Каменное сердце

Сначала Даламар не обращает внимания на жрицу, которая время от времени приходит в башню для бесед с шалафи. Эльф знает: праведная дочь Паладайна — лишь ключ, необходимая деталь в грандиозном плане могущественного чёрного мага. Даламар сперва даже не запоминает её лица, только имя жрицы почему-то не хочет забываться. Крисания. Даламар не знает точно, когда начинает замечать, что у жрицы — у Крисании — волосы чёрные, точно плащ шалафи, — а кожа белоснежная, почти мраморная. Глаза Крисании — два озера, небо над Палантасом, сапфиры в дорогой оправе… Будто меняющие цвет в зависимости от настроения девушки, удивительные серо-голубые глаза. Вот какое прозрение приходит позже: Даламар обнаруживает, что жрица — девушка. Нет, он, знал, конечно, какого она пола — кто же тут усомнится. Но теперь вдруг слишком явственно осознаёт, как плавны и соблазнительны линии нежного девичьего тела под целомудренными жреческими одеждами. Паладайн не требует от своих служителей обета безбрачия, и возможно, Крисания уже познала радость близости, возлегла с кем-то… Эта мысль нравится Даламару — он не желает быть совратителем. Он просто… …замечает, что посещения и беседы затянулись. Шалафи всё уговаривает и уговаривает Крисанию помочь ему — день за днём, неделя за неделей. Изменения есть, но какие-то странные, явно не имеющие ничего общего с планом Маджере. В глазах Крисании, выходящей из кабинета шалафи, всё чаще блестят тёплые искорки, на губах, до того всегда сложенных в прямую линию, расцветает тёплая улыбка. А потом Даламар обнаруживает и другую деталь: теперь при посещении башни, жрица то вплетает в волосы крошечный белый цветок, то украшает свои локоны серебряными заколками. Эльф сперва недоумевает, но ответ приходит быстро: разумеется, Крисания пытается привлечь его — Даламара — внимание. Не шалафи же вызывает у неё такие эмоции. Чтобы пробудить чьи-то чувства, надо самому иметь сердце, а у Маджере в груди — то ли пустота, то ли камень. Разница невелика. Да и потребности тела учителю неведомы — он живёт магией. Нет, жрица не настолько безумна, чтобы украшать себя ради Маджере. Даламар чувствует глубокое удовлетворение: не зря, значит, он время от времени сталкивался с Крисанией в коридорах башни, заводил незначительные беседы, вкрадчиво улыбался ей и пару раз едва касался нежной руки… Пробудил огонь в девице, и теперь она ждёт, что он сделает дальше. «Наверное, всё-таки неопытна, — с некоторым огорчением думает Даламар. — Но ничего…» Ему вдруг приходит в голову, что если он возляжет с Крисанией, то сможет воздействовать на неё, уговорить помочь шалафи… И как хорошо будет совместить приятное с полезным! Как похвалит его учитель, который явно не поймёт, чем именно Даламар заработал благосклонность Крисании. И однажды эльф решается сделать шаг. — Скоро ли нам ждать следующего визита? — спрашивает Даламар, делая вид, что случайно оказался у выхода из башни одновременно с Крисанией. — Через пару дней, — спокойно отвечает девушка. — У меня много дел в храме. Даламар улыбается и указывает рукой на дверь: — Темновато для прогулок в одиночку… Я могу проводить. Эльф говорит с ней тем самым тоном, который всегда помогал ему найти дорогу к сердцу — хотя скорее к другим частям тела — женщины… или мужчины, если ему того хотелось. Он почти не сомневается в том, что Крисания кивнёт ему и они пойдут вместе через чащу, и может быть, свернут на один из постоялых дворов по дороге к храму. Возможно, и не сегодня… но в будущем. «Если она не хочет этого, то зачем опять украсила волосы заколками, которые я так удачно похвалил, когда приветствовал её сегодня? Нет, очевидно, что жрица сгорает…» — Благодарю, но я и сама дойду. Ответ жрицы изумляет Даламара, проливается на него, точно ледяная вода. Но, может… может, она не поняла? Может, просто кокетничает? — Мне правда будет в радость составить вам компанию, — обольстительно улыбается Даламар, подчёркивая это «вам». Уже скоро он станет называть её на «ты». Очень-очень скоро… — Даламар, ты что тут забыл? Дел мало? — вдруг раздаётся резкий голос шалафи. Эльф оборачивается и видит учителя. «Ну что ему понадобилось?! Только смутит жрицу, разрушит мой план. А я ведь и для него стараюсь!» — Предлагаю нашей гостье провести её к храму. На улице уже темно, — объясняет Даламар, выразительно поглядывая на Маджере. Может, тот поймёт и отступит. Но шалафи явно не понимает. Он вдруг суровеет, поджимает губы: — Это лишнее. Учитель кивает в сторону лестницы — точно хочет, чтобы Даламар убрался поскорее. Эльф делает вид, будто не замечает знака. Крисания тем временем смотрит на Маджере: — Что-то случилось? Я думала, — уголки её губ изгибаются в улыбке. — Мы уже попрощались. Почему её слова звучат так странно? Сладко и тревожно одновременно?.. Но хуже всего другое. Шалафи смотрит на неё и тоже почти улыбается. Определённо, это именно тень улыбки — светлой, тёплой, а не обычная ядовитая ухмылка Маджере. Немыслимо, но в золотых глазах шалафи проскальзывает такое выражение… «Умиление?! Нет, что за чушь. Шалафи не способен на подобное, тем более по отношению к этой жрице, которая нужна только как инструмент». — Я не отниму много времени. «Что это за тон такой? Это вообще шалафи говорит?!» — Просто подумал, что тебе действительно не стоит идти в храм одной. Вот кольцо, — Маджере протягивает золотую ладонь и демонстрирует изысканное кольцо из белого металла с аккуратным бриллиантом. — С его помощью ты сможешь переместиться, куда захочешь. Мне нужно будет пополнять запас его магических сил время от времени, однако… Даламар думает: «Сейчас жрица скажет: "Забери! Мне не нужна твоя чёрная магия!"». Но вместо этого Крисания протягивает руку, берёт кольцо и с задумчивым видом надевает себе на палец. Эльф так ясно видит, как она касается ладони Маджере, как их взгляды встречаются на мгновение и… — Даламар, ты ещё долго будешь здесь стоять?! — хмурится шалафи. Вот такой тон Даламару знаком — недовольный, командный. А то, как шалафи говорит с Крисанией, как смотрит на неё… «Это… это невозможно. Морок. Безумие», — качает головой Даламар, оказавшись в своей комнате. Но он всё видел. Видел и… почему-то становится трудно дышать, слюна застревает в горле. Даламар кашляет, точно Маджере во время своих приступов, судорожно выпивает воду из чашки — неизвестно, сколько времени стоявшей на тумбочке у кровати. Даламар ловит себя на ощущении, что ему больше ничего неизвестно. Это очень страшно.

***

Теперь Даламар всё видит. Как шалафи поглядывает в окно, точно просит день поскорее подкатиться к вечеру. Как Маджере хмурится, как цепляется к Даламару из-за малейшей ерунды, если Крисания не появляется в башне, занятая своими храмовыми делами. А ещё у шалафи вдруг появляются две новые мантии — такие же чёрные, расшитые серебряными рунами, как и прежние. Но свежие, только-только отшитые. И эта ежедневная выбритость… Бороду Маджере никогда не отращивал, но раньше мог по несколько дней не применять чары, ходить с щетиной, а теперь… теперь! Даламару тошно: отвратительная очевидная правда оседает на языке не проглатываемой кислотой. Шалафи прихорашивается для Крисании, она отвечает ему тем же. Их вечерние разговоры становятся всё длиннее — часто они шепчутся о чём-то, и порой из-за двери кабинета доносятся такие звуки… «Как Крисания могла предпочесть шалафи? — не понимает уязвлённый Даламар. — Он, конечно, очень умён, но… как мужчина… да способен ли он вообще…?! И такая красивая девушка…» Даламар представляет себя на месте Маджере: вот он садит Крисанию на стол, приспускает её платье, лаская губами и языком лебединую шею, хрупкие ключицы, доходя до нежной груди… Крисания выгибается ему навстречу, жаждет ощутить больше, шепчет его имя, забывая о своём боге. Она облизывает губы, бесстыдно притягивает его к себе, сама хочет освободить его от одежды… Нет. Нет. Не способна она всерьёз желать шалафи. Разве можно хотеть того, кто будто живёт вне тела? Даламар качает головой и магией стирает следы собственного, достигнутого рукой возбуждения. Такие яркие картины рисует его воображение! Сложно оставаться сдержанным. О, если бы Крисания знала, какое удовольствие он может ей доставить, никогда не взглянула бы на Маджере… «А сам шалафи? Как поверить в то, что он и правда возжелал Крисанию?! Он — давно смиривший плоть ради магии, посвятивший себя высшему искусству!» Даламар думает обо всём этом вновь и вновь, пока не находит ответ — хоть сколько-нибудь разумный. Разумеется, шалафи вовсе не хочет Крисанию — он на это не способен, — однако Маджере, видимо, подумал, что это лучший способ привязать к себе жрицу, сломить её волю. «Вот и жертвует собой. Возможно, пьёт какие-то травы, чтобы возбудиться… Жаль, я с самого начала не сказал ему прямо, что могу соблазнить Крисанию для него. Тогда бы шалафи не пришлось мучиться». Но глупо предлагать сейчас поменяться с Маджере — жрица на свою беду увлеклась им. «Бедная. И удовольствия толком не изведает, и погибнет вскоре», — качает головой Даламар. Сейчас он лежит в кровати и в очередной раз не может уснуть. Он знает: Крисания осталась в башне на ночь. Опять. Это продолжается уже два месяца. Как же долго шалафи её к себе привязывает! Сразу видно, что у него толком нет опыта. Что там вообще происходит? Может, они и до близости не дошли, так только... целуются да обнимаются. В лучшем случае. В который раз Даламар ощущает мучительное, болезненное любопытство. «Или всё-таки они... пересекли черту? Шалафи действительно… И Крисания… какое у неё лицо, когда он трогает её этими цепкими руками, привыкшими касаться лишь посоха, книг и волшебных ингредиентов? Наверняка, когда он обнимает её — слишком сильно, властно — она вздрагивает, потому что ей больно, но терпит, не понимая, что близость может быть иной». У измученного многонедельной неизвестностью Даламара возникает идея — безумная… но привлекательная. Он хочет подсмотреть. Не вульгарно — сквозь замочную скважину, а благодаря древней эльфийской магии, доставшейся ему от предков. Эльфы вообще слышат и видят лучше людей, а если шепнуть пару слов… Даламар почти не колеблется. Если бы шалафи относился к Крисании серьёзно, если бы — какая чушь — речь шла о чём-то, похожем на любовь, — эльф, конечно, не стал бы подглядывать. Но посмотреть, как Маджере приручает свой ключ. Убедиться в том, что Крисания, одураченная собственными мечтами о любви, лишь терпит жестокие ласки, не понимая, какую возможность упустила… Да, в этом нет ничего предосудительного. Ни капли. Даламар шепчет древние слова, отделяя свою душу от тела, уносясь прочь из комнаты туда, откуда слышатся слабые, но характерные стоны. И голос... голос мужской. Волнение охватывает Даламара: «Неужели она смогла доставить удовольствие шалафи? Заставила его забыть о сдержанности? Возможно, жрица всё-таки опытнее, чем мне казалось?». Ведомый порочным любопытством он оказывается в спальне учителя, легко проходя сквозь установленные барьеры. Шалафи поставил их давно и зачаровал так, чтобы никто, желающий навредить ему, не мог оказаться в спальне. Но Даламар вовсе не желает шалафи зла. Ему просто интересно. …Картина, представшая перед эльфом, обжигает своей откровенностью, но приносит успокоение: он был прав — Крисания лишь инструмент. Даже в постели. Она стоит на коленях между широко раскинутых ног шалафи и нежно, почти благоговейно ведёт языком по его члену. Целует головку, собирая выделившуюся смазку губами. Затем, услышав тихое, полное нужды: — Крисания… Она принимает член в рот, начинает двигать головой, пытаясь доставить шалафи удовольствие. Даламар видит, как Маджере кладёт руку ей на голову. «Сейчас вцепится в волосы, — думает эльф. — Ускорит темп, будет груб». Эльф так ясно представляет это, радуясь, что, как дух он не может прямо сейчас возбудиться… Но затем происходит странное: шалафи гладит Крисанию по голове. Она же отстраняется, шепчет, избегая смотреть Маджере в глаза: — Прости, я… как-то не получается. «Он рассердится? Накричит?» Крисания, застывшая между ног шалафи, кажется особенно хрупкой — её длинная белая и почти прозрачная ночная рубашка ничего не скрывает, чёрные волосы разметались по плечам, губы слегка припухли… А выражение лица у Крисании такое, точно она совершила самую ужасную ошибку в своей жизни. Даламар по опыту знает, как неприятно это ощущение, когда обслуживавший тебя тёплый рот вдруг покидает положенное ему место. А шалафи очевидно возбуждён… «Да, точно не сдержится». — Ну что ты, — внезапно раздаётся голос Маджере. Такой мягкий, будто и не ему принадлежащий. А потом... потом... шалафи присаживается на постели и нежно обнимает Крисанию, целует её в лоб. — Мы же просто пробуем. Ты вовсе не обязана, милая. Наверное, Даламар ослышался. Все эти ласковые, полные понимания слова. Это не идущее Маджере «милая». Эльфу становится неуютно, будто привычное представление о мире дало трещину, будто… «Я ничего не знаю об учителе». Даламар поспешно покидает спальню учителя — он устремляется в своё тело со всей возможной скоростью, колдует с грубой поспешностью, и уже оказавшись в себе, жалеет о такой несдержанности. «Учитель точно заметит мой магический след, а ведь можно было избежать подобного — эльфийская магия очень тонка! Я идиот... Да что же это…» Остаётся надеется на невозможное: что Маджере, увлечённый Крисанией, не отреагирует на магию ученика, не обратит внимания…

***

Надежда оказывается напрасной. «Ну хоть что-то остаётся неизменным», — думает Даламар, пока шалафи яростно отчитывает его. — Да как ты посмел подглядывать?! Не хватает своих подружек?! — кричит Маджере, и его кабинет кажется трясётся от переполняющего мага возмущения. Но вообще хуже всего другое — во взгляде шалафи Даламар читает разочарование. Маджере в своей своеобразной манере доверял ему, а теперь — не сможет. Даламару становится дурно, пол уходит из-под ног. Узнанное им — что учитель оказывается способен на нежность — не стоит того. Наверное. — Я… я просто… — пытается объясниться Даламар, едва находя силы разлепить губы. «Я сошёл с ума. Я не знаю, что на меня нашло». И ещё одна мысль терзает Даламара, почему-то заставляет сердце кровоточить: «Он так взбесился, потому что речь идёт о ней. Он защищает Крисанию! А ведь знает её — какой-то год. А я… я!» — Ты желаешь Крисанию? — спрашивает вдруг шалафи, делая глубокий вдох и немного успокаиваясь. В его голосе теперь сквозит что-то ледяное и жуткое. Даламару кажется: он оказался на краю пропасти. Ещё шаг — и упадёт. В золотых глазах шалафи — ни тени сочувствия. Он демон. Холодный и бездушный. «Он должен быть таким, — в отчаянии думает Даламар. — У него нет сердца! Нет плотских желаний! Ведь если бы он… если бы он мог…» — Нет, не желаю, — срывается с губ эльфа. А ведь ещё секунду назад Даламар не сомневался, что так и есть — он желает Крисанию. Верно? Он из-за этого так вглядывался в изменения, происходящие с шалафи в последние месяцы. Подмечал всё. Правда ведь? «Я ревновал её. Я и вчера… я хотел убедиться, что с ним ей плохо…» Но сердце стучит отчаянно, к вискам приливает кровь. — Нет? — недоумённо переспрашивает шалафи. — А мне казалось… Маджере не знает, о чём думает Даламар сейчас, глядя на тонкие губы учителя, на его длинные, исполненные магической силы пальцы. Поцелуй в лоб. Ласковый шёпот: «Ты вовсе не обязана, милая». Даламару хочется, чтобы его сердце остановилось прямо сейчас. Но этого не происходит. И эльф говорит зачем-то: — Я думал, она только ключ! Я хотел… соблазнить её для вас! Звучит отчаянно. Шалафи сводит брови к переносице. Он всё ещё зол, но, кажется, пытается понять — ради верной Даламаровой службы. — Соблазнить для меня? Ну и идеи у тебя, ученик. Маджере качает головой: — И что же, вчера ты хотел проверить, хорошо ли я справлюсь с задачей? Голос — нарочито насмешливый, не сулящий Даламару ничего хорошего. — Наверное… «Блею, как идиот». Маджере стучит пальцами по древку посоха. «Интересно, вчера после того, как Крисания успокоилась, он касался её? Возможно, он был… ласков? И его пальцы…» Даламар с силой зажмуривается, чтобы прогнать невозможное видение: эти пальцы, скользящие по его — Даламара — телу, горячий шёпот, сорванная впопыхах одежда… — Ты какой-то странный сегодня, — резко говорит Маджере, вырывая Даламара из ядовито-сладких мыслей. «Зачем жрица появилась? Зачем показала, что он может… что он способен…» — И то, что ты сделал… я глубоко разочарован... если не сказать грубее. Но… — шалафи слегка кивает. — Я допускаю, что ты применил те чары из какого-то извращённого понимания преданности. Ты всегда был верным учеником. Теперь… я сделаю вот что. Маджере снова стучит пальцами по посоху, будто закрепляет, запечатывает магией принятое решение. — Во-первых, запомни, что происходящее между мной и Крисанией тебя не касается. Оставь эту дурь насчёт её соблазнения. Она… она — моя. Последние слова шалафи произносит глухо, точно силой вырывает из себя. Даламара настигает ужасное осознание: возможно, именно он заставил учителя дать какое-то определение их с жрицей отношениям, признаться в этой принадлежности, от которой эльфу теперь хочется выть. Потому что, судя по увиденному вчера… Крисания могла бы сказать: «Он — мой». «Как… как ей удалось?!» — Во-вторых, — говорит Маджере. — Я сотру вчерашнюю ночь из твоей памяти и запечатаю эту твою особую магию. Иначе я тебя в учениках не оставлю. Ты... будешь помнить, что не должен соваться в наши с Крисанией дела — никогда. Даламар ожидал подобного. Он кивает не только потому что спорить бесполезно… Он просто не знает, что делать. Как дальше жить. Дышать. Быть рядом. Даламар толком не понимает, останется ли с ним после чар то открытие, которое теперь прожигает его тело насквозь. «Шалафи, шалафи… почему я раньше не понял, что вы… что вы…» Заклинание прорезает воздух синей вспышкой. Даламар стоит ровно, пытаясь не упасть — уж больно сильно подкашиваются колени. Он смотрит на Маджере, считая секунды, пытаясь понять, что будет… «Я ведь забуду, а значит… значит». Кажется, проходит вечность. Или лишь пара секунд. — Вот и всё, — говорит Маджере, оглаживая навершие посоха, которое ещё мгновение назад светилось серебром. Даламар машинально кивает и наконец делает пару шагов назад, почти валится на стул. Учитель не спрашивает о его состоянии, не подаёт воды, только движением руки проверяет результат — какой? Что именно шалафи с ним сделал? Почему в голове, точно красной нитью вышито: «Дела жрицы и учителя меня не касаются»? Даламар трёт виски. Маджере не обращает на это внимания. Кивает холодно и отходит к книжному шкафу, явно больше не интересуясь Даламаром и его самочувствием. Такое поведение шалафи — абсолютно нормально. Это не должно задевать, отдаваться тоской в сердце… Но Даламару почему-то очень больно — точно нож проворачивают в ране, точно его рвут на кусочки. Откуда-то ему известно, что шалафи может быть другим. И нет ничего хуже этого знания.