_
22 декабря 2025 г., 19:08
Она по-прежнему стояла на одной ноге,
высоко вскинув другую, — она тоже была стойкая.
Солдатик был тронут и чуть не заплакал оловянными слезами,
но это было бы не пригоже.
[Ганс Христиан Андерсен
«Стойкий оловянный солдатик»]
Они не должны были так далеко зайти на Изнанку. Обычный разлом, из которого вырвалась стая мелких бесформенных бесов и пара тварей покрупнее. Они справились с ними без потерь в личном составе, оставалось только зачистить немного с той стороны, чтоб спокойно зашить прореху, и тем закончить дежурство на сегодня. Рядовой вечер в обновлённом павловском Петербурге. Это не должно было превратиться в ночной кошмар. — Дамы вперёд? — усмехнулась Нелидова и вошла в разлом, как входила в бальную залу: с высоко поднятой головой и бесстыдным осознанием своей неотразимости. Безликие бесогонки в чёрно-белых масках птичьей стайкой последовали за своей предводительницей. Алексей не собирался допускать их на Изнанку, его людей вполне хватало, но попробуй сказать что-то поперёк этой норовистой женщины. Тем более, когда она действовала в рамках устава. Оставалось только стиснуть зубы и шагнуть в знакомый прогорклый мир с искажёнными улицами и алыми небесами. Завидев прибывших, изнаночные бесы бросились прочь. Уже одно это настораживало до смутной тревоги. Бесы никогда не убегали от своих преследователей. Особенно, когда находились в своих владениях. И они ведь даже не пытались толком скрыться. Просто унеслись на безопасное расстояние и остановились, позволяя нагнать себя. Заставляя их зайти дальше. — Как-то странно они ведут себя, вы не находите? — хмурясь, спросила Нелидова. — Как будто они… — Заманивают нас. Да, мне тоже так показалось, — кивнул Алексей и сделал несколько широких шагов в сторону стайки бесов. Те кинулись наутёк, но, пролетев пару метров, замерли. Некоторые даже вернулись назад, будто дразня его. Мерзкие твари. — С чего бы им делать это? — Кто знает. Придётся разобраться. Если здесь скрываются твари покрупнее, мы напрасно потратим силы, зашивая разлом. Уводите свой отряд, будете сторожить со стороны города. И отошлите весть во дворец, пусть будут готовы на случай худшего. — Отряд уйдёт, но я отправляюсь с вами. — Исключено. — О как. Позвольте спросить, а сколько ваши люди находятся на службе, Алексей Андреевич? Три месяца, четыре? Вам нужны силы на случай, если что-то пойдёт не так, а что-то уже идёт не так. Поэтому засуньте свои предубеждения насчёт женщин куда подальше и поступайте, как поступили бы с обычным офицером, обладающим опытом равным моему. Нелидова надменно вскинула подбородок, будто пытаясь стать выше ростом, сузила злые глаза, вся вытянулась, как солдат на плацу. У него ведь тогда было чувство, что лучше уж смертельно оскорбить её, чем позволить последовать за собой. Мучительное, зудящее чувство, похожее на зубную боль. Неотступное и тревожное. Роковое. Отказать ей. Послать прочь. Из них двоих он имел право решать вопросы в чрезвычайных ситуациях. Но разум, коим он всегда руководствовался в первую очередь, твердил иное. Разум льстиво соглашался с Нелидовой. Она действительно сильна, её участие может сыграть решающую роль, если они напорются на какое-нибудь жуткое порождение Изнанки. Как минимум, вдвоём они смогут прикрыть отступление и сберечь людей. Господи, он думал об отступлении, ещё даже не отправившись в путь. Предусмотрительность, как же. Почему он не доверился своему чутью, почему, почему, почему… — Хорошо, вы идёте с нами. Остальные — за разлом. Её победная, наглая ухмылка. Она отпечаталась в его сознании клеймом. Она стоило дорого, слишком дорого. Лучше бы на её месте была ненависть. И они пошли за бесами. Вернее как, они отстреливали их, но выжившие продолжали свою издевательскую игру. На смену уничтоженным сразу приходили новые, прокладывая путь в тёмную неизвестность. Нет, конечно же они не станут преследовать их до конца Изнанки. Алексей чутко отслеживал расположение разлома, хотя это было необязательно, бесы вели их по прямой. Что они задумали? Может, всё их беспокойство напрасно, и тёмные твари просто наконец-то поняли, что с ними лучше не связываться? Воздух густел от напряжения, точно в грозовой день. Нелидова держалась бодро и самоуверенно, но то и дело меж её бровей появлялся хмурый излом, а рука тянулась к шпаге. Кажется, она и сама уже пожалела, что вызвалась идти с ними, и только гордость не давала ей признать этого. Когда бесы свернули под стрельчатую арку, похожую на вход в католически костёл, она шагнула туда первой, но нервно, резко, будто злясь на самому себя за малодушие. За аркой открывался переход на другую улицу. Они прошли его за минуту, не более. Но, проходя под аркой с той стороны, Алексей вдруг запнулся. Он не хотел выходить из сумрака, не хотел двигаться дальше. Тьма бурлила под кожей, порождая дрожь во всём теле. Она ликовала, а это никогда не предвещало ничего хорошего. И всё же он сделал то, что должен. Возглавил своих людей. Повёл их в неизвестность. И вот тут началось что-то странное. Они двигались вдоль немыслимо длинных домов, состоящих из трёх десятков подъездов как минимум. Абсолютно невзрачные, безликие, с пустыми окнами и заколоченными дверями. Словно декорации в театре. Вдали виднелся какой-то шпиль на высотном здании, похожий на шпиль Адмиралтейства, но они не становились к нему ближе, сколько бы ни прошли. Алексей понял, что готов повернуть назад в любой момент. Бессознательный, холодный страх свербел в его затылке и спине. Будто что-то наблюдало за ним. Что-то не поддающееся человеческому разуму. Сама Изнанка. — Смотрите, там какая-то площадь! — воскликнул один из солдат с облегчением, которое выдавало с головой их общий нервоз. Этот бесконечный дом смутил не одного Алексея. Перед ними раскинулась широкое, вымощенное чёрной брусчаткой пространство, посреди которого торчал единственный фонарь. Вокруг его блёклого, подрагивающего света мотыльками роились мелкие бесы. Словно зачарованные, они двинулись к этому странному фонарю. Подошва сапог слегка прилипала к камням, будто их покрывала застарелая кухонная грязь. В воздухе витал тошнотворный гниловатый запах, похожий на рыбьи потроха, выброшенные в отхожую яму в жаркий летний день. И сама площадь шла чуть волнами, точно брусчатку положили поверх ям и ухабов, не удосужившись толком выровнять землю. То и дело её потряхивало, словно они приближались к полю боя. Но никаких звуков. Только гудящая, тяжёлая тишина. До фонаря оставалось шагов десять, не больше, как вдруг Алексей застыл на месте, как вкопанный. Поднял руку, знаком приказывая всем остановиться, а затем достал из ножен шпагу и со всей силы вонзил её в стык меж камней. Лезвие вошло легко, с мерзким, хлюпающим звуком. Площадь содрогнулась, поднялась чёрной волной. Несколько солдат упало с ног. И вдруг брусчатка начала разъезжаться в стороны, обнажая огромные белые выросты. Зубы. Как у щуки. А под ними — тёмная, зловонная бездна. Глотка. Вся эта чёртова площадь была живым существом. — Назад! Отступаем! Повторять не пришлось. Они бросились прочь, но бесы, прежде заманивавшие их сюда, резко устремились за ними вдогонку. Алексей убивал и пожирал их, позволяя другим бежать, но площадь двигалась всё сильнее и сильнее, как обезумевшее, штормовое море. Чудовищная пасть разверзлась во всю ширину, разрезав пространство надвое. Мгновение — и вдруг из неё выстрелило что-то длинное и блестящее, пронзило насквозь одного солдата и утянуло его внутрь. Он даже не успел закричать, только вскинул руки, пытаясь ухватиться за что-нибудь. А смертоносное жало вновь мелькнуло меж зубов. Схватило ещё одного. И ещё. Быстро, неизбежно, страшно. Кто будет следующим. Кто ближе всех. О Господи. Нелидова. Алексей дёрнулся к ней, но та уже выхватила свою шпагу. Бесовское жало чёрной змеёй устремилось к ней. А она застыла на месте. Белая как мел. Гневная. Решительная. И одним широким, бесстрашным ударом рассекла жало надвое. Извивающийся, брызжущий гнилой кровью обрубок упал на землю. Утробный рёв поднялся из самых недр Изнанки. Мощный толчок ударил снизу. Их подбросило высоко в воздух, как щепки, как ничтожные соринки. Прямо в пасть. У Алексея даже не было времени понять, что это конец. Его последние мгновения жизни, прежде чем его сожрут как рыбий корм. Он летел в эту бесконечную тьму. Сквозь пальцы скользил жжённый воздух. Вдруг сверху на него спикировал крылатый, похожий на ворона бес. Алексей сам не понял, как в последний миг впустил его под кожу. Сжёг, яростно, жадно, быстро. И направил всю силу в ноги. Всего на миг, не более, воздух стал твёрдым, как пол. Но этого хватило. Он оттолкнулся и, пролетев несколько метров, рухнул на брусчатку. Поднялся. Вонзил шпагу поглубже в плоть чудовища, отчаянно вцепился в рукоять. И смотрел, как с воплями ужаса, его люди пропадают во тьме бесовской глотки. Все до единого. Все. — Алексей Андреевич! Руку! Он обернулся на крик, сам не веря своим ушам. Нелидова находилась у самой пасти чудовища, каким-то чудом ухватилась за клыки. Она тянулась к нему изо всех сил, но руку её сводило судорогой, ей приходилось опускать её и держаться сразу двумя. Если эта тварь сейчас стиснет зубы, она же её просто перемолотит в кровавый фарш! Не думая, Алексей бросился к Нелидовой. Схватил её ладонь. Маленькую, девичью. Упёрся ногами в скользкие камни. Свободной рукой — за эфес. Одна ошибка, и он угробит их обоих. Давай же, давай. Рывок! Со страшным, чавкающим звуком захлопнулась пасть. Площадь сотряслась мощными ударами. Нелидова смотрела на место, где только что находилась она сама, и по лицу её крупными каплями катился пот. Алексей не мог понять, это дрожь земли передалась ей, или это страх близкой смерти бьётся в её теле. К чёрту. Без разницы. Он успел вытащить её. Вот что главное. Взглянув друг на друга лишь раз, они вскакивают и несутся прочь. Чудовище понимает, что упустило их. Оно снова раскрывает пасть. Когда она откроется полностью, им конец. Скорее, скорее. Вот дома, та улица, которой они пришли. Хоть бы действительно она, а не какая-нибудь другая. На Изнанке ничему нельзя верить. Едва они пересекают границу между площадью и улицей, как меняется сама земля под их ногами. Твёрдая, ровная, сухая как выжженная степь. Рёв вновь оглашает округу, но это рёв бессилия и гнева. Чем бы ни была эта тварь, она не способна покинуть своего места, слишком прочно вросла в Изнанку. Алексей бежит, краем глаза высматривая Нелидову. Он мог двигаться быстрее, тьма делала его сверхчеловеком, существом иного порядка, но он насильно тянет свою силу назад, словно обезумевшего коня. Улица, безликая, сплошь застроенная домами, тянется и тянется, уходя в никуда. Разве они так далеко зашли? Тут был поворот, тут точно был поворот в арку. Искривление пространства? Насколько сильное? Проклятые твари. Неужели они куда умнее, чем считали люди? Неважно, об этом он подумает потом. Глаза лгут, но чутьё ведёт его к разлому, словно одного из бесов. Слабая пульсация, слишком слабая, точно на другом конце города. Сколько ещё Нелидова… Хруст. Отчётливый и сухой. Как лёд на зимнем озере. Мгновение. Долгое, безвременное. Сердце замирает в груди. Разом умолкает всякий иной звук. Только этот хруст. Расползающийся под ногами. Предвещающий неизбежное падение. Земля разбивается вдребезги, и они летят вниз. Вслед им — стекло, как острый, блестящий, чёрный град. Удар об землю. Всполох искр в глазах. Тьма снова спасает его. Он неуязвим, он даже боли не чувствует, просто механически вытаскивает самые крупные куски из тела. Смотрит вверх. Высоко, но выбраться можно, главное, сделать это сейчас же, пока бесы не нагнали. Драться с ними в этой яме не получится, особенно, если они набросятся всем скопом. Сзади раздаётся глухой, подавленный стон. И Алексей с ужасом вспоминает, что неуязвим тут только он один. Оборачивается. Нелидова сидит рядом, всего в трёх шагах от него. Оглушенная падением, но живая, в сознании. Смотрит на свои руки, словно маленькая девочка, упавшая в грязь, кажется, вот-вот и заплачет в голос, как плачут дети: больше от пережитого страха, чем от боли. Алексей не может понять, что с ней, её пустой дикий взгляд пугает его. А потом он видит стекло в её ладонях. В её миниатюрном теле. В её животе. Огромные куски. Её нога выгнута неестественным углом, словно у сломанной куклы. По белым лосинам расползается багряное пятно. Нелидова поднимает голову и смотрит на него глазами лани, угадившей в капкан. Мгновения её жизни сочтены. Она знает это. Это знает он. И оба не хотят верить в это. — Хорошую вы форму пошили, её хоть пули возьмут? — насильно смеётся Нелидова, вытаскивая стекло из живота. Морщится, не позволяет себе ни единого возгласа боли. Алексей не может разобрать, насколько глубока её рана, даже его зрение тут бессильно. Судорожно пытается придумать что-то, найти выход из этого кошмара. Как же так… нелепо, жалко, глупо… нет, она не может погибнуть здесь. Нелидова — и погибнуть?! На Изнанке, как обыкновенный бесогон? Превратиться в изуродованную чёрную мумию, мимо которой уже завтра пройдут новые бесогоны? Бред. Господи, да как же… Она смахивает стекло со щеки, размазывая кровь, словно след от помады. — Сильно ранены? — наконец спрашивает Алексей, хрипя как ворон. Голос не слушается его, в горле тоже бурлит тьма. Ей нравится кровь, нравится, как эта маленькая сильная женщина пытается смотреть в лицо собственной смерти. Ему в лицо. — Это не имеет значения, с такой ногой я отсюда не выберусь. Пьеса окончена, прима угодила в оркестровую яму. Уходите, Алексей Андреевич. При вас я себе пулю пускать не стану. — Разлом ещё не закрыт, за нами могут послать новый отряд. До тех пор я вполне способен… — Конкретно за нами могут послать разве что в Александро-Невскую лавру, чтоб заказать панихиду, — мрачно усмехнулась Нелидова. — Не ведите себя как цесаревич, вам это не по возрасту. Просто делайте, что должно. — И мой долг — бросить вас здесь умирать? — Именно. Забыли всё, чему вас учил генерал Мелиссино? При продвижении на Изнанку более чем на три мили всех раненных, не способных самостоятельно передвигаться, надлежит оставить. Это ведь самые азы, как же вы экзамен для допуска на Изнанку сдали? — С отличием. — Вот вам и шанс продемонстрировать это, — она протянула ему свою маленькую ладонь в багровой от крови перчатке. — Была рада знакомству. Удачи в дальнейшем пути. Лицо серьёзное, бледное, измученное, без тени улыбки. Тёмные, лихорадочно горящие глаза. Синева проступила в губах, она потеряла много крови. За эти годы он видел достаточно, чтобы понять: она не протянет дольше пары часов, сама суть Изнанки делает всякую рану смертельной. Даже если он будет сдерживать бесов, это ничего не даст. Только если здесь чудом появится кто-то светлый и выведет их из этого ада… Алексей думает об императоре и морщится от собственной наивности. Таких чудес не бывает. К ним тянутся бесы, влекомые запахом крови, они уже вьются над ямой, не смея приблизиться к нему. Его гнев отгоняет их, но это мелочёвка, безликие сгустки. Нужно убираться немедленно, пока не явились настоящие чудовища. — Держитесь за меня. — Вы с ума сошли?! Оставьте своё безмозглое благородство и бегите! — Нелидова дернулась от него, как раненная птица от хищника, и тут же застонала. На ноге вновь проступила кровь. — Я вас здесь не оставлю. — Отлично! Давайте умрём вместе! Как красиво, как романтично! Подумаешь, Его Величество останется совершенно один с этими лицемерами и предателями! Зато вы герой! Мёртвый и бесполезный! — она аж почернела от гнева. — Не надо меня жалеть, не надо меня спасать, вы меня слышите? Я знала на что шла! Моя могила будет пустой. Как и ваша. — Успокойтесь! — гаркнул он, и пена сорвалась с его губ. Сейчас он был готов тащить Нелидову хоть волоком, хоть зубами за шкирку, если бы не боялся её ран. — Вы напрасно тратите время и силы! Я, чёрт подери, гершварц и хотя бы вас я в силах вытащить отсюда! Ну! Держитесь за меня сами или я свяжу вам руки! Нелидова обомлела. Взглянула на него, будто впервые в жизни увидела, а затем смиренно, будто не осознавая себя, кивнула. Он повернулся к ней спиной, и она обвила ему шею. Крепко, отлично, теперь главное, чтоб не отпустила. Он поднялся. Подошёл к стене. Стекло было только сверху, а здесь, внизу, что-то вроде слипшегося песка вперемешку с глиной. Хватается за выступы. Рывок. Песок рассыпается под ногами, и он спешит подняться выше. Слышит над ухом сдавленные стоны. Он выберется и понесёт её нормально, а пока нужно потерпеть, Господи, только бы она вытерпела… Ещё рывок. Уже слабее, приходится привлечь к себе бесов, запустить их под кожу и сжечь. Нелидова вздрагивает. Почувствовала? Или просто испугалась их появления? Половина пути пройдена. Вверх, вверх, вверх, к алым небесам и ложному городу. Песок сыпется сквозь пальцы. Их тянет вниз. Только бы не сорваться, только бы не упасть… Алексей хватается за край ямы, и стекло пронзает ладонь насквозь. От боли он едва не рычит. Сила выдыхается, тьма, лишённая топлива, пожирает его изнутри. Из носа течёт кровь, густая, отравленная бесами, чёрная. В глазах рябит. Ну же! Давай, герой никчёмный! Он выбрасывает себя вперёд, и оказывается на присыпанной песком земле. Нелидова отпускает его, откатывается в сторону. На её чёрном мундире не различить крови, но то, как она держится за живот, разбивает последние надежды на лучшее. Жмурится, дышит судорожно, резко, бледная, почти белая. С крыш горгульями свешиваются бесы. Здоровенные, из тех, которых берут только пушечные ядра. Алексей тянет к себе всю мелочёвку, что осталась вокруг, и они врываются ему под кожу, словно оводы. Его за малым не тошнит от тьмы, кровь льётся в горло при каждом вздохе, он не чувствует ни рук, ни ног, кажется, от человека у него осталась только голова. Осатаневшая, разрываемая голосами и воплями. Сосредоточенная на единственной цели. Он берёт Нелидову на руки. Осторожно, насколько это возможно. Насколько это позволяет сокращённое до секунд время. Она лёгкая, будто из бумаги. Хрупкая. Смертная. Она никогда не должна была оказаться в этом Аду. И она сама пришла в него, смеясь и куражась. Странная женщина. Она должна выжить, либо Изнанка станет их общим гробом. Он не сможет принести Его Величеству весть о её смерти. Безликий, искажённый город вьётся лабиринтом. Он бежит по нему, сжимая драгоценную ношу. Отгоняет от себя бесов, но кроме гнева у него нет ничего. Те твари несутся за ним по крышам, преследуют, как гончие зайца. Скрежет их когтей. Удары изуродованных конечностей. Как барабанный бой. Слушать. Не терять бдительности. Бежать, бежать, бежать. К разлому. Он то ближе, то дальше, хотя путь лежит по прямой. Сердце разрывается от дьявольской силы. Только бы тело выдержало. Только бы оно осталось человеческим. Сквозь кожу на спине уже проклёвывается что-то острое. Тебе же будет проще, если ты научишься летать. Станешь одним из нас, из высших, из могущественных. А эта человеческая жена — лишь прах, лишь тлен, лишь полумёртвая плоть. Унеси её в небо, в это алое, раскалённое небо и брось. Она слаба. Она ничтожна. Она смеялась над тобой, она презирала тебя. Она не достойна твоей жертвы. Она достойна только смерти. Сзади раздался оглушительный удар. Земля задрожала, словно рядом началась канонада. Несколько бесов спрыгнуло с крыш, очевидно, устав от затянувшейся погони. Длинные, высотой с кавалерийскую лошадь, на крепких, изогнутых ногах. Пасти распахнуты, обнажая бесчисленные клыки. Горящие звериной жаждой глаза. Жёлтые. Волчьи. Несколько прыжков — и они настигнут его. Разлома не видно. Он даже не чувствует его. Ужас бьёт в подвздох. Господи. Неужели его закрыли?! — Бросьте… и спасайтесь… — хрипит Нелидова. В её слабом голосе нет страха, только смертельная усталость. От отчаяния хочется орать. Жалкий, ничтожный человек. Никого не спас, ничего не сделал, только подвёл всех, каждого убитого, Нелидову, государя. Всех, всех, всех. А мнил-то себя! Всесильный гершварц Его Величества! Брось её и дай им бой. Ты сможешь. Ты не представляешь, какая в тебе сила. Ну же, тёмный мальчик. Стань наконец-то тем, кем должен быть. Хватит уже притворяться собакой. Когда ты — зверь. Вдруг на периферии зрения мелькает арка. Знакомая, стрельчатая, будто вход в католический собор. Это же через неё они… Алексей останавливается и поворачивает назад. Теперь он прямо лицом к чудовищам. Нелидова крепче прижимается к нему. Верно, решила, что он собирается угробить их обоих. С него станется. Бесовская тварь, вырвавшаяся вперёд остальной своры, опускается к земле, готовясь прыгнуть. С оскала капает жирная как дёготь слюна. Хватит одного укуса, чтобы оторвать ему голову. Алексей собирает всю оставшуюся тьму внутри себя. Ждать. Держаться. Не обращать внимания на содрогающуюся землю. Не смотреть в сторону арки. Только в лицо чудовищу. Ближе. Ещё ближе. Сейчас и… Бросок. Чёрная туша пролетает буквально на расстоянии локтя. Алексей ныряет в арку. Под ней темно, не видно ни стен, ни пола, и впереди — ничего. Но он продолжает бежать. Уже бессознательно, потому что это всё, что ему остаётся. Эхо от его ног. Гулкое, повторённое в сотни раз, будто за ним следует незримая армия. Шум тьмы и крови в висках. Он не видит Нелидовой, он даже кончика собственного носа уже не видит, и в страхе стискивает её тело крепче. Короткий вскрик. — Простите… — хрипит он, не до конца уверенный, что слово действительно выпало из его онемевшего рта. Неважно. Она ещё жива. Вдруг мрак рассеивается. В конце тоннеля виднеется кусок красного неба и — всполох белизны. Пульсация разлома отдаётся в сердце оголтелой собачьей радостью. Они рядом! Они спасены! Его шаг становится легче, открывается второе дыхание, он весь поддаётся вперёд, туда, к их холодному петербургскому миру. Острый как лезвие коготь рассек его спину, и, прежде чем Алексей успел опомниться, бес проник в него. Тьма внутри разом вспыхнула сатанинским пламенем. Убитые чувства резко вдарили со всей силы. Если мелкие бесы ощущались углями, то сейчас в нём разорвалась целая бочка с порохом. Дыхания не стало. Сердце сжалось в ком. Желчная тошнота обожгла глотку. Слишком много силы, слишком много тьмы, слишком много голосов, слишком слишком слишком… Нечеловеческий вопль вырвался из его горла, и тут же потонул в хлынувшей крови. Нет нет нет Разлом так близко, вот он, из него так сладко тянет холодом. А он не видит его. Тьма в его глазах, в его распахнутом рте, в черепе, в груди, в животе, в самой его сути. Вены горят, будто по ним пустили раскаленную смолу. Голова пуста и одновременно переполнена чужими скрежещущими голосами. И сквозь этот бесовский гомон — стук сердца. Не его. Её. Нелидова боится его? Как же сильно и часто бьётся бьётся бьётся… Если он не спасёт её, хотя бы одного человека из целого отряда… Не спасёт её… Самого дорогого человека для Его Величества. Не спасёт… Нет. Спасёт. Ценой себя, ценой всего. Рывок. Ледяной ветер ударил в лицо. Шум людей как далёкое море. Реальность ускользает, и он сильнее сжимает тело в своих руках, надеясь удержать в нём жизнь. Нет тепла, нет биения, нет ничего, вообще ничего. Господи Господи Господи Кто-то то ли рычит, то ли скулит, как битая собака. Это он? Стоит на коленях. В снегу. Нет, её нельзя положить в снег, нельзя, нельзя, нельзя. Может быть ещё… Слепо касается её лица. Зачем-то. Кукольная голова на тонкой шее. Что делать что делать что… — Катя! О, Господи… Отпустите! Ну! Отпустите её, живо! Голос Его Величества. Как с того света. А он сам на каком? А он во тьме, он и сам тьма. Уродливая, многоликая, бесноватая тьма. Имя ему Легион. Чудовище. Зверь. Бес. Он хочет посмотреть в лицо государю. Хочет сказать: «Я пытался». Хочет просить прощения. Хочет плакать от сокрушительного бессилия. И быть спасённым. Только сам он никого не спас. — Ваше… Свет оглушает как выстрел. Так стреляют загнанных, бьющихся в агонии лошадей. Разум вышибает прочь. Последнее что Алексей видит, всего на секунду, — лицо Нелидовой. Белое и безжизненное. С обращенными к небу глазами. *** Тьма превращается в свет, а затем снова возвращается к своему истинному облику. Он знает, что жив, и от этого знания не хочется пробуждаться. Как в детстве, когда уже проснулся, но ещё плаваешь на волнах дрёмы, не желая покидать тёплой постели, потому что за окном хмурый ноябрь, дождь, слякоть, долгие уроки, тоска, тягость… Мамина рука гладит по голове, ласково и как будто немного насмешливо. Знает, что он уже не спит, даёт ему похитрить, понежиться, а потом наклонится, поцелует в лоб и скажет тихо: «Вставай, Лёшенька. Пора вставать». Вот, дыхание опалило его лицо. Касание губ, мягких и горячих. Как хорошо, как покойно. Но она ничего не говорит. Почему она не говорит? Неужели он… Алексей резко открыл глаза. Черноокий, смутно знакомый взгляд застал его врасплох. Нелидова. Так близко. С ним. Живая. — Вы? — выдохнул он севшим, сипловатым голосом. Смутившись всего на секунду, не более, она широко улыбнулась, аж ямочки залегли на щеках, сверкнула жемчужными зубами и охотно кивнула. — Я. А вы кого ожидали увидеть? Государя императора? — Нет, я… — он не мог подобрать слов, долгое забытье отупило его до состояния близкого к животному, нежели человеческому. Впрочем, он и в минуты острейшего прозрения не отличался великосветским красноречием. Нелидова терпеливо ждала, когда он закончит свою мысль, а Алексей всё смотрел и смотрел на неё, пока это не стало уж совсем затянуто и глупо, и, пожалуй, даже отчего-то неприлично. — Что вы так на меня уставились, Алексей Андреевич, душенька? Рогов у меня, в отличие от вас, не выросло. Он в ужасе коснулся своей головы, но ничего не нащупал, кроме собственных спутанных волос. Нелидова захохотала в голос, аж пополам согнулась. На секунду в её лице промелькнула судорога боли, рука дёрнулась к животу. Точно, её рана. Но, похоже, ничего серьёзного там нет, раз она может так заливаться. — Очень смешно, — проворчал Алексей, ощущая в щеках горение стыда. Подловила как маленького. Но, после всего пережитого на Изнанке, он бы не удивился, если бы проснулся с рогами и хвостом, на цепи, в казематах Петропавловской крепости. Столько тьмы он никогда в себя не вбирал, а чтоб поглотить беса размером с кавалерийского коня — о таком он бы и Германа спросить побоялся. Но вот он лежит в госпитале, вполне себе живой и вполне человек. Только в теле муторная слабость и руки дрожат. Заметив это, Алексей поспешил сцепить их в замок. Подсобрался. Взглянул на Нелидову строго и взыскательно, мол, чего вам от меня надобно теперь, но постыдный жар отказывался покидать лицо. Сердце стучало как заполошное. Она сидела возле его постели, живая, смешливая, совершенно обыкновенная. А он помнил её полумёртвое тело в своих руках. Запах её крови. Её хрупкость. И ему казалось, он всё ещё несёт эту страшную ношу. — Ну, не обижайтесь, милый мой. Я ведь всё шучу с вами, насмешничаю без стыда и совести, такая натура. Знаете, я даже тогда, на Изнанке, смотрела на вас почти как на одну из своих девочек. Не подумайте, это только из-за вашей молодости. А вы вон какой. Полезно было вспомнить, что вы не просто угрюмый мальчик в красивой форме, а… — Чудовище, — закончил он хмуро. Нелидова странно на него посмотрела. — Человек с исключительной силой. — Не надо меня жалеть. — И не думала, хотя жалость как раз то, в чём вы больше всего нуждаетесь. Одинокий, всеми непонятый и недооценённый герой, чёрный рыцарь Его Величества, без страха и упрёка, и прекрасной дамы. — И это говорите мне вы? — он посмотрел на неё с плохо скрываемой злобой. — Сами приказывали бросить вас, сами отвергали жалость! Да если бы не… Он прикусил язык, но отрава несказанных слов уже пропитала воздух. Нелидова грустно улыбнулась. — Вы правы, Алексей Андреевич, я обязана вам своим спасением. Если бы не ваши благие порывы, мы бы сейчас не беседовали в этом чудесном лазарете. Простите мой колкий язык, не тот возраст, чтобы переучиваться. Я ведь как раз поблагодарить вас пришла, а вместо этого опять подшучиваю. Очень уж вы серьёзный. Зато во сне такой нежный, что и дышать рядом страшно. Таких очень любят женщины, но ненавидят мужчины. — То-то я от этой любви продохнуть не могу, — проворчал он, ещё более стыдясь своих слов, но желчь требовала выхода. — Имеющий глаза да видит, а вам хоть в лоб скажи, вы ничего не поймёте. Это же не приказ Его Величества, к рассмотрению не обязательно. — Надо же, и вы, стало быть, наверняка знаете такую вот проигнорированную мной особу? — Даже парочку. Смолянки жить не могут без воздыхания о ком-то. Многие, конечно, беззаветно влюблены в цесаревичей или в меня, но и на ваше сердце есть охотницы. — Как мило. — Что же, коль одна такая осмелится признаться, как себя поведёте? Он стушевался как мальчишка. Меньше всего он хотел говорить о делах сердечных после пережитого кошмара. — Признается, тогда и решу. — Ну нет, так не пойдёт. Скажете ещё ей какую-нибудь глупость, мол, благодарю за смелость, но и душа, и сердце, и тело моё отданы государю императору и никому более. — Да прекратите уже меня записывать в фавориты Его Величества! — не выдержал он. — Алексей Андреевич, бог с вами, какой из вас фаворит? Вот это уж совсем дурные шутки. Фавориты у него Кутайсов да я, а вы — оружие. Очень полезное и услужливое оружие, с руками, ногами и командирским голосом. Понимаю, вы хотите быть для него особенным, потому что для вас он всё, солнце с луной и всеми звёздами, и, пожалуй, как минимум из-за своего дара вы имеете право на особое положение при его особе, но вот незадача, — Нелидова всплеснула руками. — Павел Петрович, конечно, верит в равенство и личные заслуги, но он по-прежнему человек, сын своей матери и своих замечательных предков. Он пристрастен, понимаете? И близких выбирает себе по сердцу, а не по разуму. Иначе с чего бы такая милая дрянь как наш Кутайсов столько лет крутилась вокруг него? Он ведь даже не так умен, как Меншиков или тот же Потёмкин, просто смазливое личико да ловкие пальчики. Но он будет при Павле Петровиче до его последнего дня, а вы… кто знает. Она что-то умалчивала, и от этого ему стало не по себе. Холодная дрожь прошлась по коже. Он что-то помнил, что-то из последних мгновений, когда вырвался с Изнанки, сжимая Нелидову в почерневших руках словно ястреб добычу. Царское пламя. Очищающее… нет. Испепеляющее. — Его Величество… пытался убить меня? — спросил он упавшим голосом. — Не могу сказать наверняка, я к тому моменту уже находилась на полпути к апостолу Петру, но цесаревич Александр тоже был там, возле разлома, и всё видел, — Нелидова заговорила медленно, старательно подбирая слова. — Вы зашли слишком далеко, Алексей Андреевич, вы даже на человека уже мало походили, и Его Величество решил, что изменения необратимы. Вы ведь лучше меня знаете, как это опасно: Тёмный, утративший контроль над собой. Павел Петрович бы никогда… Я хочу сказать… — Он исполнял свой долг и действовал всем во благо. Я не имею никакой обиды на него. Вы меня что, совсем за ребёнка держите? — Я просто рада, что всё обошлось, — Нелидова вздохнула и посмотрела на него незнакомым прежде взглядом, глубоким и спокойным, как озеро в лесу. — Спасибо, что спасли мою жизнь. Правда, от всего сердца благодарю, но, пожалуйста, больше так не делайте. Тем более такой ценой. — Если вы продолжите лезть в пекло… — Продолжу, — сказала она твёрдо. — Рана моя серьёзная, но службе не помешает. А вот с танцами, увы, придётся покончить. Нет ничего нелепей и смешнее чем старая хромоножка, пытающаяся тягаться с молодыми красавицами. — Да почему вы никак не успокоитесь?! В самом деле хотите умереть от бесов? Нелидова рассмеялась. — Милый мой Алексей Андреевич, вот вы никак одного не поймёте. Мы с вами одного поля ягоды, просто вида разного. Вы клюква, а я… — Земляника, — сказал он и сам себе удивился, а потом покраснел, густо, до кончиков ушей. — Пусть будет так, но мне клюква больше нравится. В сахаре. Алексей в последний миг удержался, чтоб чисто назло ей не сказать «а мне земляника», тем более что это была сущая правда, но он и без того чувствовал себя дурак дураком. Нашли о чём разговаривать, про любовь да ягоды. Будто не из Преисподней вернулись, а с пасторального променада. Как странно всё-таки жить. Вчера смерть, кровь, ад, бесы, а сегодня — тишина, снег мягкими хлопьями падает за окном с тонкими занавесками, солнце просвечивает сквозь прожилки в облаках, постель пахнет чистотой и лекарствами. Где же настоящая жизнь? В войне? В мире? Где? — Ну вот, вы окончательно скисли, а я-то надеялась разогнать вашу тоску. Ладно, оставлю вас, отдыхайте. Только глаза закройте, чтоб я могла уйти и не потерять последние крупицы своего женского достоинства. Я только недавно ходить начала и получается пока что скверно. Только тогда он заметил прислоненный к её стулу костыль. Его тяжёлый, глухой стук ещё долго отзывался в лазаретной тишине. Тогда Алексей вдруг подумал: а ведь он не помнит, как прежде звучали шаги Нелидовой. Помнил спешный шаг матери с шелестом юбок, вялый, хлюпаюший топот отца, чёткую царственную поступь Его Величества и кошачью мягкость Александра. Даже шаркающую походку Кутайсова помнил, а Нелидовой — нет. Она всегда ступала беззвучно, как бумажная кукла. *** Его сослали в отпуск до мая под самым благовидным предлогом: поправить здоровье. Как же. Очевидно, в ту ночь он принял до того безобразный облик, что император теперь даже видеть его не мог, и это при острой нехватке опытных бесогонов. Спорить было бесполезно, и Алексей собрал вещи в тот же день, как получил известие. С Нелидовой они так больше не увиделись, Александр сказал, её тоже увезли за город, подальше от волнений и бесовской кутерьмы. Только вот в дороге её лично сопровождал император и даже остался с ней на три дня. Наглядное доказательство кто есть кто. Хорошо хоть Александр не переменил к нему отношения, и все долгие, сырые весенние месяцы заваливал его письмами, на которые приходилось отвечать, старательно подбирая слова и выцарапывая буквы. Больше ни от кого ни единой весточки, разве что от матери и разок от брата Пети. Полная непроглядная тоска. Делать нечего, порядок в его поместье шёл чётко как часы. На природу не выберешься, земля размякла от растаявшего снега, лошадь скользит на каждом шагу, да и смотреть откровенно не на что. Чёрные деревья, на голых ветках лишь грачи да вороны, иной раз мелькнет в голых кустах белый, ещё не полинявший заяц и всё. Страсти к охоте Алексей не питал, разве что по вечерам ходил бить окрестных бесов, за что прослыл меж своих крепостных чуть ли не колдуном. К себе эту дрянь не подпускал, тёмные силы ему здесь были не нужны. Не каждый день ему удавалось истощить собственные. В апреле пошла зелень, солнце выглядывало чаще, но Алексей не находил в этом никакой радости. Все его мысли витали вокруг столицы, словно неуёмные бесы. Александр писал, что с императором всё в порядке, здоров, полон замыслов, трудится денно и нощно. И недавно ко двору вернулась Нелидова. О ней цесаревич особо не расписывался, и в этом, после десятка баек про Константина и цесаревен, Алексей чувствовал какую-то тонкую издёвку, будто Александр нарочно добивался от него вопросов. Куда там, он даже имя её нормально написать не мог! То получалось слишком тщательно, чуть ли ни как в прописях, то настолько небрежно и уродливо, что это выдавало его со всеми потрохами похуже каких-нибудь завитков или надушенной бумаги. Он думал о Нелидовой. Чаще, чем считал необходимым. Несколько раз ему снилось как он снова пытается вынести её с Изнанки, а она уже мертва, и он точно это знает, но продолжает нести её сквозь тьму, которой нет конца и края, пока вдруг пустота не бьёт его наотмашь по рукам. Всё. Нет Нелидовой. И тьма утягивает его в своё нутро, словно болотная трясина. Но один раз пришёл сон иной. Прекрасный и страшный. Не дай бог вещий. Вот он стоит в огне, будто каменное изваяние, ни рукой, ни ногой не может пошевелить. И тут откуда-то сверху вылетает Нелидова. Красивым таким, выверенным прыжком, через огонь — к нему. Приникает в объятии, кладёт голову ему на грудь, доверчиво, нежно, и замирает, позволяя пылающим языкам пожирать пышную юбку её белого бального платья. Пожирать её саму. Легко как бумагу. А он не может её оттолкнуть, не может вырвать из пламени. Он просто игрушечный солдатик, отлитый из серого олова. Бесполезный. Пустой. Расходный. Очнувшись от этого сна, Алексей сел за письмо прямо посреди ночи. Перо касалось бумаги, но оставляло только чернильные точки. Руки дрожали. Слова не шли. Вывести имя, хотя бы имя, вот так… Крупная капля капнула прямо посреди листа. Не чёрная. Бесцветная. Пот или… Он смял бумагу и, не подумавши, бросил в камин. И с ужасом наблюдал, как огонь уничтожает единственные два слова, на которые ему хватило сил. Её имя. В памороке Алексей выхватил горящую бумагу, но поздно, в пальцах его остался только пепел, марающий тьмой словно его проклятый дар. В ту ночь он так и не заснул. До самого рассвета блуждал по округе, убивая бесов. В таких лесистых местах их, к счастью, всегда водилось с лихвой. Прошла Пасха, в этом году достаточно поздняя, и с вестями о Светлом Христовом Воскресении ему принесли долгожданное приглашение к императорскому двору. В столицу Алексей вернулся в день, когда Его Величество давал бал для своих. Знак, что его простили и восстановили в прежнем положении. На подъездах долго проверяли документы, и он вошёл в ярко освещённую залу уже в самый разгар веселья. Высмотрел в танцующих парах и болтающих компаниях знакомые лица, любимые и ненавистные. Все в сборе, и только одного лица он никак не мог разглядеть среди улыбок, жемчуга и блестящего, нежно шелестящего атласа. — А вот и ты! Мы уже заждались! — подскочил к нему Александр и радостно, с чувством пожал руку. — Пойдём, Его Величество как раз освободился. Опозданий император не терпел, но, видимо, отсутствие опального гершварца прошло мимо него. Его Величество был добр и радушен, прямо светился изнутри, и от одного только его благосклонного взгляда Алексей вмиг позабыл угрюмые месяцы своего заточения. Но даже рядом с императором он не видел… — Госпожа Нелидова так и не вернулась. Ушла в сад с полчаса назад и как под землю провалилась, — посетовал Александр. — Можешь сходить за ней? Без её умелого вмешательства Его Величество скоро всех окончательно замучает своими грандиозными планами. — Как прикажете, — спокойно кивнул Алексей. Отказывать цесаревичу он так и не научился. Тем более, когда тот сам подал ему благовидный предлог улизнуть от светской суеты и найти ту, к которой противно воле возвращались все его мысли. Никем не остановленный, он с лёгкостью улизнул в сиреневый сумрак сада. Редкие парочки шептались в тенях, завидев его, они спешили отойти подальше, скрывая лица за веерами и ложной заинтересованностью окружающими красотами. Где искать Нелидову среди этого петербургского Эдема Алексей не знал, в отличие от царской семьи, её он никогда не видел своим тёмным чутьём. Пошёл на удачу, благо, что в темноте его зрение работало всяко лучше, чем у обыкновенного человека. Свет дворца постепенно уступал ночным тонам, синим, тяжёлым, бархатно мягким. Музыка звучала всё тише и тише, теряясь в переливах фонтанов. Брызги воды блистали брошенными бриллиантами в сиянии полной луны. Какая ночь… мирная, беспечная, праздничная без очевидного праздника — и это в их-то неспокойном мире, где есть Изнанка, откуда каждую минуту рвутся бесы. Или твари, что могут быть похуже всяких тёмных духов. Алексей всегда всеми силами старался помнить о том, что происходит за дворцовой оградой, чтоб не превратиться в кого-то вроде Платона Зубова, но майский воздух был тёплым и сладким, сияли звёзды, близилось лето, он вернулся к своей привычной жизни. И только одного не доставало, только одного… Сначала он принял её за одну из мраморных статуй, но эта статуя медленно и изящно двигалась под шёпот музыки, не столько танцуя, сколько просто согласовывая свои движения с мелодией. И всё же делала она это с такой естественной грацией, что Алексей застыл на месте, одновременно боясь выдать себя и опасаясь, как бы она ни смутилась его тихого появления. Окликнуть. Нарочито откашляться. Сделать пару громких шагов. Как угодно заявить о своём присутствии. Но сломать это мгновение, когда она сама с собой, без улыбки, без своих дерзких манер, без светского флёра и актёрской манерности… Нелидова, танцевавшая в одиночестве, больше напоминала свой образ из его снов, нежели образ из его памяти. — Екатерина Ивановна! Она и не вздрогнула, будто уже знала, что он стоит здесь, под ивовыми ветвями. Едва повернула к нему точеную голову. Улыбнулась горько-снисходительно. Гордая, гордая женщина. У него от одной этой улыбки все силы улетучились. — Надо же, Алексей Андреевич, с возвращением. Я всё ждала, когда вы явитесь и составите мне компанию у стеночки, но за время отпуска вы стали очень непунктуальны. — Вас там все ищут. — Прям-таки все? — она насмешливо вскинула брови. — Когда я уходила, Его Величество замечательно чувствовал себя в компании девицы Лопухиной, да и остальным есть чем себя занять, чай, не маленькие. Разве что Мария Фёдоровна, бедняжка, наверное, устала от роли хозяйки бала и, пожалуй, моё участие ей будет весьма приятно теперь, когда я списана со счетов. Но я всё же воспользуюсь её ангельским терпением и побуду здесь ещё. Или вы снова потащите меня против моей воли? — С чего бы я… — начал он возмущённо, но, поняв намёк, стушевался. — Никуда я вас тащить не собираюсь. Тот раз был исключительным, вы находились в смертельной опасности, и я… — Исполняли свой долг, тра-ля-ля и все дела, — фыркнула Нелидова и, отвернувшись, подошла к фонтану и аккуратно опустилась на его край. — Успокойтесь, ни в чём я вас не обвиняю, бедный обидчивый мальчик. Дайте женщине побыть в дурном настроении. Помявшись, он сел с ней рядом. Вблизи Нелидова казалась незнакомкой. Тени залегли глубже прежнего, лишив её прелести и того девичьего очарования, которое делало её девочкой-девочкой даже рядом с юными воспитанницами Смольного. Её всегда живые глаза поддернула холодная дымка. То, что они с императором ровесники, всегда как-то ускользало от Алексея, а теперь било болезненным осознанием. За эти два месяца Нелидова, лёгкая, насмешливая Нелидова похоронила себя. И из-за чего? Она здорова, выглядит хорошо, даже не скажешь, что тогда она… — Вы правда больше не танцуете? — Ого! Как вы обеспокоены, будто в прошлые балы у меня все туры мазурки украли и пару кругов вальса на закуску. Нет, не танцую. С этим покончено. Теперь только служба фрейлиной да бесогонкой, — она болезненно поджала губы, и на мгновение её взгляд блеснул влагой. — Представляю, что вы думаете сейчас. Глупая женщина. Сама виновата, сама лезла на рожон, а теперь страдает из-за хромой ножки. Некоторые ведь и вовсе без ног остаются, и без рук, и вообще умирают, а она на балах больше скакать не может, экая беда! Пусть будет благодарна, что вообще жива осталась. И ведь спасаться, дура такая, не хотела, в героини метила, трагедию сыграть хотела! А теперь живёт банальнейшей комедией всех старых фавориток. И как же пошло, пошло даже думать об этом! Она задохнулась от возмущения, взвилась струной, а затем вдруг обмякла, бессильно опустила узкие, мягко изогнутые плечи, ссутулилась. — Я ко всему этому была готова. И что спишут, и что смеяться начнут не за спиной, а в глаза. У всех придворных дам одна дорога. Но что я перестану танцевать… Вам не понять этого, для вас танцы это повинность, ещё одна дисциплина, которую должен освоить всякий порядочный человек. Вы смотрите на нас и гадаете, как мы вообще можем танцевать в такое-то время, в таком-то страшном мире? А мы потому и танцуем, что мир и время к нам жестоки, а мы хотим хотя бы на мгновение стать счастливыми. Хотим смотреть в глаза человеку напротив. Смеяться. Двигаться в унисон друг с другом и мелодией. Хотим быть людьми, понимаете? А не бог знает кем с ярлыками вместо имён. Прежде чем он успел хоть что-то сказать, Нелидова резко встала и нервным, жёстким движением оправила юбку. — Спасибо, что выслушали, даже если опять ничего не поняли. Теперь я готова вернуться к нашему высшему свету. Алексей поднялся следом. Кровь в голове стучала громче всех орудий на учениях. — Если вы хотите… — он осекся. Слова нужно подобрать идеально, у него нет права на ошибку. Спокойно, спокойно. Это не сложно, он столько раз видел, как это делает Александр, чего стоит повторить, не совсем же он дурак оловянный. Выпрямиться. Собраться. Хорошо бы улыбнуться, но улыбка у него выходит паршиво, не считая снисходительной ухмылки или гримасы презрения. Руку к сердцу. Лёгкий поклон. — Вы позволите пригласить вас на танец? Нелидова посмотрела на него как на умалишенного. — Какой вы, оказывается, сердечный. Благодарю за участие, но жалости мне не надо. — Я не жалею вас. Я пользуюсь тем, что наши навыки наконец сравнялись. Алексею показалось, что сейчас Нелидова убьёт его любым сподручным средством, на худой конец задушит своей тонкой газовой шалью. Чего он точно не ожидал, но, чего подсознательно хотел, так это то, что она рассмеётся. Громко, складываясь пополам, чуть прикрывая грудь ладонью. Искренне и бесстыдно. Как умеет только она. — Вам надо меньше общаться с Александром, вы от него скорее наберётесь искусства говорить людям завуалированные гадости, нежели галантному обхождению с дамами, — сказала она, смахивая слезы со сверкающих, весёлых глаз. — И, к слову, даже если я лишусь обеих ног, смею вас уверить, танцевать я буду по-прежнему лучше вашего. — Тогда прошу, — он протянул ей руку. — Раз уж так настаиваете. Да и, в самом деле, вам ли мне отказывать после ваших рыцарских подвигов на Изнанке? Только вот ваш рост… А хотя… Она взяла его за руку и легко, одним изящным прыжком вскочила на широкий мраморный парапет фонтана. Теперь они оказались почти вровень. У Алексея всё внутри обмерло от этого странного, непривычного вида. Нелидова коснулась его плеч, приникла ближе. Узнавание стиснуло сердце судорогой. Совсем как во сне, только здесь нет пламени. И он вполне способен на действия. В кадетском корпусе их не учили танцевать, когда твоя партнерша стоит на возвышенности, так что теперь приходилось импровизировать, с чем он справлялся хуже, чем с обычным танцем, но Нелидова веселилась от души, а это главное. Движения её были лёгкие, прикосновения самые нежные и игривые. Отчего она решила, что больше не может танцевать? Кто вообще способен заметить в её шагах изъян, если таковой имеется? — Вы замечательно танцуете. — Это потому что здесь темно и вы ничего не смыслите в танцах, — сказала она и крутанулась на носках вокруг своей оси. — Но спасибо, польстили. В ответ могу сказать, что вы не так плохи, как я ожидала. — Это потому что вы забрались высоко, и я не могу оттоптать вам ноги. Снова звон смеха, как брызги прохладной воды в фонтане. Она улыбается, она смотрит на него, она жива и прекрасна. И кажется, он наконец понимает, зачем устраиваются эти дурацкие балы с их долгими танцами. — Алексей Андреевич, ну вы, право, очаровательны, когда не пытаетесь даже свое дыхание подогнать под устав. Беру свои слова обратно, пускай цесаревич сколько угодно на вас влияет, вам это во благо. Но с Александром он бы не осмелился так говорить. Тот, конечно, на всякую его шутку, даже самую вымученную и нелепую, приходил в восторг, словно ребёнок, выучивший собаку новому трюку, но меж ними всегда зияла непреодолимая пропасть, сотворенная ещё до их рождения. Наследник престола и бедный захолустный дворянин. Их дружбе всегда недоставало лёгкости, недоставало равенства, и, сколько бы Александр ни игрался с идеями просвещения, он игрался в строго отведённых рамках. Рано или поздно Алексей принесёт ему присягу и будет служить также верно, как сейчас служит его отцу. Одному Богу ведомо, во что тогда превратятся их своеобразные отношения. Но ничего подобного этим мгновениям в них никогда не будет. Нелидова права, они с ней одного поля ягоды, и как бы они ни отличались меж собой, сходство лежало в самой сердцевине их натур. Мысль об этом вспыхнула яркой звездой в груди Алексея. Подумать только, после всех лет отчуждения и ненависти он встретил такое странное существо: совершенно противоположное и совершенно родственное. Как, должно быть, счастлив Его Величество, что эта женщина рядом с ним, она его друг или, бог знает, может даже больше, чем друг. И он сам, пожалуй, тоже счастлив, ведь хотя бы иногда они бывают вместе, вот как сейчас. Если бы такое сейчас было всегда… Вдруг Нелидова оступилась, Алексей едва успел поймать её, но от неожиданности шагнул назад. Замер, поражённый и смущенный. Она в его объятиях, её ноги не касаются земли. Лёгкая, какая же она лёгкая… Тогда, на Изнанке, он был обуреваем бесами и их силой, но сейчас он отчётливо понял, насколько она худенькая. Живого веса как в птичке. И всё равно рвётся в самую Преисподнюю, отдавая всю себя, свою красоту, силу, здоровье. Если придётся — жизнь. Неужели так любят женщины? Или так любит только она? И её сердце бьётся часто-часто, словно маленькое живое существо. Её лицо, окрашенное вечерним сумраком в синеву, взволнованное, без насмешки. Близко, как в момент его пробуждения. И с запозданием в три месяца он понимает всё. — Вы ведь меня поцеловали. Тогда, в госпитале. — И не один раз, — ничуть не смутившись ответила Нелидова. — Просто вы совсем в беспамятстве тогда были, вот и не запомнили. — Я и последний едва ли… — он умолк, обожженный её взглядом. Как близко. Как незнакомо, почти страшно. Вокруг не ад Изнанки, а царский сад, тихий и прохладный, но ему жарко, он не может дышать, его пересохшие губы размыкаются. Но вместо того, чтобы вдохнуть воздух, они приникают к губам Нелидовой. Самое простое прикосновение, но в нём — счастье. В нём двое уже одно. Это то, чего ему всегда так мучительно не доставало. Всего одного человека, которого можно будет безгранично любить. И быть любимым в ответ. *** Прошло уже более часа, как Алексей ушёл за Нелидовой, но ни один из них так и не вернулся. Волноваться было не о чем, кроме состояния матушки, которая явно умаялась и нуждалась в спасении от светских бесед. Александр и сам мог бы прийти ей на помощь, но ему стало так любопытно, куда же запропастились эти двое, что он раскланялся со своей очередной, ещё не оттанцованной пассией и вышел в сад. Влюблённые тени прятались в царских кущах, переговариваясь меж собой тихими птичьими голосами. Нет, конечно, он не ожидал найти среди них угрюмого гершварца и отцовскую фаворитку, предающихся чувственным нежностям, хотя, чего скрывать, про себя он давно свёл эту парочку, но так, шутки ради, как в детстве сводил игрушечных солдатиков с куколками-танцовщицами из цветного стекла. Смешно, забавно, но все игры подходят к концу, солдатиков в тёмную коробку, а куколок обратно на бабушкин столик. Ничего меж ними никогда не будет. Да, Нелидова, безусловно, та ещё сердцеедка, но у бедного Алексея и съесть-то нечего, всё отдано на службу Его Величеству. А хотя… Александр вспомнил существо, вырвавшееся с Изнанки в ту февральскую ночь. Согнутое пополам. Со вздувшимися чёрными венами, которые, казалось, в любую секунду могут лопнуть и оросить всё вокруг бесовской кровью. Хрипящее, как смертельно раненный зверь. Это существо держало на руках полумёртвую женщину с тем трепетом, какой свойственен только влюблённым женихам. Оно бы вгрызлось в глотку любого, кто попытался бы отнять у него драгоценную ношу. Существо с лицом Алексея Аракчеева. Уж не за это ли неистовство отец чуть не испепелил своего верного чёрного рыцаря изнутри? Как славно, что отца не было рядом, когда Нелидова наконец проснулась, потому что первым её вопросом было «где Алексей?» Как славно, что отец не видел её слёз, когда она узнала о всех последствиях своего спасения. Как славно, что отец слишком увлечён этой дурочкой Лопухиной и не замечает, что его старая подруга пропадает невесть где. Впрочем, уже не пропадает. Вон она, идёт под ручку со своим сумрачным рыцарем. Притихшая и взволнованная, как девочка. И спутник её ничем не лучше. Лицо выдаёт всё его нутро, каждую мысль, каждый проблеск потаённой радости и смущения. Он слишком часто смотрит на неё. Он слишком старается не улыбаться. Неопытный, что с него взять? Александр машет рукой, привлекая их внимание, чтоб эти двое наконец вспомнили о ком-то кроме друг друга. Вдруг его охватывает волнение, будто он сам влюбился. Томительное, стискивающее сердце крепким хватом, дрожащее в каждом мускуле, выступающее влагой на лбу и висках. Нет, это не волнение вовсе. Это страх. Им никогда не быть вместе. Пламя слишком хорошо уничтожает негодных солдатиков. Куклы не переживают своего падения. А люди, обладающие абсолютной властью, всегда видят в других лишь игрушки. Но сейчас они счастливы, и, глядя на них, Александру остаётся, как обычно, только улыбнуться.
