Непрошенная печаль

2030 год. Сибирь. Владения Российской Империи. Ветер с притока Енисея – Ангара – был не просто холодным; он был технологичным, почти разумным в своем коварстве. Он выл, как раненый зверь, но его вой накладывался на низкочастотный гул энергощитов, защищавших порт Роткова от ледяных торосов. За окном моей резиденции, в кромешной тьме сибирской ночи, плясали не только снежные вихри, но и голографические проекции Имперского герба — двуглавый орел, пронзающий полярное сияние. Контраст был поразительным: древняя, почти мистическая мощь природы и хрупкое, но настойчивое свечение Империи, протянувшей свои щупальца даже сюда, на край земли. Ротков. Некогда захолустный городишко, а теперь — столица Сибирского Наместничества, «Стальной Хребет Империи». Под вечной мерзлотой здесь билось сердце из титана и кремния: шахты по добыче редкоземельных металлов, геотермальные электростанции, засекреченные исследовательские институты, изучавшие аномалии сибирской тайги. Город был ярусным: на поверхности — купеческие особняки XIX века, отреставрированные и оснащенные термопанелями, православные храмы с золотыми куполами, сияющими под светом орбитальных зеркал. А ниже — уровни из стали и бронированного стекла, где кипела настоящая жизнь: скоростные поезда на магнитной левитации, порталы для телепортации грузов (пассажирская телепортация все еще была опасной диковинкой), казармы Имперской Гвардии в синих мундирах с кибернетическими усилителями. И над всем этим — я. Борис Михайлович Романов. Мне, племяннику правящего Императора Всея Руси Александра V, даровали «честь» княжить в этой ледяной преисподней, полной технологических чудес и человеческих пороков. «Твои способности нужны там, Борис, — сказал он мне, его голос, усиленный коммуникатором, звучал холодно и бескомпромиссно. — Ротков — ключ к нашему будущему. Я доверяю его только тебе». Мы оба понимали, что это значило на самом деле. Моя прямая, лишенная придворного лоска натура и нелюбовь к интригам и лицемерным балам стали неуместны в сияющем, отполированном до блеска Петербурге. Мое место было здесь — среди льда, стали и проблем, которые нужно было решать железной рукой. Почетная ссылка. Мой кабинет в княжеской резиденции был гибридом прошлого и настоящего. Высокие стены из векового дуба, уставленные старинными книгами в кожаных переплетах — Пушкин, Толстой, Достоевский, Карамазов и многие другие. Но между фолиантами прятались голографические интерфейсы, а с потолка свисала не люстра, а сложная структура из светодиодов, имитирующая пламя свечи. Воздух был насыщен запахом старой кожи, воска и едва уловимым озоном от работающей электроники. Я подошел к панорамному окну, отключив его непроницаемость. За стеклом лежала ночь. Настоящая, сибирская, всепоглощающая. Та, что была здесь задолго до орлов и голограмм и что останется здесь, когда от Империи не останется и пыли. Она напоминала мне ту самую песню, что я слышал когда-то по старинной виниловой пластинке, найденной в архивах — «Ночь» группы Коллизей. Та же безысходная, но величественная грусть. Тот же гнетущий, но манящий мрак, в котором можно было раствориться и забыть о бремени фамилии, о вечном ожидании приказов из центра, о том, что твоя жизнь — это не твой выбор. Завтра — Крещенский сочельник. Единственный день, когда даже этот техногенный город затихал, обращаясь к чему-то вечному, не подвластному ни логистическим схемам, ни императорским указам. Я знал, что пойду в собор Святого Иоанна Воина. Не по долгу князя, демонстрирующего благочестие, а по глубокой, выстраданной потребности души. В Роткове я был для всех «Его Сиятельством», живым символом далекого трона. Но за этим титулом скрывалась простая, почти древняя правда: я был просто человеком, который пытался править мудро. Здесь, вдали от придворного блеска, эта правда находила отклик. Местные, от седых староверов-охотников до инженеров с квантовых фабрик, знали: к князю можно прийти с любой бедой. Он выслушает, не перебивая, глядя на тебя своими спокойными, чуть усталыми глазами, и решение найдет — суровое, но справедливое. Они шептались, что у него «старая душа», что он не чурается простого люда. И, возможно, самое человечное — он частенько появлялся в детских домах и пансионатах для престарелых не с казенными подарками, а с собственноручно пойманной на охоте дичью. В этом жесте, в этом умении быть князем и человеком одновременно, заключалась вся его суть. В эти моменты лед в его сердце, намерзший за годы одиночества и политических игр, хоть ненамного, но таял. И в этом таянии он находил силы нести свой крест дальше.

***

Воздух в Соборе Святого Иоанна Воина был густым, как смола, и сладковатым от запаха ладана и воска. Сотни свечей, вмурованных в тяжелые паникадила и расставленных перед киотами, не столько освещали, сколько очерчивали сумрак собора, выхватывая из тьмы позолоту икон, мерцание окладов и сосредоточенные лица молящихся. Хор, состоящий из лучших выпускников местной консерватории, выводил древние распевы. Их голоса, чистые и мощные, не звучали, а парили под сводами, достигая самого купола, где в полумраке угадывался лик Пантократора. Борис стоял в своей привычной позиции — у колонны в левом приделе, в тени. Здесь он был не на виду, но мог видеть все. Он пришел одним из первых, сняв на пороге парадный мундир с княжескими аксельбантами и остался в простом, хоть и отлично сшитом, черном сюртуке. В мире уже отошли от такой одежды,а в матушке России она привычна, да и для Сибирских морозов то, что надо. В храме он был не правителем, а прихожанином, со своими проблемами, со своей верой. Его взгляд скользнул по знакомым лицам. Вот седовласый купец-старообрядец, чьи предки снаряжали экспедиции Ермака; молодая женщина-инженер с геотермальной станции, осеняющая себя крестным знамением с непривычки, но с горячей верой; старый охотник-эвенк в вышитой рубахе, чей род чтил эти места задолго до прихода русских. Ротков в миниатюре. Его люди. Он закрыл глаза, погружаясь в молитву, в этот коллективный вздох сотен душ, пытаясь отогнать привычное, ледяное чувство одиночества, что всегда обострялось в такие моменты. Именно в этой тишине, нарушаемой только церковным песнопением и треском свечей, он чувствовал себя наиболее оторванным от мира. Связующим звеном без связи. Центром, вокруг которого вращается жизнь, но который сам остается недвижим и пуст. И тогда он увидел ее. Не сразу, а краем глаза, как движение в застывшей картине. Она стояла по другую сторону зала, тоже в тени, у огромной иконы «Неувядаемый Цвет». Иностранка. Сомнений не было — по крою темно-синего, строгого платья, по особой осанке, выработанной годами тренировок в европейских пансионах. Но не это заставило его сердце пропустить удар. «Промелькнет в твоих глазах тень непрошенной печали». Слова старой песни, которую он так любил, пронзили сознание с болезненной точностью. Ее лицо было обращено к алтарю, но взгляд был устремлен куда-то вглубь себя. Широко распахнутые, цвета молодой хвои, глаза, в которых отражалось пламя свечей, были полны не просто задумчивости, а глубокой, щемящей грусти. В них читалось изумление перед красотой обряда и в то же время — тихая, личная драма, принесенная сюда, под своды чужого храма. Она была неуместна, как тропический цветок в снегу, и в то же время абсолютно подходящая этой атмосфере всеобщей, пронзительной жажды чуда. Борис не осознавал, сколько времени провел, наблюдая за ней. Он видел, как ее тонкие пальцы сжимали тонкую восковую свечу, которую она так и не решалась зажечь. Он видел, как она вздрагивала от мощных басов хора, и как ее губы шепотом повторяли незнакомые русские слова молитвы. Их взгляды встретились случайно. Она оторвалась от созерцания иконы, и ее глаза, еще полные своей печали, на мгновение нашли его. Хвоя встретилась с ясным зимним небом. Взгляд длился всего секунду, но в нем было все: извинение за вторжение, растерянность, вопрос и… понимание. Странное, мгновенное понимание двух одиноких душ, забредших в одно и то же укрытие от бушующего снаружи мира. «И прощание без слов уступает место пустоте». Она первая отвела глаза, смущенно опустив голову. Но в воздухе между ними уже повисла незримая нить. Борис почувствовал, как привычная ледяная скорлупа вокруг его сердца дала крошечную трещину. Пустота, которую он носил в себе, вдруг перестала быть безмолвной. Она теперь отзывалась эхом в печальных глазах незнакомки. Служба продолжалась, но он уже не слышал пения. Он слышал только тишину, которую они теперь делили на двоих. И в этой тишине рождалось что-то новое, тревожное и неизбежное.

***

Всенощная подходила к концу. Последние песнопения, торжественные и печальные, растаяли в вышине, оставив после себя звенящую тишину, наполненную лишь шелестом одежд и трепетом пламени. Молящиеся начали медленно расходиться, прикладываясь к праздничной иконе, ставя последние свечи. Воздух, густой от молитв, начал понемногу разрежаться. Борис не двигался с места, наблюдая за ней. Он видел, как она нерешительно сделала шаг от своей колонны, затем остановилась, оглядываясь. На ее лице была растерянность. Она подошла к ящику со свечами, взяла одну тонкую восковую палочку и замерла, не зная, что делать дальше. Видно было, что ритуал ей незнаком. Импульс, рожденный не из долга, а из чего-то более глубокого и личного, заставил его сделать шаг навстречу. Он пересек зал, и его тень упала на нее. — Вы можете взять любую, — произнес он тихо, чтобы не нарушить благоговейную тишину. Его голос прозвучал чуть хрипло после долгого молчания. Она вздрогнула и обернулась. Вблизи ее лицо показалось ему еще более хрупким, а глаза — еще более бездонными. Действительно, ее глаза были глубокого зеленого оттенка, с золотистыми крапинками вокруг зрачков. В них мелькнула паника, затем осознание, что перед ней не просто случайный человек. —Я… Лэйн Фэнфакер, — представилась она, и ее английский акцент, мягкий и певучий, показался Борису самой прекрасной музыкой. — Прошу прощения, я, кажется, нарушаю какой-то этикет. Не знаю, как правильно… — В доме Божьем все свои, — парировал он, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. Он взял из ее руки свечу, чиркнул специальной зажигалкой, встроенной в подсвечник, и пламя озарило ее лицо теплым, живым светом. — Ставьте сюда, к образу Спасителя. И мысленно скажите Ему то, что просит ваше сердце. Она послушно поставила свечу, закрыла глаза на мгновение, и он увидел, как дрогнули ее длинные ресницы. Когда она вновь посмотрела на него, в ее взгляде была уже не только печаль, но и благодарность. — Пойдемте, — сказал Борис, жестом указав на выход. — Здесь скоро будет душно. Они вышли на паперть. Резкий, обжигающий холод после удушливого тепла храма ударил по коже, заставив обоих вздрогнуть. Ночь была ясной и звездной. Мороз рисовал на темном дереве резные серебряные узоры. Город внизу замер в сиянии огней и голограмм, но здесь, у храма, царила первозданная, древняя тишина. — Вы… князь Романов, — произнесла Лэйн не как вопрос, а как констатацию факта, когда увидела его мундир с аксельбнтами на правом плече и зведздой ордена Святого Апостола Андрея Первозванного. Она смотрела на него без подобострастия, с открытым любопытством. —Борис, — поправил он. — Здесь, под звездами, титулы — лишь пыль. Она кивнула, закутавшись в тонкий шарф на длинной дубленке. —Я читала, что русская вера… суровая. Но я не ожидала такой силы. Такая… тяжелая красота. Она давит и возносит одновременно. — Это Сибирь, мисс Фэнфакер. Она не знает полутонов. Либо лютый мороз, либо летний зной. Либо безжалостная пустота, либо такая благодать, что дух захватывает. Вера здесь такая же. Она говорила о России, о том, что всегда чувствовала здесь какую-то «грустную, но сильную душу», которую не могла найти в Англии, в ее «вылизанных, прирученных» пейзажах и лицемерной политике. Говорила, что бежала сюда в поисках чего-то настоящего. И Борис, глядя на нее, на то, как лунный свет выхватывал из темноты ее бледное, одухотворенное лицо, на то, как она, несмотря на холод и незнакомую обстановку, держалась с достоинством и какой-то трогательной неуверенностью, поймал себя на мысли, которая оформилась в четную, выверенную фразу: —Мне импонируют люди, что в окружении роскоши и книг выглядят так натурально и уместно. Он произнес это тихо, глядя не на нее, а на сияющие в вышине созвездия. Лэйн на секунду замерла, а затем тихо рассмеялась. Ее смех был похож на звон колокольчика в морозном воздухе. —Возможно, князь… Борис, потому что настоящая роскошь — это не в окружении, а в возможности быть собой. Даже среди тысяч томов и под грузом имперских ожиданий. А что касается книг… — она обернулась к освещенному храму, — сегодня я прочла здесь целую главу. Без единой буквы. Он посмотрел на нее, и в его глазах, обычно таких строгих и отстраненных, вспыхнул настоящий, живой интерес. Впервые за долгие годы лед вокруг его сердца не просто треснул. От него откололся целый кусок, открыв путь чему-то теплому и забытому. — Прогуляемся? — предложил он, указывая тростью на аллею, ведущую в заснеженный парк. — Я покажу вам, как читается вторая глава. Глава под названием «Сибирская Ночь».

***

Они пошли по аллее, утопая в снегу по щиколотку. Лунный свет, отражаясь от белоснежного покрова, создавал призрачное, почти дневное освещение. Ветра не было, и морозный воздух был неподвижным и хрустально-чистым. Вокруг царила такая тишина, что Борису казалось, будто он слышит, как замерзают звезды. — Вы не боитесь? — нарушил молчание Борис. — Гулять в ночном лесу с незнакомым князем. — После лондонских туманов и вежливых улыбок за спиной сибирская ночь кажется честной, — ответила Лэйн, поднимая лицо к небу. — А незнакомый князь… Мне кажется, я уже что-то о вас знаю. — И что же? — ему стало искренне интересно. — Что вы предпочитаете стоять в тени, а не в центре зала. Что вы знаете, как помочь потерявшейся иностранке, не унижая ее. И что… вы слушаете больше, чем говорите. В моем кругу это редкое качество. Они вышли на поляну. Отсюда открывался вид на спящий город Ротков. Ярусы огней, голубоватое сияние энергощитов над портом, красные точки маяков на вышках. Техногенное чудо, уснувшее под древним, бессменным небом. — «Жизнь вокруг течет рекой — за глубокой тьмою солнце», — прошептала Лэйн, глядя на это зрелище. Борис вздрогнул. — Вы знаете эту песню? — «Ночь» группы «Коллизей» ? Да. Мой отец… он коллекционировал старую русскую виниловую волну начала века — то, что вы называли «имперский синти-романс» или среди народа «неоготический фолк-рок». Говорил, в этой музыке есть правда, которую на Западе давно забыли, — меланхолия огромных пространств, не похожая на нашу, камерную. Эта песня всегда вызывала у меня вот именно это чувство. Что за любой тьмой есть свет. Что нужно просто… пережить ночь. — Никогда бы не подумал,что такую музыку еще слушают у вас. Я думал, это только наша любовь к такому творчеству. — Как видите нет, но мне на самом деле интересно узнать больше о вашей стране. Она живая. — В чем проблема, мисс? Спрашивайте,что вас интересует,я постараюсь подробно вам поведать. Они сидели на заснеженной скамье, и Борис рассказывал. Не как князь, а просто как человек. О том, каково это — быть вечно «вторым Романовым», братом, запасным вариантом. О том, как он скучает по белым ночам Петербурга, но в то же время душой прикипел к этой суровой сибирской земле. О том, как пытается балансировать между прогрессом, который диктует Империя, и уважением к вековым укладам местных жителей. Лэйн слушала, завороженная. Она рассказывала в ответ о своем детстве в фамильном поместье, похожем на музей, о давящих ожиданиях «соответствовать», о том, как ее душа задыхалась в паутине светских условностей. — Я сбежала, — призналась она, глядя на свои руки. — Под предлогом изучения «культурных связей». Но на самом деле я просто искала место, где дышится свободнее. И, кажется, я его нашла. Она посмотрела на него, и в ее глазах не было ни тени той печали, что он видел в храме. Теперь там горел огонь — живой, любопытный, почти счастливый. Внезапно резкий, но тихий звук нарушил идиллию. Сработал персональный коммуникатор Бориса, встроенный в запонку. На голографическом дисплее, видимом только ему, высветился герб и код приоритетного сообщения из Петербурга. Лицо Бориса стало каменным. Ледяная мала князя мгновенно вернулась на место. —Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Дела. Он проводил ее до скромного, но надежно охраняемого пансионата для иностранных гостей, расположенного недалеко от резиденции. У входа они замедлили шаг. — Спасибо вам за эту… главу, — сказала Лэйн. —Спасибо, что прочли ее со мной, — кивнул Борис. Он не предлагал руку для прощания. Они просто стояли друг напротив друга, и этого было достаточно. Больше, чем любые рукопожатия. — До свидания, Лэйн. —До свидания, Борис. Он развернулся и зашагал прочь, его темная фигура быстро растворилась в ночи. Лэйн смотрела ему вслед, и на душе у нее было и сладко, и тревожно. Она обернулась, чтобы зайти внутрь, и ее взгляд упал на темный лимузин с тонированными стеклами, стоявший в тени across the street. Машина была не местная, с петербургскими номерами. Сердце ее сжалось от непонятного предчувствия. Вернувшись в кабинет, Борис активировал коммуникатор. На столе перед ним материализовалось лицо его старшего брата, Императора Александра. Оно было строгим и неумолимым. — Племянник мой,— голос был холоден, как ротковский мороз. — До нас дошли слухи. Какие-то… прогулки с британской аристократкой. Неодобренной Двором. Ты забываешь о своем положении. «Я не знаю, что сказать, не могу тебя понять», — пронеслось в голове у Бориса, но вслух он произнес ровно и спокойно: —Это личное дело, Ваше Величество. — Для Романовых не существует «личных дел», — отрезал Александр. — Прекрати это немедленно. Или последствия будут тяжелыми. Для нее. Связь прервалась. Борис откинулся на спинку кресла, сжимая виски пальцами. Пустота, с которой он так сжился, вернулась, но теперь она была не тихой, а оглушительной. Она шептала ему на ухо слова из песни, которые теперь звучали как зловещее пророчество: «Ночь — красота созвездий, здесь голос пустоты мне шепчет: пусть мы не вместе, где-то есть на свете ты». Он понимал, что только что нашел что-то хрупкое и настоящее. И понимал, что Империя уже нанесла свой первый удар, чтобы это отнять.

***

Недели, последовавшие за той ночью, «таяли кругами на воде». Быстрые, как один миг, и в то же время наполненные таким количеством чувств, что каждая минута казалась отдельной вечностью. Борис нарушил прямое повеление Императора. Он не «прекратил это». Вместо этого их встречи стали тщательно продуманной тайной. Не из страха, а из желания оградить хрупкий росток их зарождающихся чувств от грубого вмешательства внешнего мира. Это придавало их общению особую, сладкую остроту. Они не встречались на людях. Их миром стал кабинет Бориса с его вечными книгами и тихим гулом техники, заснеженные аллеи парка в предрассветные часы, когда город еще спал, и опустевшая дворцовая оранжерея, где под стеклянным куполом благоухали тропические цветы, словно насмехаясь над сибирской стужей за окном. Именно в оранжерее, в окружении призрачного аромата ирисов, Лэйн показала ему себя с новой стороны. Борис жаловался на отчеты из Петербурга, требующие увеличить добычу в ущерб экологии долины Енисея. — Это классическая дилемма "пушки против масла" , — сказал Борис, с мрачным видом наблюдая, как дождевалки орошают орхидеи. — Только в нашем случае — "титан против соболей". Лэйн, перебирая бархатистый лепесток, вдруг подняла на него ясный взгляд. —А вы не думали о создании фонда? Не государственного, а под вашим патронажем. Часть доходов от тех самых рудников можно направить не в бездонную казну, а в конкретные проекты здесь: на очистные сооружения, на программы восстановления тайги, на поддержку тех же эвенков, чьи угодья страдают. Это снимет социальное напряжение и частично компенсирует ущерб. В Англии аристократы часто используют такие схемы для управления своими поместьями. Борис смотрел на нее, и его охватывало странное чувство. Он привык видеть в ней хрупкую беглянку с печальными глазами. Но перед ним был умный, расчетливый стратег. Ее предложение было не просто романтичной мечтой, а практичным, блестящим решением. — Вы… — он запнулся, — не перестаете удивлять меня, мисс Фэнфакер. — Лэйн, — мягко поправила она. — И вы удивляете меня тем, что готовы слушать. Большинство мужчин моего круга видят в женщине украшение, а не советчика. В ее словах не было упрека, лишь констатация факта. И в этот момент Борис с поразительной ясностью осознал, что чувствует к ней не только влечение и жалость. Он испытывал к ней глубочайшее уважение. Она стала его молчаливым союзником, его личным «теневом кабинетом». Он советовался с ней по документам, и ее острый, незашоренный взгляд помогал ему находить неочевидные решения. Он начал чувствовать, как «в сердце растает лед». Одиночество отступало, уступая место теплу, которое разливалось по груди каждый раз, когда он видел ее улыбку, слышал ее смех. Он ловил себя на мысли, что впервые за долгие годы с нетерпением ждет нового дня. Но Империя никогда не спит. Ее щупальца были повсюду. Однажды вечером, когда Борис работал в кабинете, на его стол легла тонкая папка. Ее принес верный камердинер, человек, служивший еще его дяде. На папке не было никаких опознавательных знаков. — От кого? — спросил Борис, не глядя. —От людей, преданных именно вам, ваше сиятельство, — тихо ответил слуга и вышел. Внутри лежало досье на Лэйн Фэнфакер. Оно было куда подробнее того, что он видел в официальных отчетах. Подробности ее бегства из Англии: не просто «несогласие с политикой», а открытый конфликт с могущественным кланом, который в родстве с Ее Величеством, из-за попытки разоблачить коррупционную схему, в которую был вовлечен ее дядя. В Лондоне ее считали не просто беглянкой, а проблемой. Опальной аристократкой, нажившей себе влиятельных врагов. И последний лист. Фотография, сделанная всего пару дней назад. Они с Лэйн в парке. Она смеется, запрокинув голову, а он смотрит на нее с таким выражением лица, которое не оставляло сомнений в его чувствах. На обороте снимка — всего два слова, выведенные аккуратным почерком: «Слишком заметно». Холодная волна ужаса и гнева накатила на Бориса. Его пальцы с такой силой впились в край стола, что побелели костяшки. Это была не просьба из Петербурга. Это было предупреждение. Последнее. Он подошел к окну, в ту самую позицию, откуда наблюдал за городом в первую ночь. Но теперь звезды казались ему слепыми и равнодушными. А в голове, помимо его воли, звучала все та же песня, но теперь ее слова обрели новый, зловещий смысл. «Я не знаю, что сказать… Пусть скрывается тоска в одной моей улыбке…» Он понял, что не может подвергать ее опасности. Его мир, мир интриг, слежки и безжалостной политики, был для нее смертельной ловушкой. Ради ее безопасности, ради ее жизни, ему придется надеть маску. Маску равнодушия. И сделать это нужно будет быстро и безжалостно. «Миг прощания настал — что любил, то потерял». Этот миг был уже не за горами. Он чувствовал его приближение в каждом ударе своего сердца, внезапно ставшим таким тяжелым и больным.

***

Он вызвал ее старомодной бумажной запиской, переданной через верного камердинера. В ней было всего два слова: «Оранжерея. Сейчас». Но на этот раз он ждал ее не среди орхидей, а в дальнем углу, где хранились садовые инструменты и пахло не цветами, а холодной землей и влажным камнем. Он стоял, отвернувшись, глядя на заиндевевшее стекло, за которым клубилась настоящая, неукротимая сибирская ночь. Он слышал ее шаги по каменным плитам, слышал, как замерла в нескольких шагах. — Борис? — ее голос прозвучал неуверенно. Она все поняла по тону его записки, по тому, как он стоял. Он медленно обернулся. На его лице была та самая ледяная маска князя, которую она видела лишь мельком, в первые дни. Но сейчас она была не прикрытием, а стеной. —Мисс Фэнфакер, — начал он, и его голос был глухим, без единой ноты тепла. — Наши встречи должны прекратиться. Лэйн замерла, словно наткнувшись на невидимое стекло. —Что?.. Почему? — больше ничего она вымолвить не смогла. — Потому что так должно быть, — отчеканил он. — Петербург прислал официальный запрос. Ваше присутствие здесь сочли нежелательным. Компрометирующим. — Компрометирующим? — она сделала шаг вперед, и в ее глазах вспыхнул огонь. — Наши разговоры? Наши прогулки? Это компрометирует великого князя? «Я не знаю, что сказать, не могу тебя понять», — кричало у него внутри. Но вслух он произнес иное, глядя куда-то мимо ее плеча: —Чувства — это слабость. А слабость в нашем мире приравнивается к измене. Вы стали угрозой. Не мне лично, а тому, что я должен охранять. Он достал из кармана сюртука сложенный лист с гербовой печатью и протянул ей. Это был приказ о ее высылке. —Вас отвезут на вокзал сегодня вечером. К полуночи вы должны покинуть территорию Империи. Она не взяла бумагу. Она смотрела на него, и в ее взгляде было не только отчаяние, но и жгучее разочарование. —Я думала, ты другой, — прошептала она. — Я думала, под всей этой тяжестью короны и долга бьется настоящее сердце. А ты… ты просто марионетка. Ты боишься. Боишься того, что отошел от многовекового устоя. Его будто ошпарили. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь поднимается изнутри. —Мой долг — это и есть мое сердце, Лэйн, — выдавил он. — А вы… были красивой иллюзией. Которой больше не место в моей реальности. Он видел, как последний свет надежды гас в ее глазах. Она выпрямилась, и ее гордая осанка, которую он так любил, стала теперь оружием против него. —Хорошо, — сказала она тихо, но так четко, что каждое слово отпечаталось у него в памяти. — Мы расстались навсегда с тобой. Но знай, Борис Романов… что однажды эта боль пройдет. А твое одиночество… оно останется с тобой навсегда. В твоих высоких палатах, с твоими картами и докладами. Тебе придется вечно жить вчерашним днем, потому что твое «сегодня» ты только что убил. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Ее шаги отдавались эхом под стеклянными сводами. Как только она скрылась из виду, он рухнул на ящик с землей, схватившись за голову руками. Волна боли и отчаяния была такой физической, что его затошнило. Он слышал, как снаружи завел мотор автомобиль, который должен был увезти ее из его жизни. «Что любил, то потерял». Он не знал, сколько просидел так, пока его не нашел камердинер. —Ваше сиятельство, из Петербурга звонили. Интересуются исполнением. Борис поднял голову. Его лицо было серым и опустошенным. —Передай, — его голос был хриплым от сдержанных слез, — что приказ исполнен. Он поднялся и медленно побрел в свой кабинет. Он подошел к окну и смотрел, как внизу, в темноте, исчезают огни автомобиля. Его мир снова стал прежним — огромным, холодным и безмолвным. Царством долга и одиночества. Где-то там, в ночи, увозили ее. А он оставался. Князь во льдах. Хранитель вечной зимы, которая отныне поселилась и в его душе.