Юнги не собирался сдавать Чимина ни врагам, ни тем, кого бы мог назвать союзниками разведки. Омега, судя по всему, так же сохранял молчание по поводу роли Мина в этом всём… перед японцами так точно. Юнги в нём ни минуты не сомневался — чутьё ли, его слепая вера и безрассудство? Вопрос. Юнги прекрасно знал правила. Знал, как проверяют контакт, как выжидают подходящего момента для обмена информацией, как разговаривают полунамёками неделями, прежде чем позволить себе хоть одно лишнее слово с потенциальным союзником. И всё равно пренебрёг своей безопасностью, потому что увидел кровь подростка-посыльного на снегу, потому что видел болезненную непримиримость в глазах Пака, и потому что кольцо с зелёным камнем на руке этого омеги казалось слишком тяжёлым для его небольших пальцев. В вечер сочельника, тщательно поправив галстук перед зеркалом, Юнги оделся в пальто, повязал молочный шарф вокруг шеи и взял в руки шляпу. Раз Чимин верил в Христа, значит его семья или покойный муж происходили из образованной среды. В целом, это укладывалось в картину бытия молодой супружеской пары, которая владела фотосалоном. Вероятно, они бежали сюда от японского владычества в Корее, но власть красного императора настигла их и тут. От сопровождавшей состояние ожидания лёгкой нервозности голову Юнги невольно атаковали разные варианты. Омега был столь скрытной фигурой и уже успел занять в его сознании непропорционально много места, что Юнги невольно возвращался к нему мыслями, снова и снова. Штейнов не было в гостиной, поэтому Мин прошёл к лестнице в общую парадную с лепниной, оставшись никем незамеченным — только шаги отдавались лёгким скрипом на паркете из тёмного дуба. Юнги был особенно бдителен на улице, ибо подозревал за собой слежку. Поймав извозчика на санях, он быстро добрался по пышному свежевыпавшему снегу на вечернюю службу в лютеранскую церковь в Наньгане — лаконичную постройку с окном-розеткой с витражами, зелёной черепицей и одиноким невысоким шпилем над колокольней, аккуратно выкрашенную в светлый, словно сгущённого молока, цвет. Церковный зал был празднично украшен рождественскими венками, а с высокого потолка свисали гирлянды из еловых веток и бумаги. Пройдя по центральному нефу меж нескольких рядов лавок, Юнги мельком осмотрелся. В церкви слегка пахло сыростью и свечным воском, а также натуральной елью. Было светло от ламп и тепло от печи. Лаконичный деревянный крест нависал над алтарём и прихожанами. Китайский полицейский стоял на входе и не слишком присматривался к прихожанам, держа на плече ружьё. Словно невзначай прогуливаясь взглядом поверх макушек альф и омег, Юнги пытался найти одного-единственного человека. Пока люди рассаживались по лавкам, он слышал и английскую, и немецкую, и корейскую, и польскую речь. Наконец, Мин приземлился на полностью свободной лавке. Он взял с полочки гимны для праздничной мессы. Вскоре началась служба; первые звуки отыграл орган. Во время богослужения прихожане и хор исполнили светлую и проникновенную «Тихую ночь». Пастор произносил торжественные проповеди и призывал молиться за мир на английском и немецком. О благе всего человечества, о спасении душ, о благополучном вознесении всех замученных и убиенных… Юнги так и не заметил Чимина среди рядов верующих. Но отчего-то казалось, что омега непременно был рядом. Что-то вроде чутья подсказывало об этом. Возможно, тот сидел за одной из колонн в боковом нефе. Или вовсе скрывался где-то в глубине собора, чтобы не быть обнаруженным полицейскими под прикрытием. Когда служба была окончена, народ начал рассасываться, но очень медленно, что давало Мину некое пространство для манёвра. Люди обменивались впечатлениями и новостями, целовались и обнимались, поздравляя друг друга со светлым праздником. В этой кутерьме к Юнги, поднявшемуся с лавки, вдруг подошёл голубоглазый подросток-служка с небольшой библией в руках: — Господин, позвольте вас задержать на несколько минут, — прошепелявил он по-немецки. — Внутри теплее. Пройдёмте за мной. Юнги кивнул без лишних вопросов, понимая, что, а точнее — кто его будет ждать где-то внутри. Он последовал за служкой через невысокую деревянную дверь, отделяющую предалтарную зону от внутренних помещений храма. Внутри оказалось заметно тише, уединённее; в узком коридоре пахло горячей пищей из трапезной, штукатуркой и старым деревом. Подросток провёл его в небольшой кабинет с низким потолком. У дубового стола, освещённого керосиновой лампой, уже ждал Чимин. Служка беззвучно прикрыл за собой дверь, отрезая Юнги с Чимином от внешнего мира. — У вас не больше двух минут, — сказал омега, подняв на него немного робкий взгляд. Юнги не стал тратить время на вступления и, словно влекомый каким-то импульсом, подошёл к Чимину чуть ближе и осторожно спросил его, понизив голос: — Вы знаете, чем на «объекте» занимается некий доктор Широ Ишии? Ставший несколько неприветливым вид Чимина здесь, в закрытом помещении, можно было расценить не иначе как проявление недоверия и уязвимости. И если ранее омега скрывался за холодной отстранённостью, то теперь будто сам — с опаской, осторожно — тянулся к Юнги. И Мин намеревался надломить эту стену между ними. Еще никогда так сильно он не хотел показать какому-то омеге, что на него можно положиться. — Нет, — Чимин легко мотнул головой. — Я полагаю, у вас была возможность лично познакомиться с этим человеком. Я не знаю о нём ничего кроме того, что Такашима часто с ним общается по работе… Если вы пришли за какими-то схемами и данными — вы ошиблись… Я не разведчик, — сказал он немного резко, но потом словно стушевался и продолжил тише: — И не подпольщик. Я лишь фотограф. Я… — он на мгновение замолчал, словно решая, стоит ли продолжать рассказывать Юнги о себе. — Я просто помогаю тем, кто может причинить вред людям вроде Такашимы и его прихвостней. Вот тогда всё встало на свои места. По тому, как Чимин произнёс это имя, Юнги понял всё сразу. Не с ненавистью даже, а с выверенной неприязнью. Омега наконец открылся для него. — Ваш муж, — осторожно предположил Мин, опуская взгляд к рукам омеги, которыми тот перебирал меховые манжеты на своём пальто. Юнги заметил, что он не носил своё помолвочное кольцо. Хотелось верить, потому, что не хотел, а не, например, из-за страха оказаться где-то ограбленным. Чимин не подтвердил, но и не опроверг этого, что как будто только укрепило Юнги в мысли о том, что бывший супруг омеги погиб не по своей воле… — Мне жаль, — Юнги приходилось выражать соболезнования этому омеге уже в который раз. Ему это было не по душе. — Время идёт, — вдруг послужившее ответом казалось словно призванным сказать, что боль прошла, но оставила от себя шрамы. Наверное, у омеги здесь, на чужбине, просто не оставалось другой опоры и якоря, кроме как этой идеи о возмездии за смерть близкого… Юнги прекрасно мог его понять, хоть и не знал — вдруг реальная история была полна ещё большего числа трагических деталей. — Я сделаю всё, что в моих силах, — заверил Юнги. — Ваши фотографии и впрямь помогли разведке. Спасибо за них, но больше не подвергайте себя опасности. Чимин поджал губы, а глаза его слегка увлажнились. И раз от раза видеть, как этот омега раскрывался как сентиментальное, чувствствительное существо, становилось всё тяжелее прежде всего для самого Юнги. — Пожалуйста, если Сяо-Шэн жив, помогите его вернуть. Несмотря на своё очевидное влечение к Чимину, Юнги понимал, что чтобы уберечь этого едва знакомого, но так сильно запавшего ему в душу омегу, было необходимо оставить его и больше никогда не встречаться. Но сделать это, когда Чимин только-только сделал шажок ему навстречу, было невероятно трудно. У Мина был долг, задача, которая резко противоречила общению хоть и с таким прекрасным, но омегой. Всё было против них. — Хорошо, — немного нахмурившись от своих мыслей, заверил его Юнги. — Мне пора, — пряча глаза, сообщил омега. — Вы тоже берегите себя. Оба резко обернулись на тихий стук в деревянную дверь. Их торопили наружу. — Скажите, вы правда готовы выйти замуж за него? — бросил последний вопрос Юнги, заставляя Чимина остановиться. — А у меня есть выбор? Как простой омега может добраться до таких высокопоставленных лиц? Я не торговый представитель международной компании… — торопясь с объяснениями, шептал Чимин и постоянно оглядывался на дверь. Но вдруг Чимин шагнул ближе, взял Юнги за рукав пальто и попросил вновь, взирая на него с отчаянием: — Помогите Шэну. Узнайте, что делают с людьми там… Пусть мир обо всём узнает. Юнги взялся за его руку. Не сдержавшись, поднёс её к своему лицу и шумно втянул феромон омеги, закрепляя своё обещание на уровне инстинктов. — Позже я свяжусь с о-господином Штейном, — заверил Чимин, глядя Юнги прямо в глаза. — Нет, не… Чимин приложил палец к его губам, не давая Мину сказать, что им было бы лучше больше не встречаться — действительно ли он почувствовал, что Юнги собирался это сделать, или так совпало? После Чимин развернулся, отчего кудри его взмыли, и быстро пошёл на выход из кабинета пастора. Сердце альфы нехарактерно трепетало от чувств, переполняющих его. Но Юнги тихо выругался, понимая: в тот момент он обрёк не только себя на проблемы, но и другого. Если вскроется факт их общения, несдобровать обоим.