Puppe

Rammstein- Puppe

Когда мне было три или четыре года, наши родители разбились в авиакатастрофе. Я помню, что мой старший брат Ёсан тяжело переживал утрату родителей, в отличие от меня. Нет, я любил родителей. Должен был любить. Но в моей памяти нет той раны, что грубым шрамом легла на сердце Ёсана.   Брат позже говорил, что меня как будто бы подменили после случившегося. Я замкнулся и стал отстраненным, но я думаю, что он ошибался. Мои ощущения шли вразрез с его словами. Я помню этот день. Мы были теми «счастливчиками», которые смогли себе позволить погребение того немногого, что осталось от родителей. Небо было мрачным и тяжелым, будто свинец; покрапывал дождь; где-то недалеко летала стая воронов, которая резала тишину своим скрипучим карканьем; легкий туман, стелившийся по земле, был похож на простыню, забытую небом. Брат стоял рядом и держал маленького меня за руку, безмолвно плача. Мы наблюдали за тем, как гробы с телами наших родителей медленно погружаются в землю. Я порывался подойти ближе, из любопытства, но брат мне этого не позволил. Он лишь сильнее сжал мою маленькую ладонь. Сейчас я думаю о том, что это не я нуждался в поддержке и заботе, в помощи в том, чтобы пережить эту утрату. Нуждался именно он. Я был якорем для него в бушующем море, смыслом бороться с превратностью этого мира. Возможно, поэтому именно ему, а не мне, было тяжело подойти поближе - посмотреть правде в глаза. Мне было жаль его. Я понял это спустя много лет, но именно это чувство я узнаю в себе – жалость, спокойная, чистая, как стекло. Ответственность в виде меня свалилась на его плечи в довольно юном возрасте, когда другие только учатся нести ответственность за самих себя. Шли дни. Я видел, как брату тяжело и как он устал, но он всегда хорошо относился ко мне, заботился, любил, старался баловать. Часто перед сном он читал мне книжки. А однажды он принес мне куклу. Странный подарок для мальчика, однако, я с благодарностью принял её. Она была плюшевой, цвет ее глаз напоминал мне цвет неба в «тот» день. Серый и безжизненный. Она была в несуразном ярко-красном платье, а на ее голове красовалась панамка. Когда брат уходил на работу, а она лежала рядом со мной, и тогда я не чувствовал себя одиноким. Иногда мне казалось, что она смотрит на дверь, в ожидании его возвращения. Работая, брат не покидал пространство квартиры, ему незачем было ездить куда-то. Ведь место его работы было совсем рядом, в соседней комнате. Я лежал и смотрел в окно у кровати. Звезды в ночном небе напоминали глаза, молча наблюдающие за ночной суетой города. Я наблюдал за облаками, которые медленно плыли по небу, закрывая эти самые «глаза», словно звезды не желали видеть весь мрак и ужас ночной жизни земных жителей. Их греховность. Я лежал и слушал, как братик в соседней комнате кричит. Его крики были другого рода. Не о случившемся, а о том, что происходило сейчас. За стеной. Со странными мужчинами, чьи голоса я слышал сквозь шум в ушах. Они приходили бесшумно, и я никогда не слышал, чтобы хлопала входная дверь. Казалось, они возникали прямо в его комнате, как дурной сон. Он платил такими криками за то, чтобы у нас был хлеб. Мужчины приходили и уходили, изо дня в день. Они были чужеродны днем, лишними в том мире, что выстраивал брат для меня. Но по ночам они ощущались органично. Я привык. Когда братик посвящает себя работе, комнату заливает красным светом из окна, светом от вывески напротив. Однажды брат забыл закрыть дверь в мою комнату. Я поднялся с кровати, с трудом открывая дверь, и на цыпочках подошел к двери комнаты брата. Заглянув в замочную скважину, я увидел, как один из мужчин перерезает братику горло. Я слышал булькающие звуки, что тот издавал, пока душа покидала его тело. Эти звуки я запомнил на всю свою жизнь. Я видел, как кровь льется из раны, пачкая все вокруг. Красный свет в комнате усиливал её глубину, делая её бардового цвета, почти черной. Мне было жаль братика, но он «отмучился». И тогда я вернулся в комнату. Забравшись на кровать, я оторвал голову кукле, ничего при этом не чувствуя. Не было страха, который должен был заполнить меня до краев и затем расплескаться; не было ярости за совершенное действие, чьим свидетелем я стал; не было слез. Я впился в её шею зубами, пытаясь окончательно раздербанить, стереть с лица земли, будто дикий зверь перед трапезой. Да, мне было плохо, но одновременно с этим я почувствовал «облегчение».