Fine As Fuck

Воздух сегодня для Шарля Леклера был отравлен едким дымом его собственного раздражения. Он шел, отмеряя шаги по бетонной мостовой, и каждый его удар каблуком об асфальт отдавался в висках напряженным стуком, будто молоток, отбивающий такт его ярости. Вся его осанка, каждый мускул на лице кричали о готовности взорваться разрушительным фейерверком. — Сукин сын, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Корень этого буйства, как это почти всегда и бывало, имел имя, фамилию и навязчивую, до зубной боли, широкую улыбку. Дэниел. Дэниел, чертов, Риккардо. Официально завершивший свою карьеру в Формуле-1 около года назад, он своим уходом совершил невысказанное, но лично обрадовавшее Шарля действо. Тогда, год назад, Шарль испытывал странную, эгоистичную гремучую смесь чувств: облегчение, неприязнь и торжество. Ибо отсутствие Дэниела в паддоке каждые гоночные выходные означало для Шарля нечто большее, чем просто исчезновение конкурента. Оно рисовало на горизонте призрачный, но такой желанный шанс сблизиться с Максом. Они и так были близки, конечно, если понимать близость в определенных, строго очерченных рамках. Макс частенько упоминал в своих немногословных интервью, что уважает Шарля как как гонщика, чье мастерство заслуживает признания. Он благодарил его за совместный опыт со времен картинга, изредка, в перерывах между сессиями или если выдавалось время, позволял себе завести легкую беседу. И так оно и было — ровно до того самого мгновения, пока в поле зрения, словно солнечный зайчик, отразившийся от ослепительной улыбки, не возникал Риккардо. Он оказался куда назойливее своей отставки и продолжал раз за разом, словно не в силах окончательно порвать с прошлым, появляться в паддоке. И вот он, этот гребанный солнечный зайчик, снова был здесь, сегодня, сейчас. Не в ранге пилота, а в роли некоего паддок-амбассадора. И Шарль, только что вышедший из гаража «Феррари» с намерением подойти к Максу, застыл в двух шагах. Смотрел как Дэниел с легкостью нарушает личное пространство Ферстаппена, поздравляя с первым местом, бросает ему на плечо руку, приобнимает. А тот в ответ — о, несправедливость! — не отстраняется, не съеживается, а расплывается в такой непосредственной, такой непринужденной улыбке. Ко всему прочему, Дэни облачился в нелепый оранжевый плащ, личный мерч Макса — кричащий, как его улыбка, — из-за чего тот, обычно сдержанный и угрюмый, просто светился от счастья. Это было чудовищно несправедливо. Дэниел, словно монополист, скупающий все акции на бирже внимания Макса Ферстаппена, одним своим появлением захватывал целиком и без остатка все пространство. Все разговоры, все взгляды, даже сам воздух вокруг крутились вокруг него, но самое невыносимое — он безраздельно владел смехом Макса. И этот его громогласный, будто бы идущий из самых недр живота хохот, который Шарль в иные времена находил заразительным, теперь отдавался в его ушах противным трезвучием, заставляя с такой силой сжимать челюсти, что к вечеру обещала разболеться голова. Шарль даже не мог с точностью определить тот переломный миг, когда его чувства к Максу, долгое время балансировавшие на тонкой грани между яростным соперничеством и вымученным уважением, начали мутировать во что-то иное. Он склонен был винить во всем самого Макса — его оголенную искренность, его прямолинейность, неукротимый огонь, пылавший в глазах всякий раз, когда речь заходила о гонках, его бездонный, пугающий талант. И эти его губы. Греховно пухлые, будто созданные для того, чтобы их прикусили, оттянули, держали постоянно красными и припухшими от горячих поцелуев. Шарлю требовалось прилагать поистине титанические усилия, чтобы во время их разговоров удерживать взгляд на глазах собеседника. Впрочем, едва ли это хоть сколько-нибудь облегчало его участь, ибо глаза Макса, пронзительные и голубые, пленили Шарля ничуть не меньше. Он, разумеется, знал о том, что в далеком прошлом между Дэниелом и Максом были когда-то отношения. Это не стало достоянием общественности, не разбиралось на цитаты в желтой прессе, но было известно в доверенных кругах команд, пилотов, топ-менеджеров. Они расстались тихо и без скандала, сумев сохранить те самые дружеские связи, что существовали между ними изначально. Позже Макс даже начал встречаться с Келли, которая, к слову, тоже не вызывала в душе Шарля особой симпатии. Но, по крайне мере, обладала сдержанностью и появлялась в паддоке нечасто, за что ей большое спасибо. Чего никак нельзя было сказать о сучьем Дэниеле. Сегодняшний день, увенчанный третьей ступенью подиума, по всем законам справедливости должен был принадлежать ему, Шарлю. Он заслужил это право кровью и потом, выжав из своего «Феррари» максимум, а возможно, и больше, на визжащих в протесте шинах. Он должен был делить этот подиум с Максом, победившим, что было предсказуемо и неизбежно, и Джорджем Расселом, чье присутствие вызывало в Шарле нечто среднее между равнодушием и профессиональным уважением. Но сегодня, именно сегодня, у Шарля было эксклюзивное, выстраданное на каждом круге право на Макса. Это он, Шарль, должен был обладать привилегией облить его ледяным шампанским, наблюдая, как тот инстинктивно зажмуривается, а по широким скулам стекают на комбинезон прозрачные капли, которые позже, в тишине ночи, он мысленно представит в другом, грязном ключе. Это он должен был наслаждаться зрелищем Макса после гонки, активно жестикулирующего руками, с жаром разбирающего ключевые моменты заезда в их общей комнате. Это он должен был обладать безраздельным вниманием Макса, пусть и на считанные минуты. И Шарлю было глубоко наплевать на то, что в глобальном смысле Максу, в сущности, безразлично. Едва ли ему было дело победил ли Шарль или финишировал восьмым. В качестве собеседника он выберет его, Шарля, лишь по принципу исключения — с Расселом у Ферстаппена всегда были натянутые отношения, искрящие молниями. А Шарль видел того Макса, которого не показывали Netflix и Sky Sports, создававшие только из Норриса золотого мальчика, а из Макса — малодушного и жестокого чемпиона. Он знал человека простого и прямого, любящего пошутить, общаться, человека, чья искренность была порой шокирующей. Хотя, справедливости ради, и та, темная сторона Макса — его безжалостная воля к победе, его холодная ярость на треке — находила в Шарле самый живой отклик где-то внизу живота. И все должно было сложиться именно так! Он победил в своей личной битве за подиум, Макс, ожидаемо, одержал общую победу. А значит, сегодня вечером, по негласным правилам их странного танца, Макс балует его, Шарля, своим вниманием. Это была его награда, его трофей, более ценный, чем бронзовая статуэтка в руках. Если бы не проклятый Риккардо. Едва отзвучали последние ноты голландского гимна, как Макс скомкано и без всякого энтузиазма облил шампанским сначала его, Шарля, а затем даже и Рассела. Его движения были резки, а прощание, брошенное через плечо, прозвучало настолько бегло, что его унесло легким ветром, дующим с трассы. И затем, не оглядываясь, он направился прочь — но не в сторону паддока, а туда, где его уже поджидал, сияя во всю ширину своей невыносимой улыбки, Дэниел. Макс сразу начал что-то оживленно рассказывать ему, жестикулируя, и весь его вид, вся пластика тела выражали расслабленность и легкость. И вот теперь Шарль стоял, ощущая, как по его жилам разливается чудовищного масштаба ярость. Она была слепой, всепоглощающей, белой от злости, что застилала глаза плотной пеленой, выжигая из сознания все, кроме образа двух фигур, беззаботно удаляющихся в сторону гоночных ангаров. Он шел не разбирая дороги и с силой врезался во что-то, оказавшееся на его пути. Рассел, в спину которому он угодил, пошатнулся и резко развернулся. Лицо Джорджа, обычно являющее собой образец британской сдержанности, в этот момент тоже было искажено раздражением и нервозностью. — Осторожнее можно? — процедил он сквозь стиснутые зубы. И Шарлю, вероятно, следовало бы извиниться, благоразумно отступить — поступить так, как диктовали приличия. Но он был не в настроении, его ярость требовала выхода, и даже тот факт, что Макс удостоил Рассела брызгом шампанского, вызывал в нем теперь иррациональную злость и на самого британца. — Нечего на середине дороги стоять, — резко бросил Шарль. — Что на трассе, что сейчас — места для прохода не оставляешь. Рассел скривил губы, и его лицо, будто бы вспыхнув изнутри, исказилось гримасой мгновенного гнева. — Это ты по сторонам не смотришь, — парировал Джордж, изобразив изящный кивок в сторону наполовину пустого тратуара. — Места, как видишь, предостаточно. Шарль проморгался, ощущая, как пыл его ярости на мгновение уступает рациональности. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе контроль. В конце концов, Рассел был ни при чем. Да, он отобрал у него второе место в финальных кругах, но Шарль давно научился — или, по крайней мере, старался — отделять работу от жизни. В целом, он радовался самому факту подиума, который с тактикой его команды был сродни чуду. — Да, прости, — выдохнул он наконец, облизнув внезапно пересохшие губы. — Я просто на взводе. Рассел, все еще напряженный, будто ожидавший продолжения атаки, изучал его лицо. Затем его взгляд на мгновение метнулся в ту сторону и снова вернулся к Шарлю. — Тоже Макс? — выплюнул он с внезапной, едкой злостью, которая, впрочем, была направлена уже не на Шарля, и, казалось, даже не на самого Макса. — Откуда ты?.. — Шарль опешил. — Да кто же кроме него так искусно людей до ручки доведет. — фыркнул Рассел. Тяжелая дверь, ведущая из шумного зала в более тихие коридоры паддока, поддалась с глухим скрипом. Шарль инстинктивно придержал ее, пропуская Рассела вперед. — В каком смысле «тоже»? — вернулся он к вопросу. Джордж, переступая порог, резко остановился. Его пальцы пригладили идеально уложенные волосы, а затем он с силой закатил глаза. — В прямом, — выдохнул он, и сжал кулаки. — Ходит как преданный щенок за этим гребаным Риккардо. Словно ничего и никого вокруг больше не существует. И в этот момент, наблюдая, как обычно невозмутимый и расчетливый Рассел раздраженно сжимает кулаки из-за того же самого человека, что отравлял жизнь ему, Шарль почувствовал желание пожать руку Джорджу. — Я ему сегодня весь заезд мешал! Блокировал, подрузал в каждом повороте! А ему хоть бы что! На финише — и сразу к нему, даже не посмотрел в мою сторону. — продолжил жаловаться Рассел. Шарль замер, переваривая это неожиданное признание. Его собственная, тихая и грызущая ревность, оказалась не одинока. Но мотивы Рассела были ему непонятны. — Зачем? — нахмурился Шарль. — Вы же с Максом на ножах. Вы же ненавидите друг друга. Рассел фыркнул. — Ты серьезно думал, это только из-за чемпионства? — парировал Рассел, его голос снова стал низким и ядовитым. — Иногда самое простое — сделать вид, что ненавидишь того, на кого не можешь перестать смотреть. Это проще, чем признаться, что тебя бесит, когда он смотрит на кого-то другого. Особенно на этого улыбчивого австралийца. Его взгляд, острый и внезапно пронзительный, уперся в недовольного Шарля. Злость в его глазах сменилась холодным, аналитическим интересом. — Постой. — Джордж прищурился, изучая лицо Шарля. — Неужели и ты... тоже хочешь Ферстаппена? Он присвистнул, саркастично покачивая головой, будто обнаружил невероятную аномалию. — Вот это да. Не ожидал, что на него будет такой ажиотаж. Настоящий аукцион. И кто предложит больше? Этот сарказм, этот тон, будто они говорили о лоте, а не о человеке, всколыхнул в Шарле новую волну гнева, на этот раз смешанного с растерянной обидой. — Что за бред ты несешь? — Да брось, Леклер. Уверен, ты меня понимаешь, — садистически заключил Рассел, и его язык на мгновение скользнул по губам, будто он пробовал на вкус воспоминание. — Одно удовольствие — выводить Макса из себя. Он чертовски горяч, когда начинает хрипеть, что впечатает меня в ближайшую стену. И я, прости, не святой, чтобы не поддаться соблазну тянуть за эти ниточки снова и снова. Он замолк, и в его глазах вспыхнуло странный огонь, почти удовлетворение. — А то, как он с полпинка заводится, стоит мне только открыть рот... — Джордж удовлетворенно промычал, прикрывая глаза. — Несравненно. Шарль смотрел на него, ощущая, как привычная картина мира трещит по швам. Он никогда не рассматривал их ядовитые перепалки под таким углом. Да, Макс был вспыльчив, он извергал угрозы и яд без фильтра, как вулкан, когда дело касалось гонок. А Рассел, выходило, подходил к этому кратеру, чтобы загорать. Он не просто провоцировал — он наслаждался реакцией, этим чистым, неконтролируемым выбросом энергии, направленной исключительно на него. Наслаждался своей исключительностью. Их отношения, безусловно, были натянутыми, почти враждебными. Для камер FIA они изображали некое подобие уважительного соперничества, прикрываясь дружескими подколками. Но по тому, как напрягалась челюсть Макса при виде британца, было ясно: Ферстаппен не прочь был бы придушить его своими руками. Даже то прозвище — «принцесса», — которое он бросал в адрес Джорджа, было отравленной иглой, полной презрения к его, как казалось, высокомерию, излишней аккуратности и вечной позиции «белоручки». Но всё это принимало совершенно иной, извращенный оборот, если допустить, что Джорджу нравилось быть этой «принцессой». Если он жаждал не просто внимания Макса, а именно этой ярости, этого грубого, почти животного доминирования. Если мысль о том, что Макс может его придушить, вызывала у него не страх, а возбуждение. Теперь Шарль увидел в Джордже еще одного, и оттого самого неожиданного, конкурента. Он, скрепя сердце, признавал, что эта гремучая смесь — гнев, переплавляемый в желание, секс, прорастающий из ненависти, — обладала своим тёмным, магнетическим притяжением. В этом плане он не мог судить Рассела. Но делить призрачный шанс на Макса теперь еще и с этим высокомерным британцем, было последним, чего хотел Шарль. — Забудь об этом, — резко, почти отрывисто бросил он. — Для Макса ты — просто заноза в шине, не больше. Рассел усмехнулся, и эта усмешка была медленной и снисходительной, будто он только что одержал маленькую, но важную победу. — Ошибаешься, Шарли, — растянул он, смакуя каждое слово, это фамильярное уменьшительное, которое заставило Шарля скривиться. — Макс сам говорил, что считает меня очень красивым. Шарль сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он помнил. Как же он помнил. Этот дурацкий медийный ивент от Red Bull, где пилоты в масках с лицами коллег должны были угадывать друг друга. Помнил в точности вопрос, заданный Максом: «Я уродливый или красивый», помнил ответ :«Очень красивый» другого пилота. И Макс, не колеблясь ни секунды, выдал самую первую догадку в ответ: «Рассел?». Это возможно было шуткой, да, конечно, просто частью игры. Но в устах Джорджа, произнесенное сейчас с таким торжествующим вызовом, это «очень красивый» звучало как доказательство. Он стоял, ощущая, как эта нелепая, давно забытая деталь обретает в устах Рассела вес неоспоримого аргумента. Этот дурацкий интерактив, эта клоунада для камер — и вот теперь она стала козырем в их уродливом споре за крупицы внимания человека, который даже не подозревал, что происходит за его спиной. — Это была шутка, — сквозь зубы процедил Шарль, но его голос дрогнул, выдавая неуверенность. — Конечно, шутка, — с насмешливой легкостью согласился Джордж, закидывая руки в карманы. — Но шутки, мой дорогой, всегда имеют под собой основание. Он мог назвать кого угодно — Пьястри, Саинза, того же Риккардо. Но назвал меня. Потому что эта мысль — что я могу быть «очень красивым» — уже сидела у него в голове. Это же очевидно. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и его взгляд, обычно холодный, теперь пылал странным, почти безумным огнем. — И знаешь что? Может, он и правда хочет меня вытолкнуть в стену. Может, он ненавидит каждую мою клеточку. Но знаешь что еще говорят? От ненависти до любви один шаг. — гордо выдал он. — Это грань страсти, Леклер. Горячая, живая, настоящая. А что он испытывает к тебе? Вежливую снисходительность? Профессиональное уважение? Джордж фыркнул, надменно отстраняясь. — Удачи с этим. А я предпочитаю, чтобы он сжимал кулаки при одном моем имени. Чтобы он тратил на меня свою драгоценную ярость. Это куда лучше, чем быть для него просто… приятным собеседником в паддоке. — Он высокомерно скользнул с ног до головы Шарля. — Где гарант что это приведет к тому, что ты хочешь? Макс тебя терпеть не может, это все знают. — пригвоздил он в ответ, сузив глаза. — Бинго, — парировал Джордж, и его губы растянулись в безумной улыбке. — Рано или поздно так и будет. Макс импульсивный, страстный. Вопрос времени когда он прижмет меня в углу после гонки. А ты так можешь, Шарли? Сможешь ли ты заставить Макса испытывать эмоции с такой же интенсивностью? Шарль молчал, переваривая эту мысль. Джордж выглядел победителем, обогнав Шарля сегодня дважды. Он бросил последний взгляд на него и повернулся, бросив на прощание через плечо: — Добро пожаловать в клуб, Леклер. Места, предупреждаю, у тебя не самые комфортные. Не дожидаясь ответа, Рассел пошел прочь, оставив Шарля одного. Он стоял неподвижно, впиваясь взглядом в спину удаляющегося Рассела, и единственным, что удерживало его от того, чтобы со всей дури пнуть ближайший мусорный бак своими новыми, чертовски дорогими ботинками, была лишь тень самоуважения. Именно в этот момент сзади послышались уверенные шаги и знакомые голоса, врезавшиеся в тишину. — Шарль! Он повернулся и увидел Макса. Широко и непринужденно улыбающегося, с сияющими от победы глазами. И, конечно же, как неизбежное дополнение к этой картине, рядом с ним, светящий знаменитой, широченной улыбкой, Даниэл Риккардо. Шарль заставил свои губы растянуться в кривой, натянутой улыбке только ради Макса. — Поздравляю еще раз, приятель. Хорошая гонка, — сказал Макс мило, по-своему, немного шепелявя. — Да, тебя тоже, — мягко ответил Шарль, демонстративно удерживая взгляд на лице Ферстаппена, полностью игнорируя существование третьего человека. — Какие планы? — О, никаких особенных, — бодро ответил за них обоих Даниэл. — Собирались махнуть в один клуб, отпраздновать победу нашего Максимилиана. Чтобы окончательно добить его, Риккардо обхватил рукой плечи Макса и потряс его. Шарлю на мгновение показалось, что он физически чувствует запах крови — так сильно ему захотелось с размаху всадить этому наглому австралийцу в его длинный нос. — Хочешь с нами? — неожиданно предложил Макс, и его взгляд на секунду стал задумчивым. — Ну, наверное, тогда и Рассела для приличия надо пригласить. Никакого Рассела. Никакого еще одного третьего лишнего. — У него дела, — тут же, нагло и бесстыдно соврал Шарль, делая безразличное выражение лица. — Мы только что попрощались, он уже уехал. А я согласен. Поехали? Он бросил быстрый, почти выжидающий взгляд на Макса, игнорируя убийственную улыбку Даниэля. Это был его шанс. Макс улыбнулся, простодушно кивнув, и следующее, что осознал Шарль, — они втроем входили в полумрак закрытого, элитарного клуба, где бас от музыки отдавался вибрацией в груди. Чувство несказанного облегчения и торжества переполняло его: сегодня ему не пришлось краснеть за свой гардероб. Вместо привычных красной командной футболки, была темная, вполне сносная для подобного отдыха водолазка. Им удалось занять столик поближе к танцполу. Шарль не мог внутренне не ликовать, наблюдая, как Дэниел, истинный завсегдатай таких мест, с первых же аккордов зажигательного трека, улыбнувшись им напоследок, нырнул в самую гущу танцующей толпы, растворившись в ней. Макс же, громко рассмеявшись над предложением Шарля присоединиться, заявил, что трезвым на танцполе и шагу не ступит, поэтому теперь они сидели вдвоем, и в воздухе между ними наконец-то не было навязчивого австралийского присутствия. Они пили: Шарль — текилу, Макс — свой вечный, верный джин-тоник, лениво помешивая соломинкой лёд в бокале. Музыка оглушала, световая инсталляция резала глаза, но для Шарля в этот момент существовал только этот маленький островок за столиком, где он наконец-то получил то, чего так отчаянно желал весь день — возможность быть наедине с Максом, пусть и в шумном клубе, и видеть его внимание, пусть и не до конца принадлежащее ему, но уже и не совсем захваченное другим. Шарль сидел, сжимая в пальцах прохладный бокал, и пытался придумать, как завести разговор. Внутренне он лихорадочно прокручивал кадры их прошлых взаимодействий, пытаясь найти в них хоть какую-то нить, за которую можно было бы ухватиться. К своему ужасу, он осознавал, что это не только не помогало, но и вызывало приступ острой неловкости, от которой он машинально отпивал большой, обжигающий глоток текилы. Проблема заключалась в том, что все их общение, если вычесть те редкие, напоенные адреналином и эйфорией моменты на общем подиуме, было до ужаса неловким. И что самое унизительное — эта неловкость была обоюдной, словно они оба забыли, как существуют простые человеческие коммуникации вне трека. То Макс, обычно такой прямолинейный и резкий, вдруг начинал говорить о погоде или о какой-то технической мелочи именно в тот момент, когда Шарля уже ждала и торопила его команда. То сам Шарль, подходя поздороваться, вместо уверенного рукопожатия неловко похлопывал Макса по боку, а потом, осознав всю дурость жеста, смущенно почесывал затылок, чувствуя себя полным идиотом. То снова Макс, что вдруг обращался к Шарлю с вопросом о государственном флаге Монако, при этом живя в нем уже долгое время. И Шарль, зная прекрасно, что Макс — тот ещё ботаник, способный с ходу назвать столицу любого мало-мальски известного государства, лишь скомкано отвечал, чувствуя, как заходит в тупик. И опять Шарль, отвлекавшийся на мимо проходящего Макса, прямо во время своего интервью. И вот теперь, сидя в полумраке клуба, где музыка была достаточно громкой, чтобы заполнить любую неловкую паузу, но достаточно тихой, чтобы слышать друг друга, Шарль понимал, что эта стена никуда не делась. Глядя на профиль Макса, освещенный неоновыми вспышками, он понимал, что боится что снова сотворит нечто подобное — нечто неуклюжее, натужное, что раз и навсегда убедит Макса в его полной социальной неадекватности. Макс, казалось, совершенно не ощущал той напряженной ауры, что витала вокруг Шарля. Победа и алкоголь сделали свое дело — он был расслаблен, его тело непринужденно покачивалось в такт глухим басовым ударам, а взгляд блуждал по танцполу, лишь изредка возвращаясь к Шарлю. Вдруг он тихо фыркнул, и уголки его губ поползли вверх. — Дэни как обычно, — он ленивым жестом указал бокалом в сторону танцпола, где их австралийский компаньон с пылом прижимался к какой-то длинноногой брюнетке в коротком платье. Обычно подобное упоминание, да еще и с этим нежным, дружеским «Дэни», сорвавшимся с его пухлых губ, вызвало бы в Шарле приступ глухой, ревнивой ярости. Но сейчас он увидел в этом данную свыше возможность наконец-то развить разговор. — Завидуешь? — ехидно, с легким вызовом спросил Шарль. Макс усмехнулся и покачал головой. — Чему? Тому, что он девочек как перчатки меняет? — Разнообразие и свобода? — не отступал Шарль, чувствуя, как азарт разгорается у него внутри. Он гениально, как ему казалось, прощупывал границы, пытаясь заглянуть за завесу ценностей Ферстаппена. — Не по мне, — невозмутимо заключил Макс, пожимая плечами в своей обычной, равнодушной манере. — Я люблю стабильность. И свою милую девушку, — добавил он, в глазах прыгнули озорные чертики, выдавая его веселье. И хотя это была всего лишь шутка, эти слова — «стабильность», «милая девушка» — прозвучали для Шарля как грубость. Он мог до бесконечности изводить себя ревностью к Дэни, опасаться Рассела, но сквозь все эти призрачные замки самым прочным, самым несокрушимым бастионом оставалась Келли. И это была не просто ревность к вниманию — какая, в сущности, разница, кому Макс уделит лишнюю минуту в паддоке? — это была война за самое сердце. И что совершенно не красило ситуацию, но зато невероятно красило самого Макса, так это его бескорыстная верность и не скрываемая нежность, с которой он говорил о своей девушке. Подумать только: Шарль, с его улыбкой, с количеством фанатов и фанаток, по-черному, по-настоящему завидовал той, кто имела на Макса все права. Да, он завидовал. Он сжимал кулаки под столом, представляя, как мог бы лучше нее целовать пухлые губы, крепче обнимать это упругое, собранное на треке тело, страстнее прижимать к себе Макса по ночам. Он был уверен, что смог бы дать ему больше, быть для него большим. Но все это были лишь бесплодные фантазии, разбивавшиеся о простой факт: Макс был счастлив. Счастлив с ней. Но на самом деле Шарль не брезговал желанием отбить его. Уж слишком Макс был хорош, слишком горяч и объемен, слишком многогранен, чтобы проявлять какую-либо солидарность с условностями или щадить чувства его девушки. Он сомневался, что Келли наслаждалась или вообще могла бы наслаждаться им так, как это делал бы он; так, как Макс того, возможно, заслуживал — с полной, безоглядной самоотдачей, с одержимостью, граничащей с безумием. Вводные данные, по крайней мере, обнадеживали: Макс, как ему было достоверно известно, как минимум бисексуален. Теоретически — шансы были. И сейчас, наблюдая, как Макс, оживленный алкоголем и общей атмосферой вечера, рассказывает ему что-то забавное, улыбаясь не вежливой, рабочей улыбкой, а тепло и весело, Шарль твердо решил, что будет использовать каждую дольку этого шанса. И если судьба подарила ему этот вечер, эту иллюзию близости, рожденную под неоновыми вспышками в шумном клубе, то он выжмет из нее все до последней капли. Искусство соблазна, которое хорошо знал Шарль, редко было похоже на стремительный обгон по прямой. Оно заключалось в серии едва заметных маневров, в следовании за лидером, в терпеливом ожидании момента, когда тот совершит ошибку. А Шарль был талантливым в обгонах гонщиком. Они сидели так близко, что их колени почти соприкасались под столом каждый раз, когда кто-то из них двигался. Сначала это можно было списать на нехватку пространства. Но Шарль не отодвигал ногу, позволяя точке соприкосновения стать постоянной. Когда Макс жестикулировал, рассказывая очередную историю, Шарль внимательно следил за его руками, ловил его взгляд, когда тот переводил дух, удерживая его на долю секунды дольше. Он подливал Максу напиток, когда его бокал пустел, легким кивком отказываясь от помощи официанта — это было его право, его маленькая забота. Его смех в ответ на шутки Макса был не громким и показным, как у других, а низким, чуть сдержанным и он сопровождал его легким, почти невесомым прикосновением к предплечью Макса — якобы для усиления акцента. Он задавал вопросы не о гонках — эта тема была исчерпана до дна, — а о вещах, которые, как он знал, интересовали Макса за пределами трека: о новой версии симулятора, о каком-то нидерландском футбольном коллективе, о котором Макс как-то обмолвился в интервью. И все это время его взгляд, томный и чуть затуманенный текилой, скользил по лицу Макса, задерживаясь на изгибе губ, на капельке пота у виска, на движении кадыка, когда тот делал глоток. Он не говорил ничего прямого. Вместо этого он создавал атмосферу — плотную, интимную, наполненную невысказанными обещаниями. Он был мишенью, которая подставлялась, рассчитывая, что хищник в Максе, тот самый, что рвется на треке, в конце концов не устоит перед такой легкой, такой соблазнительной добычей. И тут, словно джинн из самого что ни на есть проклятого кувшина, перед ними снова материализовался Риккардо. Он сиял потом на раскрасневшемся лице, застегивая на шее последние пуговицы рубашки, с которых он не стер следы чужой губной помады. Шарль, отложив в сторону собственную игру, пристально следил за выражением лица Макса. Тот, к счастью, не выглядел ни опечаленным, ни ревнивым, но и равнодушным назвать его было сложно; в его взгляде читалось веселье, и он с легким посмеиванием похлопал Дэни по плечу. — Она — нечто, — выдохнул Риккардо, плюхаясь на диван так близко к Максу, что их плечи соприкоснулись, и с бесцеремонностью жадно отпил из бокала Макса. У Шарля едва заметно дернулся глаз. Он наливал этот джин-тоник для Макса, а не для того, чтобы утолить жажду Риккардо после его утех. — Тебе тоже стоит попробовать, — голос Дэниела вывел его из размышлений. Австралиец уже обращался к нему. — Что? — Шарль проморгался, сбитый с толку. Макса? Да, Макса он бы попробовал, и не раз, и не два, и со всех сторон. — Оторваться, — Риккардо кивнул в сторону танцпола и, в частности, на группу девушек, которые, заметив их взгляды, тут же помахали им. — Ты же свободен? — Да, — глухо ответил Шарль, даже не взглянув в сторону танцпола. — Вот, — с довольным видом заключил Дэниел, комфортнее откидываясь на плечо Ферстаппена, как будто это было его законное место. — А наш Макси — ограничен узами крепких отношений. Макс беззлобно засмеялся, не опровергая, не хмурясь, не отстраняясь. Слова «Макси», «крепкие», «ограничен» резали Шарлю уши, как тупые ножницы. Но тут он поймал взгляд Макса, и в нем было что-то странное, новое — не вызов, не насмешка, а какая-то тихая, вопрошающая надежда. Словно он ждал чего-то. И Шарль пошел олл-ин, сбрасывая все фишки в центр стола, надеясь, что правильно прочитал этот немой запрос. — Нет желания сегодня, — произнес он четко, глядя в эти синие глаза, в которых отражались неоновые вспышки. — С Максом говорить интереснее. Макс широко улыбнулся, что заставило сердце Шарля учащенно забиться. — Спасибо, приятель. Мне с тобой тоже весело. Не знал, что ты вне трассы такой приятный парень. Шарль отметил это про себя как маленькую, но значимую победу, загадочно улыбнувшись в ответ и сделав большой, обжигающий глоток текилы. Он сознательно проигнорировал это «приятель». Хорошо. Пусть пока будет «приятелем». Пока. — Ну и что, вы хотите сказать, что будете вот так сидеть, как два старика, и болтать в клубе? — с преувеличенным возмущением вклинился Дэниел, указывая пальцем на них обоих. — А ну, марш на танцпол! Он, смеясь, поднялся и начал с игривым упорством выталкивать Макса из-за стола. Шарль поднялся самостоятельно, следуя за ними, и впервые за этот вечер он почувствовал искреннюю, почти невероятную благодарность к назойливому австралийцу. Танцпол, эта пульсирующая масса тел и огней, открывал перед ним целую новое поле для возможностей, где слова были уже не нужны, а язык тела говорил куда красноречивее любых соблазнений. Музыка сменилась, и из динамиков полилась страстная, ритмичная латинская попса с быстрым битом. Шарль, для которого танцы были второй натурой, легко подхватил ритм, его бедра начали двигаться в такт, плечи плавно раскачивались. Он намеренно не смотрел на Макса, делая вид, что полностью поглощен музыкой и атмосферой, что он просто наслаждается моментом. Слишком рискованно, слишком рано было раскрывать карты. Макс, поддавшись общему настроению и действию алкоголя, двигался более примитивно, просто покачиваясь, но пластично. По мере того как ритм набирал обороты, Шарль позволял себе двигаться все развязнее: руки, скользящие по собственному торсу, чтобы поправить несуществующие складки на водолазке, более выразительные, почти вызывающие движения бедрами, легкий заброс головы, обнажающий шею. К его величайшей удаче, Риккардо снова, как мотылек на огонь, потянуло к очередной красотке на другом конце зала, и они с Максом остались вдвоем в самой гуще пульсирующей толпы. Момент, — просигналил мозг. Шарль замедлил движения, позволил себе наконец томно, медленно открыть глаза из-под полуопущенных ресниц, чтобы посмотреть прямо на Макса. Он вдруг вспомнил свой разговор с Расселом, где мог использовать этот аргумент. Макс зато, в другой медиа-игре, назвал глаза Шарля красивыми. К черту Рассела. Сейчас он планировал пользоваться ими как оружием — не явно, не навязчиво, а максимально двусмысленно и незаметно. Макс, однако, встретил его взгляд не томлением, а насмешливой, простой ухмылкой. Он не отводил глаз, но и не поддавался на провокацию, продолжая танцевать в общем пульсе, часто прикрывая веки в наслаждении моментом. Шарля это не то чтобы расстраивало — наоборот, это давало ему возможность бесстыдно, не таясь, разглядывать Макса вблизи. Смотреть, как прядки волос на его лбу слиплись от пота, как его соблазнительно пухлые губы открывались, выкрикивая слова песни, как капли влаги блестели на его шее в неоновом свете. Он смотрел на него и думал, что если когда-нибудь, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, ему удастся попасть в рай, то он первым делом попросит взять этого мужчину с собой. Потому что рай не будет иметь в себе ни капли того благоговейного обожествления, что Шарль чувствовал сейчас. А может, Макс и сам был богоподобен. Сейчас он как минимум точно был похож на ангела в его глазах, сошедшего с небес, чтобы танцевать под попсовые ритмы. Но вероятнее всего, рай будет закрыт для Шарля на семь замков, и место ему уготовано в аду. Потому что он, не колеблясь, пользуется моментом, когда кто-то несильно случайно подталкивает его в спину. Шарль с искусным движением наваливается на Макса, вскрикивая с такой натуральностью, что даже сам на секунду сомневается, не правда ли это. Макс, с присущей ему на треке реакцией, ловко подхватывает его, сильные руки обвиваются вокруг торса Шарля, прижимая его к себе в плотном контакте. Он открывает глаза, и их пронзительная голубизна ослепляет Шарля, топя. — Ты в порядке? Шарль тихо посмеивается, несколько секунд наслаждаясь близостью, теплом его тела, запахом пота, дорогого парфюма и джина. Но отстраняется первым, ловко и легко, чтобы не оставалось никаких лишних вопросов, чтобы это выглядело именно как случайность. — Да, спасибо, Макс. — Не за что, Шарль. Аккуратнее, — Макс улыбается, и в его взгляде нет ни капли подозрения, лишь простая, прямая доброта. И с каждой такой секундой, с каждым таким мимолетным, но емким касанием, Шарль все меньше сомневается, что между ним и ангелом нет связи. Язык Макса скользнул по нижней губе, и это простое движение показалось Шарлю настолько откровенным, что у него перехватило дыхание. Затем, вместо того чтобы отступить, Макс неожиданно для Шарля начал танцевать с ним. Это не был отточенный танец Шарля, полный намеков и томных взглядов. Нет, это было нечто иное, более прямое, простое. Макс повернулся к нему, сократив и без того крошечную дистанцию, и его движения стали адресными. Он не касался Шарля, но его руки двигались в зеркальном отражении, его плечи слегка покачивались в такт. Временами он слегка наклонялся вперед, весело напевая строчки из песни ему в лицо, и его колено случайно — или не совсем — задевало ногу Шарля. Это было достаточно, чтобы пощекотать нервы и заставить кровь Шарля бежать быстрее, но при этом все можно было списать на алкоголь, на атмосферу вседозволенности, на ту самую детскую, ничем не сдерживаемую непосредственность, которая иногда прорывалась в Максе наружу. Он улыбался широко и по-дурацки, словно нашел новую забавную игру. И Шарль наслаждался. Он смотрел, как Макс смотрит на него, и окончательно для себя все понял. Нет, это не был ангел. Определенно нет. Это был сам Дьявол, явившийся перед ним в самой соблазнительной, самой греховной оболочке, какая только была. Шарль даже не осуждал бы Еву, которую искусил змей. Теперь он ее отчетливо понимал. И Шарль делал свой выбор. Если этот аггел с ледяными глазами и обжигающими руками был из ада, то Шарль был готов сгореть в его жаре. Настолько красивыми оказались тамошние искусители. Поддавшись опьяняющему моменту, близости и собственному безумию, Шарль поймал знакомый отрывок песни и, крича слова, в такт провел рукой по щеке и шее Макса. Макс, тоже выкрикивая те же строчки и широко улыбаясь, не отпрянул. Он даже инстинктивно наклонился чуть ближе, увлеченный общей эйфорией, его голубые глаза сияли абсолютной, ничего не подозревающей непосредственностью. И Шарль оказался на краю. На острой грани, где желание перевешивало всякий здравый смысл. Он мог бы сделать что-то непоправимое — либо просто наклониться и поцеловать эти улыбающиеся губы, либо, опуститься на колени, на грязный пол клуба, и взять в рот. Оба варианта манили его с одинаковой силой, оба казались единственно верным решением. И в этот самый момент, словно сама судьба, насмехалась над ним, снова появился Дэниел. — Ребята! — Он с широкой ухмылкой стирал тыльной стороной ладони остатки чужой помады с губ. — Натанцевались? Выпьем? Макс с готовностью кивнул и направился обратно к их столу, унося с собой всю магию момента. Шарль остался стоять, ощущая, что готов придушить Риккардо голыми руками. Молча подойдя к столу, он схватил свой бокал и залпом опрокинул остатки текилы, надеясь, что жгучая жидкость сможет выжечь хотя бы часть этой горечи. И тут он почувствовал тяжелую, теплую ладонь на своем плече. Макс похлопал его по спине, его голос прозвучал искренне и просто: — Классно танцуешь. Шарль почувствовал, как по его щекам разливается горячий румянец. — Спасибо, — пробормотал он. — Ты тоже. Макс рассмеялся, откинув голову, и его смех был громким и чистым. — Нет, это не так, — просто заключил он. И этого, как понял Шарль, пока было достаточно. Чтобы снова разжечь надежду и заставить ненависть к Риккардо отступить на второй план. Вдруг зазвонил телефон Макса. Он, не смущаясь и даже не отходя в сторону, поднес трубку к уху, и его лицо мгновенно преобразилось. — Привет, привет, — протянул он, и его голос стал настолько мягким и сладким, что у Шарля в груди что-то болезненно сжалось. — В клубе с друзьями. Он говорил правду, и видимо, на том конце провода была Келли. Шарль замер, пристально наблюдая, как Макс заткнул пальцем свободное ухо, стараясь лучше слышать. — Конечно... Что говоришь? Он внимательно вслушивался в слова, совершенно не замечая, как Шарль пожирает его взглядом. Каждая черта его лица смягчилась, губы изогнулись в нежной улыбке, даже не видя собеседника. Шарль умирал от ревности. — О, не беспокойся об этом, — Макс улыбнулся еще нежнее, и сердце Шарля упало куда-то в пятки. — Да, да, я серьезно. Он кивнул, протянувшись через стол, чтобы взять свой бомбер. Шарль затаил дыхание. — Нет, нет, они не обидятся. Дэни хорошо проводит время и без меня, а Шарль... — Макс на секунду поднял насмешливый взгляд на Шарля, и тот поспешно отвел глаза, скривив губы. — А Шарль наконец-то сможет тоже так же хорошо провести время, как он. Шарлю захотелось сплюнуть от горечи. Макс думает, что, уходя, оказывает ему услугу и освобождает для ночных подвигов. Как же он ошибается. — Да, тоже люблю тебя. Давай, давай. Скоро буду. Шарля бесило абсолютно все в этом разговоре. И то, как Макс ласково повторял слова, и его нежный тон, и то, что он не стеснялся говорить, где находится, и этот выбор — выбор в пользу Келли, а не клуба. В пользу Келли, а не его. Макс повесил трубку, убрал телефон в карман, натянул бомбер и кепку, затеняя свои и без того нечитаемые глаза. — Я пойду. Всем спасибо, — он достал из бумажника несколько купюр и поставил их на стол. — Я угощаю. Риккардо радостно присвистнул и похлопал Макса по плечу. Шарль не разделял его восторга. Макс пожал руку Дэниелу, обняв его, и повернулся к Шарлю. — Пока-пока, Шарль, — он улыбнулся той же, чуть смущенной улыбкой и так же коротко, по-дружески, приобнял его. Шарль растерялся, потерянно похлопав его по спине в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Макса это, похоже, нисколько не смутило. Он развернулся и пошел к выходу, быстро растворяясь в толпе. А Шарль остался сидеть, прокручивая в голове это почти ласковое «пока-пока». Тоже дважды. Тоже как в разговоре с Келли. И он начинал ухмыляться все шире и шире, потому что в этой маленькой, ничего не значащей для Макса детали, он видел крошечную, но такую важную для себя трещину. Но, несмотря на это, он был по большей части раздавлен разочарованием. Резко поднявшись, он скомкано, почти не глядя, отсалютовал Дэниелу, который что-то кричал ему вслед, и направился обратно на танцпол. Решение созрело мгновенно, продиктованное жгучей потребностью в выбросе адреналина иного рода. Макс вызвал в нем слишком много чувств — ярости, желания, унизительной нежности, — и всем им был нужен выход. Иначе он бы взорвался, как перегретый двигатель на последнем круге. Он просканировал толпу взглядом, опытным и цепким, отсекая ненужные варианты. Его взгляд зацепился за одного парня у барной стойки: тот же знакомый русый оттенок волос, похожая, спортивная фигура, схожий рост. И главное — пухлые, чувственные губы, которые он сейчас кусал, слушая какого-то своего друга. Решение было принято. Шарль подошел, сказал что-то простое и обезоруживающее, и уже через полчаса они выбирались из шумного клуба в прохладу ночи. Всё происходило быстро, почти механически — поцелуй в такси, ключ в замке номера отеля, сброшенная на пол одежда. И было очевидно, что в полумраке комнаты, в пылу страсти, приглушая чужими губами собственные стоны, Шарль представлял под собой совсем другого человека. Он впивался пальцами в плечи, которые были чуть уже, целовал губы, которые были чуть больше, и закрывал глаза, чтобы в темноте перед ним стоял не незнакомец с затуманенным от желания взглядом, а кто-то с широкими скулами, пронзительными голубыми глазами и фамилией Ферстаппен.

***

Джордж вылез из машины, его взгляд скользнул по табло. Неплохо. Третье место. Но искра удовлетворения, которую он ощутил, была связана отнюдь не с его позицией. Его радовало другое — имя Макса на второй строчке. Благодаря Джорджу, который своим касанием в задние колеса на повороте заштурмовал его, дав возможность Леклеру выйти вперед них обоих и вырвать победу. Он не стал снимать шлем, повернувшись на звук быстрых, тяжелых шагов. Он знал, кто это. Руки немного потряхивало от адреналина и предвкушения. — Ублюдок! — Макс, весь пылающий яростью, пихнул его в грудь. Он был охренеть как зол, даже подрагивая. Джордж не снимал шлема, прекрасно зная, что не сможет скрыть злорадной, торжествующей ухмылки. Ему чудом удалось сделать голос ровным и равнодушным. — Ох, ну прости, надо было оставлять мне место на повороте, — произнес он с показным безразличием. Он прекрасно знал, какой эффект это возымеет. Макс одним резким движением стащил с головы шлем и балаклаву. Его волосы были мокрыми от пота, а на скулах напряглись жевательные мышцы. — Тебя где учить водили, блять?! — рявкнул Ферстаппен, его голос был низким и звериным. — Это была моя линия! Джордж небрежно пожал плечами, наслаждаясь каждой секундой этого взрыва. — Сцепление, — коротко бросил он, зная, что эта отговорка, которую все используют, выведет Макса из себя еще сильнее. Макс пугающе, свирепо улыбнулся, обнажив сжатые зубы. Он грубо закинул руку Джорджу на плечи, притягивая его совсем близко. Его тон стал обжигающе ледяным. — У нас у всех дерьмовое сцепление, приятель, — прошипел он, вкладывая в последнее слово всю свою ненависть. — Твое дело — пользоваться своими прекрасными глазами... — Он схватил Джорджа за грудки форменного комбинезона, с силой развернув его к себе. — ...и оценивать расстояние, сука! Джордж медленно поднял визор, хлопая ресницами в жесте, балансирующем между вызовом и притворной невинностью. Он был бесконечно рад, что после изматывающей гонки его лицо и так пылало румянцем от напряжения. Макс никогда не догадается, что его щеки вспыхнули именно от этих двух слов — «прекрасные глаза». — Всё сказал, любимый? — сладко и подчеркнуто спокойно спросил он, наслаждаясь тем, как гнев заставляет мышцы на шее Макса напрягаться, словно тросы. Макс с силой тряхнул его и отбросил от себя, словно отстраняясь от чего-то отвратительного. Джордж чувствовал головокружительный экстаз; он даже посмотрел вниз, чтобы убедиться что у него не встал. Его взгляд скользнул к Леклеру, стоявшему у своего «Феррари», и он едва заметно подмигнул ему, вкладывая в этот жест и «Смотри, я же говорил», и «Не благодари за победу». Шарль в ответ свирепо сверкнул глазами, но вдруг уже его лицо озарила победная усмешка. И тут произошло нечто новое. К Шарлю подошел Макс. Не для того, чтобы пройти мимо или сухо поздравить с победой, а чтобы пожать руку и хлопнуть по плечу. Джордж нахмурился, ощущая, как в его триумф вливается струйка чего-то холодного и едкого. Макс, который пылал, словно факел, с той же легкостью, с какой заводился, выпускал пар. Он уже более спокойно разговаривал с Шарлем, не скрывая, как тыкает пальцем в сторону Рассела, явно жалуясь на его маневр. Макс вытирал мокрые от пота волосы полотенцем, и все его тело выражало расслабленность, которой не было и следа минуту назад. Шарль понимающе кивал, что-то говорил в ответ, и его жест был настолько быстрым и легким, что его можно было и не заметить. Кончиками пальцев он провел по лопатке Макса мимоходом, но Джордж заметил. Тихий рык сорвался с его губ. И затем они ушли, в одном направлении, продолжая разговор. Шарль на секунду встретился с ним глазами и кинул взгляд, полный чистого, неподдельного высокомерия и триумфа. У Джорджа скрипнули зубы. Он резко развернулся и пошел в другую сторону, в одиночестве, чувствуя, как сладкий вкус триумфа на его языке сменился пеплом. Чертов Леклер. На подиуме Макс на него даже не смотрел. И это тоже было приятно. Эта демонстративная холодность была предсказуемой реакцией, знаком того, что его действия достигли цели. Макс обливал шампанским только своих инженеров и Леклера, и Джордж чувствовал себя исключительным — тем, кто удостоился не вежливого ритуала, а подлинной, нефильтрованной ярости. Эмоции. Но вид сияющего Шарля, этого золотого мальчика Феррари, который ловил каждый брызг, как благословение, вызывал в нем острое недовольство и едкую зависть. Именно это и побудило его на следующий шаг — тот, что он делал нечасто, но с особенным удовольствием, когда нервы были натянуты до предела. После церемонии, уже переодетый в обычную одежду, он намеренно столкнулся с Максом, все еще облаченным в гоночный комбинезон. — Ну и ну, чемпион обиделся? Мне стоит извиниться? — бросил Рассел, наслаждаясь тем, как мгновенно напрягается все тело Макса. Реакция, как он и ожидал, не заставила себя ждать. Макс резко схватил его за грудки, с силой подтягивая к себе почти вплотную, нос к носу. — Тебе бы не помешало, — процедил Макс, и его дыхание было горячим и гневным. — Из-за тебя, криворукого придурка, у меня второе место. Джордж медленно выдохнул, с трудом сдерживая желание не вцепиться в эти сжатые губы поцелуем, не прижать Макса к стене и не доказать свою власть иным, более примитивным способом. Его возбуждало то, что Макс, даже будучи чуть ниже ростом, держал его так, что их лица были на одном уровне, доминируя над ним и физически, и психологически. — Неправильно, Ферстаппен, — он надел маску холодного презрения. — У тебя второе место, потому что ты не доехал до первого. Все гораздо проще. И тогда, словно материализовавшись из его самых грязных и желанных фантазий, Макс резко дернул его за собой в боковой коридор и с силой прижал к холодной бетонной стене. — Принцесса, ты с огнем играешься, — угрожающе выцедил он, впиваясь в ворот пальцами и держа костяшки близко к его шее. — То на прошлой гонке ты меня жа́л, то на этой мне в колесо въехал. Куда смотрит Тото, когда команду набирает? Джордж едва заметно заерзал, благодарный за мешковатые брюки, скрывавшие его наполовину эрегированный член, который пульсировал от близости и этой животной агрессии. — А куда смотрит Хорнер, набирая психологически неуравновешенных к себе в команду? — парировал он, наслаждаясь тем, как ярость заставляет голубые глаза Макса буквально пылать. Макс сжал губы, и его кулак с оглушительной силой впечатался в бетонную стену в сантиметре от головы Джорджа. Тот даже не шелохнулся — Макса было достаточно просто читать, он никогда не переступал черту физического насилия против другого пилота. Но эта демонстрация силы, эта готовность к разрушению были лучше любого удара. — Иди нахуй, Рассел. Впечатать бы твою блядскую голову в стену. — прошипел Макс ему прямо в губы, насыщая эти слова всей своей ненавистью, и резко откинул его, так что затылок Джорджа с глухим стуком ударился о бетон. Боль пронзила череп, но это было ничто по сравнению с пьянящим экстазом произошедшего. Макс не сказал больше ни слова, развернулся и ушел, оставив за собой шлейф ярости и тестостерона. Джордж поднял руку, ощупывая болезненное место на затылке. Подушечки пальцев наткнулись на влагу — на них осталось немного крови. Он повернулся и посмотрел на стену, где теперь красовались два кровавых пятна рядом — одно от его головы, другое от разбитых костяшек Макса. Он с глубоким удовлетворением отметил, что Макс еще несколько дней будет вспоминать его, Рассела, каждый раз, сжимая кулак и ощущая боль в руке. Позже, зайдя в первую попавшуюся уборную, он заперся в кабинке и, прислонившись лбом к прохладной перегородке. Рукой Джордж быстро и яростно довел себя до оргазма и представляя себе свирепые, полные ненависти голубые глаза, которые смотрели на него так, как не смотрел больше никто.

***

Дэниел листал ленту в соцсетях, когда дверь переднего пассажирского кресла с громким хлопком захлопнулась. В салон грузно опустился Макс, дыша тяжело и прерывисто. Наверное, стоило бы поздороваться, но видео с котиками в его телефоне в тот момент казалось куда интереснее происходящего. — Бляяяять! — протяжно, с надрывом, выкрикнул Макс, сгибаясь пополам и сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Вот это было неожиданно. Настолько, что Дэниел чуть не выронил телефон. Он ошарашено обернулся на Макса, который уже сидел относительно спокойно, если не считать напряженную спину и сжатые челюсти. — Ты чего? — обеспокоенно спросил Дэни, вглядываясь в его лицо. — Принцесса, — зло выплюнул Макс, и этого одного слова было достаточно. У Риккардо тоже нервно угол губ, но не потому, что Рассел лично ему сделал что-то плохое, а из-за того, с каким странным, почти садистическим упорством тот изводил Макса, будто намеренно выводя его из равновесия. Но доказать это было невозможно — ни Макс, ни Дэниел не могли предъявить никаких улик, кроме собственных ощущений. Взгляд Дэниела скользнул вниз, к руке Макса. Она слегка припухла в районе костяшек, кожа была протерта до мяса, с саднящими ссадинами и мелкими камушками, впившимися в плоть. Дэниел сочувственно поморщился и завёл мотор. Он не знал, что именно случилось на гонке — был слишком занят Амандой, или Линдой, или как там её звали, Дэни уже и не вспомнил. Он приехал просто забрать Макса, чтобы поужинать у него дома. Спрашивать же сейчас не хотелось — Макс явно ещё не остыл, Риккардо это знал. Дэниел тронулся с места, направляясь по знакомым улицам Монако к дому Макса. Он бывал там часто. Дом был классный — большой, выдержанный со вкусом, который позволяли гонорары и поддержка спонсоров, и по-настоящему уютный благодаря нежной руке прекрасной Келли. Она правда нравилась Дэниелу, даже несмотря на то, что Макс был его бывшим. Девушка, или, правильнее, женщина, учитывая, что она ровесница Риккардо, была смешной, красивой, доброй, понимающей, спокойной и мудрой. Дэниел никогда не осмелился бы спросить у Макса, был ли он, тем, кто привил Максу пристрастие к партнёрам постарше. По пути он припарковался у аптеки, оставив Макса одного в салоне, и вернулся с бинтами, спиртом и перекисью. Заглушив двигатель, он повернулся к Максу, протягивая руку. — Давай лапку. Макс усмехнулся, коротко и беззлобно, и протянул ему свою израненную кисть. Дэниел, нахмурившись, принялся аккуратно, ногтями, выковыривать мелкие камушки, засевшие в содранной коже, прислушиваясь к тому, как Макс с каждым его движением резко выдыхал через нос, сдерживая более бурную реакцию. После он обработал рану перекисью, заботливо подув на вспенившиеся ссадины, чтобы смягчить жжение. Затем ловко обмотал бинтом, завершив свою работу маленьким, даже изящным бантиком. Макс рассмеялся, разглядывая его труды. Дэниелу всегда нравился его смех — звонкий, переливающийся, как колокольчики, совершенно не сочетавшийся с его суровым имиджем на треке. — Спасибо, Дэни, — ласково сказал Макс, откидываясь в сиденье. — Все для тебя, Макс, — отозвался Риккардо, не глядя на него, и снова завел мотор. Поехали. И почти сразу Макс начал оживленно, с жаром, изливать всё, что произошло, и что натворил Джордж, щедро пересыпая рассказ матом, но не в ярости, а скорее с нотками детской, почти жалобной обиды. Раньше, в такие моменты, Дэниел успокаивал его в шутку, предлагая на следующей гонке «случайно» съехать Рассела в стену и прикончить. Макс обычно восторженно хлопал ресницами, но всегда строго-настрого запрещал это делать, руководствуясь, впрочем, не ценностью жизни Джорджа, а тем, что Дэни потом дисквалифицируют и, возможно, даже посадят. Риккардо всегда нравилось, каким нежным и по-своему заботливым мог быть Макс в этих моментах уязвимости. Ни с кем другим он не ощущал ничего подобного — хотя, возможно, отчасти и потому, что после Макса серьезных, по-настоящему глубоких отношений у Риккардо и не было. А вот у Макса — были. Келли, хоть и молчала, как партизан, но у неё в последнее время явно округлился живот. Дэни, правда, был счастлив за Макса. Тот заслуживал надежного партнера рядом, любви и той семейной стабильности, которой у него не было в детстве. Дэниел видел, как глаза младшего превращались в сердечки, когда он смотрел на Келли, и как нежно он обращался с Пенелопой, её дочкой. Всего этого Дэниел дать ему не мог. Не в смысле детей — а в смысле той самой стабильности и надежности. Он не был таким человеком по своей сути. Это, собственно, и было главной причиной их расставания — многочисленные, непрекращающиеся измены Дэниела. Не сказать, чтобы он сожалел об этом или хотел бы вернуть Макса. Он знал себя — он не изменится. Он любил Макса, безспорно, любил его и сейчас, но свободу он любил гораздо, неизмеримо больше. И несмотря на все те озорные, веселые улыбки Макса, на то, насколько он невероятен и насколько без остатка отдает себя — неважно, работе или отношениям, — Дэниел ни за что не мог бы променять свою свободу. Она была его самой главной, самой нерушимой ценностью. И потому он просто слушал, кивал и улыбался, зная, что его место в жизни Макса — вот здесь, на водительском сиденье, в роли старшего друга, но не более. И в глубине души он понимал, что для них обоих так — правильнее. Отсутствие романтических отношений между ними и их нынешняя дружба, в целом, совершенно никак не мешали Дэниелу испытывать все те же нежные чувства. Макс, что ни говори, был обьективно хорошим партнером. Самым очевидным доказательством тому, как ни иронично, служили его отношения с Келли. Макс, будучи на девять лет младше, без проблем принял чужого ребенка как своего, стал их опорой без тени сомнения и, что поражало Дэниела больше всего, был безоговорочно верен Келли, не размениваясь на мимолетные удовольствия, как это делали, гораздо старше него, Льюис или он сам, Риккардо. Макс ценил надежность и сам был ее воплощением. И Келли рядом с ним расцвела, как тщательно ухоженный цветок — те самые цветы, которые, к слову, Макс исправно дарил ей каждые две недели. Разве это не высший показатель того, что он делал ее счастливой? И Дэни всё это устраивало. Всё было так, как и должно было быть. Макс счастлив — и он счастлив. То, что он теперь в статусе друга, не сильно мешало, хотя порой и вызывало легкую, почти незаметную грусть. Иногда — чуть сильнее. Но это были сущие мелочи по сравнению с тем, что Макс всё ещё доверял ему, ценил его и уважал. Свою же собственную страсть Дэни с легкостью направлял в русло бесчисленных интрижек, и ему, в принципе, этого хватало. Он был простым человеком с несложными потребностями. Они подъехали к дому. Макс, уже в приподнятом и абсолютно спокойном настроении, переступил порог. Когда-нибудь, думал Дэниел, он обязательно похвалит Макса за то, как тот научился четко делить работу и семью, ставя семью на первое место. Всю свою злость, ярость и свирепость он оставлял на трассе, доставаясь семье ласковым, спокойным и внимательным. — Мы дома! — крикнул Макс, и ему навстречу, вприпрыжку, подбежала Пенелопа. — Макси, Макси, а ты знаешь, что… — начала она, запыхавшись. Макс разулся, повесил бомбер на вешалку и направился мыть руки. — Что? — Мы с мамой торт испекли! Макс, вытерев руки, нежно потрепал девочку по голове. — Вы мои умницы. А где мама? — Мама на кухне! Дэниел краем глаза заметил, как Келли, прижав палец к губам в немом призыве к молчанию, затаилась за дверью. Дэни принял её просьбу, проходя мыть руки следующим, и невольно улыбнулся, услышав, как Макс вскрикнул от неожиданности, когда Келли выскочила из-за угла. Потом его улыбка стала чуть меньше, почти грустной, когда он услышал сдержанный, но явственный звук приветственного поцелуя между парой. Он вытер руки и глубоко вздохнул. И в этом не было трагедии — лишь легкая, привычная меланхолия, ставшая частью их общей истории. Он вышел из прихожей и застыл на мгновение, наблюдая за живой картиной на кухне. Макс с видом заговорщика, улучив момент, пока Келли была отвернута к плите, украдкой стащил с подноса канапе. Поймав взгляд Пенелопы, он не моргнув глазом протянул ей одно, затем второе, и они стояли, как два школьника, быстро уплетая закуски, пока не почувствовали на себе строгий взгляд. — Едят за столом! Ну-ка, кыш отсюда! — сказала Келли, размахивая половником, как оружием, отгоняя их от еды. — И ты, — она ткнула тем же половником в сторону девочки, — зачем перебиваешь аппетит? — Она не ела, — заступился Макс ровным, спокойным голосом, кивая на Пенелопу, крутившуюся рядом. Но он не учел, что Келли и этот ответ не сильно обрадует. — А ты зачем перебиваешь аппетит? — парировала она, подняв бровь. Макс рассмеялся, этот звонкий, беззаботный смех, который, казалось, заполнял собой всё пространство. Он легко подхватил девочку на руки и подошел к Дэниелу. — А ты с Дэни поздоровалась, Пи? — спросил он, меняя тему. Девочка округлила глаза — она и правда, отвлекшись на Макса, забыла о госте. — Да, — соврала она тут же, без тени сомнения. Макс притворно-сурово ущипнул ее за нос. — Ай-ай-ай, врать нехорошо. Я маме расскажу. — Я тоже расскажу, что ты врал! — выпалила она в ответ, торжествуя. — Эй, я вообще-то тебя спас! — серьезно парировал Макс, не в силах скрыть улыбку. Девочка болтала ногами у него на руках. — Ну и что? Врать же плохо. — Да, плохо, — согласился Макс, его взгляд на секунду задумчиво скользнул по лицу Дэниела. — Если много врать, вырастет нос как у Дэни. В его словах не было ни капли злого умысла, лишь бездумная, мимолетная шутка. Но они впились в сердце Риккардо, как острая заноза. Он очень много врал Максу, когда они встречались. Но вслух он только громко рассмеялся. — Ты говорил, у меня красивый нос! — возразил он с вызовом, заставляя уголки губ растянуться в ухмылке. — Красивый, — просто, без колебаний согласился Макс. — Но представь его на ней, — он обратился к девочке, его глаза весело сверкали. — Пи, а ты хочешь себе такой нос? — Нет! — она, заливаясь смехом, вырвалась из его объятий и пулей умчалась в гостиную. Макс и Дэни снова рассмеялись, но в смехе Дэниела была легкая, едва уловимая горчинка. Рядом появилась Келли, на ходу ласково проведя рукой по спине Макса. — Ужин, — коротко объявила она и прошла дальше, в комнату, за Пенелопой.