Flamme

      Прометей считает, что огонь он держит в руках, но Генрих уверен, что он живёт в нём и ярко пылает. Именно этот жар и движет гением. Он вдохновляет его на безумные, но гениальные идеи. Огонь — топливо, истинный источник питания.       Виктор великолепен в своём сиянии, готовый сжечь всё вокруг себя, стремясь вдохнуть жизнь в неодушевлённые предметы. Больше всего от его жара страдает Харландер. Его разум, его тело — всё взято в огненное кольцо, что изводит его.       Снедаемый жаждой, он не желает, чтобы его «залили водой», напротив, делает всё возможное, чтобы воссоединиться с бо́льшим пламенем. Огонь есть жизнь и страсть. Его она и обуяла.       Генрих провожает Виктора голодным взглядом, опуская взор на упругие ягодицы. Он привычно сжимает трость, проводя большим пальцем по твёрдой груди. Фантазии изо дня в день пожирают его и без того гниющее сознание, заставляя ещё отчаяннее желать связи с Франкенштейном. Гений ведёт себя так, словно не замечает повышенного интереса Харландера, хотя тот выражает это всем своим существом: уступает ему во всём, готов вкладываться эмоционально, физически и главное — финансово, закрывая глаза на проказы и удушающую ревность. Он смирился с тем, что барон ведёт себя не лучше шута, а самое главное — смотрит на него взглядом полного желания, с трудом сдерживая себя.       На самом деле Генрих был ослеплён собственной похотью, если не заметил, что любопытные тёмные глаза смотрели на него с не меньшим желанием. Сначала Франкенштейн его не замечал, будучи слишком увлечён своим богохульным проектом. Но потом... он услышал ревнивое рычание, затем нашёл запись интимного содержания о нём же, где в стихах воспевались его напряжённая шея, его страстью горящие глаза и некий жар, который он источал. В этих записях его описывали как Ахилла — с гордым нравом и несгибаемым характером. Сравнивали и с Аполлоном, прекрасным юношей, что ослеплял других своим светом, являясь искусным творцом, символом юной красоты.       Виктор продолжал тайно читать чужие записи, оттягивая момент откровенного разговора. Ему было слишком интересно, что о нём думает загадочный меценат Генрих, зачем он запирается в своём кабинете ради пары отчаянных строк, пропитанных похотью, полных мук и смутно различимых капель слёз в углу листа. Записи Харландера забавляли Франкенштейна, заставляя то щеки наливаться кровью, то задумчиво поджимать губы, то удивлённо поднимать брови, испуганно захлопывая чековую книжку.       Со временем, к третьему разу можно свыкнуться с содержанием книжки, но однажды он узнал страшную тайну Генриха. В тот день тот случайно оставил чековую книжку на столе, а сам уехал в Лондон на месяц — у него была запланирована встреча с очередной моделью. Оказалось, что меценатство Харландера было не помощью слабым и обездоленным вроде Виктора, а желанием спасти собственную жизнь.       Его тело поражала болезнь, известная как сифилис. Виктор с ужасом складывал факты воедино: нелепый парик, наглухо закрытая одежда, отсутствие тактильности, но яркое желание близости, что изливалось лишь на бумаге; тот факт, что рукоять трости может откручиваться, а ещё — странный запах, который со временем усиливался.       Пазл сложился воедино, повергнув его в ужас. Он и представить не мог, что всё окажется настолько серьёзным. Его не пугала болезнь — сердце преисполнилось сочувствием и негодованием. Почему он сразу не рассказал? Чего ждал? Посмертного признания? Сейчас он бы не смог помочь Генриху — ещё ничего не было готово. Лишь отсутствие Генриха помешало свершиться судьбоносному разговору.       Минул месяц. Он прошёл необычайно долго и вязко, позволяя Виктору погрузиться в болото сознания, утопая в нём. Он испытывал вину, раскаяние, а вместе с тем злость и недовольство. В его голове не укладывался факт, что такое можно было умолчать и скрывать столь долгий период. К концу месяца запал стих, и огонь, что сжигал его, вернулся в прежнее русло — создание падения Бога, нарушение всех правил, шаг против смерти. — Вы опять работаете без отдыха. Вы сами себя сжигаете, — негромко произнёс Генрих, подходя сзади. — Сгорает лишь тот, у кого есть пламя. Вы ведь сами так говорили, не так ли? — Устало усмехнулся Виктор, но порох в его пороховницах не успел отсыреть в промозглых стенах здания. Он склонился над записями, хотя их он больше всего не любил. — Говоря о вашем огне… я не имел в виду саморазрушение, — сказал он, сравнявшись плечами и замечая на столе свою чековую книжку, скрытую фотографиями трупов. Виктор впервые поднимает взгляд — такой же тёмный, как горький шоколад, внимательный, словно у ворона. Он замечает, как Генрих сжимает трость, как грудь неровно вздымается от этого взгляда. — Любопытно. Вы говорите так, будто вас это касается. — Это касается меня больше, чем вы думаете, — глухо усмехнулся Харландер. — Я видел ваши записи, — неожиданно прервал Франкенштейн неловкое молчание, заставив повиснуть гробовую паузу. Генрих оцепенел — так реагируют олени, когда пуля пронзает их сердце. На миг на его лице мелькнула тень испуга, но затем уголки губ слегка поднялись, заставив его смотреть прямо в глаза. — Читали? — с наигранной усмешкой спросил Харландер, нервно проводя пальцем по холодному животу нимфы, изображённой на трости. — Вы же знаете, считать чужие доходы неприлично. Хотя я не давал вам повода сомневаться или беспокоиться о потраченных вами суммах. — Писать о человеке, который живёт рядом, и делать вид, что вы его не замечаете, — куда неприличнее. — Не смейте меня в этом упрекать! — возмущённо вскрикнул Генрих с непривычной для него страстностью. После короткой паузы он негромко добавил: — И что вы поняли, прочитав? — Что вы ревнуете каждого, кто подходит ко мне? — с усмешкой отозвался Виктор и обернулся к Генриху, не испытывая ни тени раскаяния. — Я видел это своими глазами, так что ваши оправдания будут жалкими. — Предположим, что так. Вы исключите меня из своего круга общения, и мы перейдём к официальным отношениям мецената и рабочего? — с показным безразличием фыркнул Генрих. — Нет, вы можете втайне продолжать меня обожать, но будьте откровенны со мной, иначе я буду регулярно читать вашу записную книжку. — Я протестую. — Протест отклонён, — мгновенно пресёк он попытку спора. — Это нагло. — Меня не волнует. Я предпочитаю получать желаемое, а не скромно топтаться в стороне, поедая взглядом, — усмехнулся Франкенштейн, бросив победный взгляд на Харландера. — Хорошо. Я начну писать вам письма. Согласны? — Почему вы молчали, что болеете? — Боялся оттолкнуть вас этим, — не дав себе секунды на сомнение, ответил он. — Забавно. Я регулярно вскрываю трупы, которые потом разлагаются у меня под носом. — Может, я хотел быть чем-то лучшим, чем разлагающийся труп у ваших ног? — Намекаете, что хотите отношений со мной? — Не отрицаю этой возможности. — Так вот в чём дело, — Виктор поднялся и подошёл к другому столу, начав в нём рыться. Оставшийся на месте Генрих лишь с любопытством наблюдал. — Я загорелся идеей вам помочь. И, быть может, смогу победить не только смерть, но и сифилис. — Двух зайцев одним выстрелом? — Именно. Почему бы и нет? — С энтузиазмом откликнулся гений и достал наконец небольшой флакон, который протянул Харландеру. — Это пробный экземпляр, но пока он сможет вам помочь. Со временем я его улучшу. — Вы сделали это для меня? — удивлённо спросил меценат, принимая флакон с жидкостью. — Да. Принимайте раз в день после пищи, — гордо улыбнулся Франкенштейн, ожидая как минимум оваций и восхвалений. — Виктор... мне не передать, насколько я вам благодарен! — Радостно отозвался Генрих и, поддавшись эмоциям, заключил его в крепкие тёплые объятия. Виктор растерялся — он не привык к такой простой теплоте, но ему показалось, что это даже лучше. На губах сама собой расцвела улыбка, и он обнял его в ответ. — Вы мой гений! — не унимался счастливый мужчина, крепче обнимая возлюбленного. Кажется, заледеневшее сердце Франкенштейна пропустило удар. Неловко прижавшись к Харландеру плотнее, он оставил быстрый поцелуй на гладко выбритой щеке и поспешно отстранился, давая понять, что это всё, на что тот может рассчитывать. — Вы меня осчастливили, — полушёпотом произнёс он, коснувшись кончиками пальцев его щеки. Постепенно кожа стала розоветь, а глупая счастливая улыбка не сходить с лица.       Он смог коснуться огня и не обжечь нежные руки. Огонь его обволакивал и согревал, позволяя проникнуться им и перенять его жар.