Ведьма

:･ﾟ✧:･.☽｡･ﾟ✧:･.:

      Больше всего в своей жизни Одри не любила ранние подъемы. В детстве ей казалось, что она готова отдать все, что угодно, за то, чтобы подольше поваляться в постели, пусть она даже не такая мягкая и уютная как у многих других детей. Ей нравилось лежать в кровати, ворочаясь с боку на бок, думая обо всем, кроме дел, которые висят на ней тяжким грузом – учеба совмещенная с работой, это не просто.        А вот с возрастом она поняла, что утро – это ее время. С годами девушка привыкла просыпаться с первыми лучами солнца. Иногда раньше, иногда позже, но разница небольшая – она в любом случае просыпалась первая в небольшом городке, на окраине которого она жила. Одри родилась в соседней деревне, у которой даже не было названия – там было не больше десяти домов, и за время ее взросления все семьи, жившие там, покинули ее. Кто-то, как и она, перебрался в Межгорье, некоторые уехали дальше, до нее доходили слухи, что кто-то даже замахнулся на столицу, но о судьбе этих смельчаков она больше не слышала – предпочитала думать, что они нашли, что искали, и получили то, что хотели.       Круглая сирота Одри, которую перевезли с собой в город переезжающие сюда же соседи, первое время даже боялась выйти из дома – таким пугающим ей казалось незнакомое место. Выходила лишь изредка, если точно знала, что пойдет не одна – чаще всего с ней ходила Рут, дочка этих сердобольных людей, взявших девочку с собой и великодушно предоставивших ей крышу над головой хотя бы на первое время. Вот  только они рассчитывали на то, что Одри в скором времени найдет себе занятие – пойдет учиться к какой-нибудь мастерице и освободит место в их и так небольшом домике. Девочка же хоть и понимала, что ей уже очень скоро будут здесь совсем не рады, пересилить себя не могла. Непривычный шум тихого городка оглушал ее каждый день. Иногда она и вовсе мечтала о том, чтобы снова оказаться в родной деревне, в родном доме, пусть и одна – во всяком случае, так она бы не доставляла никому неудобств и никому ничем не была бы обязана. А долг перед родителями Рут, кажется, рос каждый день в геометрической прогрессии, вместе с ним росло и напряжение в их доме.       Когда оно начало казаться слишком тяжелым для хрупких плеч маленькой Одри, она начала находить в себе силы и смелость выходить из дома. Даже чаще самостоятельно, чем в компании Рут – кажется, что и от этой дружбы родители девочки были не в восторге.        Юная новоиспеченная горожанка начала изучать свой новый дом. Она ходила по большим улицам и маленьким закоулочкам, заходила в большие мастерские и маленькие лавки. После родителей у нее осталось немного денег, которые в деревне получалось не тратить – здесь с этим сложнее. Чтобы не гневать продавцов лишний раз, Одри старалась брать что-то по мелочи, что может пригодится в ее нынешнем доме. Постепенно, аккуратно начала спрашивать о работе, не нуждаются ли местные мастера какого угодно ремесла в учениках. Она сбилась со счета, сколько отказов успела получить. От сбережений осталось всего несколько монет – момент, когда она станет совсем бесполезной, и ее попросят покинуть дом слишком четко замаячил на горизонте. Было страшно. Страшно до ужаса, потому что Одри слишком хорошо осознавала, что никому ни в этом городе, ни на свете не нужна. От этого осознания сердце сжималось в груди, а в уголках глаз собирались горькие слезы – только по ночам, когда все уже спали.       Чудо произошло, когда в мешочке осталась всего одна монетка.        Темным вечером, когда вся семья и Одри собрались за ужином, и девочка пыталась слиться с окружающей обстановкой, лишь бы ее не замечали и не бросали в ее сторону раздраженные взгляды, давящую тишину нарушил громкий стук в деревянную входную дверь.       За ней оказалась та, кого ожидали увидеть здесь в столь поздний час меньше всего.       Травница, которая покинула город как раз тогда, когда прибыли новые жители из деревни.       – Чем… обязаны? – отец семейства был растерян и даже немного напуган, но старался не подавать виду.       – Не к тебе, – прошелестела травница. Первый образ, который возникает в голове при слове “ведьма” – была именно старая травница. Тем не менее, ее боялись, но уважали и никогда не перечили – многим в городе она помогла во времена эпидемий, используя исключительно свои отвары. И пусть свою причастность к колдовству она всегда опровергала, за глаза ее все равно звали ведьмой – как иначе люди могли объяснить чудеса, которые творили ее зелья и настои? – Девочка у вас живет. Для семьи еще мала, но для учебы – самое то. Сообразительная?       Мужчина лишь кивнул. Про себя вздохнул – травница пришла явно не за Рут, если бы речь шла о дочке, она бы сказала это другими словами.       – Это хорошо. Трудолюбивая? Исполнительная? Любопытная? Смелая?       Про Одри было почти все. Кроме последнего. Отец семейства уже собирался соврать – старуха явно собиралась забрать Одри с собой, но она его опередила:       – Знаю, что нет. Не пытайся мне сбагрить “на тебе, боже, что нам негоже”. Без смелости травница как-нибудь уж справится. Пусть к завтрашнему утру будет готова. Зайду на рассвете за ней. Знаю, что уже несколько месяцев ищет работу, чтобы не быть вам обузой – не откажется.       Травница словно растворилась в темноте, оставляя после себя лишь… запах трав. Столовая была расположена достаточно близко ко входу, а стены в доме были настолько тонкие, что каждый домочадец мог услышать разговор в подробностях.       – Ну, будешь нам отвары варить по старой дружбе, да, Одри? – нервно улыбнулся мужчина.       Одри активно закивала – это меньшее, что она может дать этой семье за их милосердие и щедрость по отношению к ней.       Видимо, завтра, уже через несколько часов, раз на рассвете, у нее начнется новая жизнь, мало на чью похожая. 

࣪𓏲ּ ᥫ᭡ ₊ ⊹ ˑ 𓂃

      Старая травница Лиодора была строгой наставницей, но справедливой. И обучение у нее было не просто чередой уроков, а медленным, постепенным процессом, в котором было запрещено заучивание, но было необходимо понимание.        Поначалу Одри старалась просто все запоминать, почти бездумно выдавая травнице ответы на ее вопросы. Когда Лиодора очередной раз закатила глаза на зазубренный ответ девочки, ученица поняла, что так дело не пойдет. Старуха хочет от нее другого – научить думать. И Одри старалась. Стеснялась и сомневалась, но говорила – и наставница начала ее за это хвалить.       – Другое дело, – было высшей степенью одобрения в тот момент.        В первые месяцы Одри не изучала травы, а училась дышать с лесом в унисон. Лиодора приводила её на одно и то же место в разное время суток и года.        – Послушай, как просыпается роща, – говорила она на рассвете.        – Почувствуй, как земля выдыхает дневной жар, – шептала на закате.        Одри училась различать язык леса: шелест листьев, предвещающий дождь, тревожную тишину перед грозой, мерное постукивание дятла, отсчитывающее время жизни. Она собирала хворост, носила воду и молча наблюдала, как Лиодора движется среди трав – не сборщица, а гостья, почтительно беседующая с зелёным царством.       Первый раз Одри разрешили сорвать растение лишь через полгода. Это был подорожник.        – Не рви его, – поправила Лиодора, мягко направляя её руку. – Попроси у него лист. Поблагодари, прежде чем положить в корзину. Помни: ты берёшь в долг.        Одри запомнила не только зазубренные края листа, но и ощущение прохладной упругости под пальцами и чувство тихой благодарности, что текло из её ладоней. Так, шаг за шагом, она постигала не просто свойства, а характеры растений: стойкость тысячелистника, уязвимость и силу белладонны, покладистость ромашки.       Искусство сушки стало следующим посвящением. В тёплой, залитой солнцем горнице под самой крышей висели связки трав, и Одри училась на ощупь и запах определять, готова ли мята, сохранила ли душица свои силы. Лиодора учила её не правилам, а чутью – тому, как само растение подсказывает, что оно отдало всю свою пользу.       Но главные уроки начинались, когда в их дом стучались люди. Сначала Одри только сидела в углу и слушала. Она видела, как Лиодора сначала смотрит на вошедшего – не на его руки или лицо, а куда-то вглубь. И лишь потом задавала вопрос, один-единственный, но всегда попадающий в самую суть: «Что гложет сердце?» или «От какой боли ищешь убежища?». Одри поняла: фермер, жалующийся на боль в спине, на самом деле был согнут под грузом долгов; а девушка, просившая приворотное зелье, искала не любви другого, а уверенности в себе.       Лиодора не читала лекций о душе. Она просто брала пучок сушёного чабреца, растирала его между пальцами, и тихо говорила, обращаясь к Одри, но глядя на гостя: «Видишь? Он горький. Но эта горечь выводит лишнее из тела. А запах... он напоминает о лете, о тепле. Иногда чтобы исцелиться, нужно сначала принять горечь правды и вспомнить о своём внутреннем тепле». И подавая настой гостю, она приговаривала: «Пей и вспоминай, что делает тебя счастливым». И это срабатывало.       Шли годы. Граница между знанием трав и пониманием человеческих сердец для Одри стёрлась. Она уже не думала: «Зверобой – от тоски». Она чувствовала, как тёплый, солнечный настой наполняет пустоту в грустившем человеке. Она не вспоминала свойства валерианы, а вдыхала её успокаивающий аромат, готовя отвар для измученной бессонницей души.       В одну из лунных ночей Лиодора разбудила Одри и молча повела её в глубь леса. Они пришли к поляне, залитой серебристым светом.       – Закрой глаза, – сказала Лиодора. – И расскажи мне, что тебя окружает.       Одри, повинуясь, сделала шаг. И без помощи зрения ощутила прохладное, влажное дыхание мха у своих ног. Уловила горьковатый, знакомый запах полыни. Услышала, как под ветром по-разному шумят листья ольхи и дуба. Она описывала всё это шёпотом, и каждый листок, каждый корешок отзывался в ней тихим, ясным знанием – не из памяти, а из самой её сути.       Когда она открыла глаза, Лиодора смотрела на неё с бездонной нежностью и пониманием.       – Всё, – тихо произнесла наставница. – Ты больше не ученица. Ты стала мостом. Мостом между силой земли и болью человеческого сердца. Теперь иди и стань для кого-то тем, кем я стала для тебя.       На следующее утро Одри по привычке проснулась с первыми лучами солнца, даже несмотря на то, что ночью у нее прошел важнейший экзамен в ее жизни. В домике на окраине города царила непривычная тишина. Девушка опустила ноги на холодный пол и отправилась на поиски Лиодоры. Ее не оказалось ни на кухне, ни в погребе, ни в большой комнате, ни даже на улице – уже не ученица вышла туда, накинув сверху шерстяной свитер, который ей подарила наставница на прошлый день рождения.        Видимо, поиски ее разбудили, потому что вернувшись в дом, на кухонном столе Одри обнаружила записку, адресованную явно ей.

«Я сделала для тебя все, что могла. И была должна. Когда-то я была на твоем месте, и меня почти так же спасла моя наставница – вот только меня ей пришлось подбирать уже с улицы. Мое время уже подходит к концу, мне нужна была замена, и в тебе я вижу достойное продолжение моего дела. Помогай людям, не давай им сойти с пути. И вспоминай иногда свою старуху Лиодору – где бы я ни оказалась, мне будет приятно.»

      Одри постаралась незаметно смахнуть скопившиеся в уголках глаз слезинки – она не была готова к такому повороту, ей казалось, что еще много лет она будет на подхвате у главной травницы города, а не сменит ее так скоро, снова оставаясь одна. Она полюбила Лиодору, они смогли найти общий язык, они учились друг у друга (пусть Одри и не могла представить, чему она могла бы научить такую мудрую травницу), заботились друг о друге – в Межгорье встретились два одиночества, которые были вынуждены расстаться слишком скоро.        Так в Межгорье появилась новая травница – шестнадцатилетняя Одри с удивительно мудрыми зелеными глазами, лечащая тело и душу. Юная мастерица так отличалась от тех, кого представляют, когда говорят о знахарках, и оказалась такой талантливой, что слава о ней разнеслась по округе, и очень скоро девушка начала мечтать о тихих днях наедине с собой и зеленым миром, с которым ее познакомила Лиодора. Люди почти не переставая стремились в Межгорье за советом и лекарством от недуга, которое заботливо им предложит всегда смотрящая в корень проблемы Одри.        Стоит ли говорить, что благодаря успеху в ремесле Одри, город начал еще больше процветать? Иноземцы приезжали в Межгорье, останавливались в местных тавернах, оставляли деньги и другим талантливым мастерам – травница же денег не брала за свои услуги, скорее работала по принципу “услуга за услугу”. Ей помогали расчистить зимой снег на подходе к дому, подлатать сломанный забор, пекарь приносил хлеб и вкусные булочки, гончар – плотные горшки, ткачиха – отрезы ткани и так далее. Но не только материальное интересовало Одри в качестве платы за ее работу. Она слушала истории путешественников из их приключений, использовала вкусные рецепты матерей и брала обещания со своих гостей, что они помогут нуждающемуся в этом, когда он окажется на его пути.        Юная травница любила свою жизнь. Благодаря обилию людей, которые к ней стремились попасть, она не чувствовала себя одинокой, но в то же время она ни от кого не зависела. Ей нравился ее дом, тем более, что осознав, что Лиодора не вернется, и все ее стало Одри, девушка немного переделала его под себя, тем не менее, постаравшись сохранить дух прошлой его хозяйки, оставив ее особенно любимые вещи. Одри любила общаться со своей новой подругой – самой матерью-природой, ее рассказы были интересны, советы бесценны, а любовь чувствовалась в каждом легком движении лепестка в ее сторону.        Одри рано ложилась спать и рано вставала, с первыми петухами, поющими свои песни на соседских дворах. Она по своей детской привычке терла глаза после сна, вытягивалась в свой высокий рост на кровати, которая была для нее коротковата, – ступни свисали с края, если она лежала на ней ровно – и проговаривала самой себе дела на день. 

𖡼𖤣𖥧𖡼𓋼𖤣𖥧𓋼𓍊

      Тихий стук в дверь прозвучал так, будто гость стеснялся собственного визита. Одри отложила пучок высушенного чабреца и, смахнув с передника пыльцу, пошла открывать. На пороге стоял молодой человек в дорожном плаще, с лицом, изможденным от бессонных ночей и долгой дороги. В его глазах бушевало море боли и гнева, но сдерживаемое железной волей. И все же что-то было не так. Воздух вокруг него чуть дрожал, как над раскаленными камнями в зной, а в глубине его зрачков, казалось, плясали крошечные угольки.       – Входят с миром, – мягко сказала Одри, отступая вглубь хижины. Ее внутренний барометр, чуткий к потокам энергии, показывал «бурю», но природа этой бури была ей неясна. Слишком плотная, слишком... древняя.       – Меня зовут Давид, – голос его был хриплым, но в нем слышался странный, металлический обертон. – Мне сказали, ты... помогаешь.       – Садись, Давид. Чай из шалфея? Он успокаивает нервы.       Он покачал головой, и его взгляд скользнул по пучкам трав, по глиняным горшкам, с легкой, почти незаметной усмешкой человека, разглядывающего игрушки.       – Мне не нужно успокоение. Мне нужна месть. Мой отец... могущественный лорд... он убил моего брата. За предательство семейных устоев.       Он говорил отрывисто, но в его истории были странные провалы и обобщения. Не «замок», а «твердыня». Не «слуги», а «приспешники». Одри списала это на потрясение.       – Я сбежал. И я поклялся, что он заплатит. Ты ведьма. Ты можешь... дать мне силу. Или сделать яд. Что-то, что не подведет.       Одри молча поставила на стол чай. Ее чутье тревожно звенело. Его боль казалась подлинной, но его сущность... она была чужеродной, тяжелой. Она не могла этого объяснить, но он явно был будто бы не из их мира. Такие путники еще не оказывались на ее пороге. Еще и с такими просьбами… у травницы пробежали мурашки, когда ее гость попросил у нее яд. Конечно, Лиодора обучила ее и такому мастерству, но… не для того, чтобы ученица это использовала, только для того, чтобы знала, что может быть и такое. Чтобы не ошиблась, не зная смертоносных сочетаний.        Девушка постаралась взять себя в руки. Кто она такая, чтобы прямо отговаривать Давида от того, что он… задумал? Очевидно, он ее не послушает. Ей остается только сделать то, что делает всегда, вне зависимости от того, кто к ней приходит:       – Расскажи мне о своем брате, – попросила она, пытаясь добраться до сути.       И тут маска на мгновение дрогнула. Давид начал говорить о Лоркане – о его смехе, который «заставлял трепетать своды», о его доброте, которую отец счел «слабостью». Он описывал их игры с такой страстью, что в воздухе на миг запахло серой и пеплом. Одри смутно потеребила амулет из рябины у себя на груди.       – А о твоем отце? – тихо спросила она.       – Что о нем говорить? – в голосе Давида вновь зазвенела сталь, и на сей раз она звучала по-настоящему опасно. – Холодный, властный тиран. Для него мы были лишь инструментами. Лоркан осмелился пойти против его воли... и был уничтожен. Я не стану следующей его жертвой. Я стану его палачом.       Он отпил глоток чая, и Одри показалось, что жидкость в его чашке слегка зашипела.       – Я могу дать тебе яд, Давид, – сказала она, и ее слова прозвучали как приговор. – Тот, что не оставит следов.        В его глазах вспыхнул интерес — не надежда, а именно интерес, любопытство ученого, рассматривающего новый препарат.       – Но ответь мне сначала на один вопрос, – продолжала она, не отрывая взгляда. – Когда ты представишь, что твой отец мертв... что ты почувствуешь? Облегчение? Справедливость? Или... пустоту?       Давид открыл рот, чтобы выплеснуть готовый, яростный ответ, но замер. Он всмотрелся в предлагаемую ею пустоту, и это слово отозвалось с особой силой, когда Одри вложила в него свой смысл. Пустота была ему знакома. Пустоту он ненавидел больше всего на свете, даже больше, чем отца, несмотря на то, что он сделал.       – Он... когда-то учил меня владеть клинком, – вдруг произнес Давид, и его голос потерял театральность, став на удивление тихим и задумчивым. – Его уроки были жестокими... но в них была своя, чудовищная логика. Иногда... иногда я ловлю себя на мысли, что хочу не просто убить его. Я хочу доказать ему, что его уроки не прошли даром. Что я – его достойный сын.       Одри смотрела на него, и кусочки пазла начинали сходиться, образуя картину слишком страшную, чтобы принять ее сразу. Такая боль, такая извращенная тоска по одобрению палача... это выходило за рамки человеческого.       – Месть не воскресит твоего брата, – сказала она, выбирая слова с осторожностью охотника, приближающегося к дикому зверю. – Она убьет в тебе ту часть, которая еще способна тосковать по тому, что было хорошего в твоей семье. Ту часть, что помнит не только жестокость отца, но и смех брата.       Он сидел, уставившись в стол, и казалось, его огромная, скрытая сила сжималась внутри него, превращаясь в крошечную, беспомощную точку боли.       – Я не дам тебе яд, Давид, – окончательно заявила Одри. – Я дам тебе другой выбор. Выжить. Не для мести. А для себя. Найти здесь свой путь.       Он медленно поднял на нее взгляд. Угольки в его глазах потухли, сменившись усталым, всепонимающим мраком.       – А если... если то, что я есть, не способно на такой выбор? – спросил он, и в его голосе не было вызова. Был вопрос.       – Все способны на выбор, – тихо ответила Одри. – Просто иногда самый сложный поступок – это не уничтожить что-то, а позволить этому жить. Даже если «это» – боль внутри тебя.       Он поднялся. Плащ скрыл его плечи, скрыв и ту нечеловескую ауру, что исходила от него.       – Спасибо за... беседу, – сказал он, и его губы тронула странная, печальная улыбка. – Это было... познавательно.       И он вышел, оставив в хижине запах дыма и недосказанности. Одри смотрела на захлопнувшуюся дверь, понимая, что только что говорила с кем-то бездонно древним и опасным, принявшим облик страдающего юноши. Она не знала, кто он был на самом деле. Но она знала, что предложила ему нечто, с чем он, возможно, никогда не сталкивался за всю свою долгую жизнь – не силу, а сострадание. И это было самым сильным и самым рискованным заклинанием, которое она когда-либо произносила.       Одри села у окна и посмотрела на темное небо, взывая к нему.        «Лиодора… – про себя она горько воззвала к покинувшей ее наставнице, – почему к такому ты меня не готовила? Или сама не знала, что такое бывает на свете? В природе?»

⋆｡˚ ☁︎ ˚｡⋆｡˚☽˚｡⋆

      Одри была уверена, что Давид тут же покинул Межгорье, как только вышел от нее. Может быть, так и было, но в любом случае через несколько дней он снова появился на ее пороге с небольшим букетом полевых цветов в одной руке, небольшим мешочком в руке, очень похожим на кошелек, и обворожительной улыбкой на лице.       – Привет, ведьмочка, – весело поприветствовал он ее. В эту встречу он ничем не отличался от обычного человека, повесы и дамского угодника, любимчика судьбы – но человека. – Извини, что тогда не отблагодарил тебя как следует, совершенно вылетело из головы, после того, как ты заставила меня задуматься обо всем с другой стороны… но в должниках я быть не люблю, поэтому вот!       Он резко протягивает к ней руки со своими дарами.       Вот только не учел, что стоило бы спросить хотя бы у местных, как принято благодарить Одри за ее помощь.       Девушка с грустью посмотрела на жестоко сорванные с поля красивые цветы и почти с раздражением на мешочек, из которого донесся приглушенный, но характерный звон монет.        –Такой благодарности… – она сделала небольшой шаг в сторону – его можно было бы расценить как предложение пройти внутрь, но Одри просто хотела отдалиться от этих подношений, – мне не нужны. В качестве твоей платы, я могу взять с тебя обещание поговорить с твоим отцом. Уверена, если вы нормально поговорите, даже не как мужчина с мужчиной, а как отец с сыном, вы сможете договориться о чем-то и понять друг друга.       Давид звонко рассмеялся. Он явно представил, чем такой разговор может кончиться. Даже не начавшись.        – О, нет. Это точно невозможно. По многим причинам. Может все-таки? – мужчина еще раз продемонстрировал травнице, что он для нее принес, будто бы с первого раза она не поняла, что он ей предлагает.       – Тогда просто будь искренним. Хотя бы с самим собой. И помогай людям. Это будет тоже достойная плата. Если твой отец такой страшный человек, – Одри неосознанно сделала паузу, выделяя это слово, – то просто постарайся не стать таким, как он.       Давид немного понурил голову, задумавшись над словами девушки вновь. Как же у нее это получается, простой девчонки, так ловко затрагивать струны его темной души?       – Да… ты права. Я постараюсь. Спасибо тебе.        Новый знакомый чуть поклонился, развернулся на пятках и пошел в сторону выхода с небольшого участка у домика Одри, но уже у самого выхода на нее обернулся, широко улыбаясь.       – И все же я хочу поблагодарить тебя! Сходим поужинать в город?        Одри от такого предложения вздрогнула. Это не первый раз, когда молодой человек, благодарный за ее помощь и, что уж греха таить, плененный ее красотой, приглашает провести время вместе. Она всегда отказывалась, потому что… так надо. Но здесь…        Она поджала губы, борясь с самой собой. Давид терпеливо ждал ответа, не торопил ее, но и не уходил, пока его не получит.       – Может… как-нибудь, – в итоге размыто ответила она, краснея, слово мак в мае.        – Тогда договорились! Зайду за тобой на днях, не уходи в дальние странствия пока!       Давид махнул рукой на прощание и наконец ушел в направлении центра города. Вероятно, он остановился там в гостинице.        Травница облегченно выдохнула. Новый знакомый был ей совершенно не понятен, но очень интересен. Настолько, что она даже поступилась своими принципами. Хоть бы никто ее не увидел с ним из знакомых… Явно поползут слухи, а она их очень не любит. Да и Давид в целом не вписывается в ее ритм размеренный ритм жизни. Пока он рядом, она может забыть о спокойствии, потому что он не знает, что это. Он как вихрь, который был ей не нужен, но все равно затягивал и увлекал.        Остается только надеяться, что это не кончится плохо. Какие там у нее приличные платья завалялись в сундуке..?

⊹ ࣪ ˖⊹ ࣪ ˖⊹ ࣪ ˖

      На следующее утро Одри проснулась с тяжёлой головой. Воздух в доме, обычно свежий и наполненный ароматами сушёных трав, казался спёртым, с едва уловимым привкусом гари, будто с дальнего поля принесло дымом от пала.       Она принялась за обычные дела, но всё шло наперекосяк. Вода из колодца, которую она всегда хвалила за чистоту, сегодня отдавала металлом. Заваривая утренний чай, она не почувствовала привычного умиротворения – листья будто не хотели отдавать свой вкус.       «Это всё вчерашний гость, – отчитала себя мысленно Одри. – Разрешила тревоге поселиться в душе».       Но тревога была не только в душе. Она была в земле. Выйдя в сад, Одри замерла. Её любимая мята, та, что росла пышным, изумрудным кустом у самого крыльца, поникла.       Листья съёжились, будто от мороза, хотя ночь была тёплой. Она наклонилась, потрогала их – они были шершавыми и ломкими. Такого не бывало. Никакая болезнь, никакой вредитель не действовали так стремительно и так… выборочно.       Она обошла весь огород. Всё остальное было в полном порядке: ромашка цвела, зверобой стоял стойким солдатиком, полынь гордо вытянула свои серебристые ветви. Пострадала только мята – растение нежное, чувствительное, первое реагирующее на дурную энергию.       Знания, переданные Лиодорой, не были магией. Это было глубокое, выстраданное понимание связей.        – Растение – барометр души, Одри, — говорила наставница. – Особенно те, что растут у твоего порога. Они первыми чувствуют, каким ветром повеет в твоём доме.       «Ветром из Преисподней», – с внезапной и пугающей ясностью подумала Одри.       Позже к ней зашла соседка, Карла, за мазью для суставов.       – Слышала, у тебя вчера гость был? – не удержалась она от вопроса, пока Одри перебирала склянки. – Муж говорил, видел такого… статного. Лицом бледным, а взгляд, говорит, будто раскалённый уголь. Не из наших краёв?       «Раскалённый уголь». Точнее не скажешь.       – Просто странник, – уклончиво ответила Одри, протягивая мазь. – Шёл мимо, попросил воды.       – Странник, – недоверчиво протянула Карла. – Уж больно странный странник. С тех пор как он тут появился, скотина у нас в хлеву беспокоится, мычим не мычим. Словно волк прошёл по следу.       После её ухода Одри вышла на крыльцо и долго смотрела на лесную тропу, что вела прочь от её дома. Она не была ведьмой. Она не знала заклинаний. Но она знала язык земли, растений и животных. И все они, от поникшей мяты до встревоженной коровы, кричали об одном и том же.       Её посетила не простая человеческая боль. Её посетила сама Тень. И эта Тень, каким-то непостижимым образом, искала у неё совета.       Мысли её прервал резкий, тревожный крик сойки из чащи. Птица не умолкала, предупреждая об опасности. Одри медленно повернулась и вошла в дом, крепко притворив за собой дверь. Впервые за многие годы её тихая обитель не чувствовалась безопасным убежищем. Она чувствовалась передовой.

✮ ⋆ ˚｡𖦹 ⋆｡°✩

      Тишина в Межгорье стала иной. Она не была больше мирной, полной лишь стрекотом кузнечиков и шепотом листвы. Теперь в неё вплеталось напряжение, словно тетива лука, натянутая перед выстрелом.       Одри заметила это первой. Её мята так и не оправилась. Она стояла у крыльца сероватым, безжизненным букетом – немым укором и предупреждением. Но тревожные звоночки посыпались со всех сторон. Старая кобыла мельника, обычно флегматичная, вдруг понесла, едва не раздавив телегу о забор. А на рассвете Одри нашла у своего огорода мёртвого дрозда – без единой раны, будто жизнь просто испарилась из него. Люди, приходившие к ней за помощью, были на взводе. Агнес, повитуха, жаловалась, что новорождённый у кузнеца не плачет, а лишь тихо поскуливает, словно боится расплакаться в полную силу. А старый солдат Эберхард, что жил с болью в искалеченной ноге, пришёл не за мазью.       – Дай мне чего-нибудь, чтоб разом отсечь, – прорычал он, его глаза были сухи и горячи, как раскалённые угли. – Устал. Не могу больше.              Одри смотрела на него, и холодок пробежал по спине. Она знала этого человека годами. Его боль была его крестом, но он нёс его с горькой покорностью. Сейчас же в нём была ярость, готовая обратиться внутрь. Это было не его чувство. Оно было чужим, наведённым, как болезнь.       – Сядь, Эберхард, — мягко сказала она. – Расскажи.       Но он лишь мотал головой, сжимая и разжимая кулаки.       – Слова… Слова твои, Одри, как парное молоко. Пока тёплые – помогают. Остыли – и пользы нет. Мне нужно не молоко. Мне нужно железо. Или яд.       Она уговорила его взять настой валерианы с мёдом, но знала – это капля в море.       Уходя, он бросил:       – А тот странник… новый… он сказал, что есть иной путь. Сказал, что есть сила, что может разом всё отсечь.       Сердце Одри упало. Тот странник.       Давид, назвавшийся картографом, нашёл своё пристанище в полуразвалившемся домике на отшибе, у старого Альбрехта. Он платил медяками, что не тускнели, и целыми днями будто бы бродил по окрестностям, делая заметки в кожаном переплёте.       На деле он водил пальцем по карте человеческих душ Межгорья и ставил на них метки. Эберхард-солдат был одной из них. Вдовица Грета, тоскующая по утонувшему сыну – другой. Молодой парень Каспар, влюблённый безответно – третьей.       Он подходил к ним будто случайно. Спрашивал дорогу. Заводил разговор. И впрыскивал в их раны крошечную каплю своего отчаяния, своего вечного огня.       – Сила не в том, чтобы терпеть, – говорил он Эберхарду, глядя куда-то сквозь него. – А в том, чтобы сжечь свою боль дотла. Даже если сгоришь сам.       – Любовь – это не дар, а пытка, – шептал он Каспару у колодца. – Лучше вырвать её с корнем, пока он не пророс в самое нутро.       Он не колдовал. Он лишь поливал их внутренний сорняк, и тот начинал буйно расти, заглушая тихие, разумные голоса. Ему было любопытно: когда терпение этих людей лопнет, куда они пойдут? К нему, предлагающему яростное саморазрушение? Или к ней, с её «тёплым молоком» слов?       Однажды вечером он увидел саму Одри. Она шла по улице, неся корзину с травами, и её взгляд скользнул по нему. В её глазах не было страха. Была… печаль. И понимание. Она знала. Она видела последствия его игры, ещё не зная её правил.       Это взбесило его сильнее, чем любая попытка изгнания.       Одри не стала никого изгонять – она бы и не смогла, даже если бы захотела, ведь она не ведьма. Она пошла искать ответы туда, где всегда их находила – к земле.       Травница ушла в глубь леса, к болотцу, где росла осока особого рода, чуткая к любой скверне. И увидела, что осока эта не просто поникла – её стебли закрутились в тугые, неестественные узлы, словно от смертельной судороги.       На опушке она нашла «ведьмино кольцо» из поганок. Но оно было не просто кругом. Грибы росли по спирали, закручиваясь внутрь, в никуда, будто повторяя форму воронки, уходящей в землю.       Природа не лгала. Она кричала о вторжении. О силе, которая не просто убивала, а извращала самую суть жизни, её естественный порядок.       Вернувшись, она узнала от соседки, что у мельника в пруду массово сдохла рыба. А на небе, совершенно ясном, вдруг появилась одна-единственная туча, маленькая и густая, клубившаяся сама в себе, словно клубок чёрной шерсти.       Одри поняла: это не просто «тень». Это рана в самой реальности вокруг Межгорья. И визит Давида был лишь первым симптомом.       Вечером, зажигая свечу, она увидела его силуэт за своим окном. Он не стучал, не пытался войти. Он просто стоял и смотрел. На её дом. На её мир. На неё.       И в тот миг она осознала страшную правду. Он не уйдёт. Он будет стоять там, по ту сторону стекла, испытывая её мир на прочность, пока либо он, либо она не сломаются. Она подошла к окну и встретилась с ним взглядом. Тьма снаружи и свет внутри. Молчание между ними было громче любого слова. Битва за души Межгорья началась, и её первым полем боя стала её собственная, некогда тихая, жизнь.       Тишину дома нарушает уверенный стук в дверь – Одри знает, что это он.        – Входите, – говорит Одри, не открывая. Её голос спокоен, но рука сжимает рукоять тяжёлого ножа для рубки корений.       Дверь открывается, и на пороге – Давид. Он не пытается казаться измождённым. Его осанка прямая, взгляд тяжёлый и оценивающий. От него пахнет холодным ветром и пеплом.       – Мы так и не выбрались с тобой на ужин, поболтать, – улыбается он как ни в чем ни бывало, но Одри понимает, это не улыбка, это – оскал хищника, чувствующего превосходство от того, что загнал свою жертву в угол.       – Я была занята, – стараясь казаться спокойной отвечает она.        Это правда. У нее действительно было, чем заняться последние дни – разбиралась с последствиями чьих-то пакостей и пыталась обосновать, почему пакостник – именно Давид.        – Настолько, что даже не можете уделить мне полчаса своего драгоценного времени?       Одри кивает.       – Это бы заняло больше получаса. Мне еще нужно собраться, выбрать платье, достаточно приличное, чтобы выйти в свет, дойти до центра города, а после еще вернуться домой. За это время я могу принять несколько людей и приготовить два отвара.        Наконец, Давид перестает любезничать и начинает показывать свою истинную сущность. Мягкие черты лица, располагающие к себе, грубеют. У него не вырастают рога, не появляется хвост, кожа не покрывается красной чешуей, но аура, которую он перестает сдерживать, говорит сама за себя. Одри убеждается, что пару недель назад к ней пришел гость не из их мира.       – Я пришёл за своим долгом, – заявляет он без предисловий.       – Я не давала тебе яда.       – Ты дала мне совет. Бесполезный. Теперь я пришёл за ответом. Почему ты продолжаешь это?       – Что именно? – Одри не отводит взгляда.       – Эту игру. В травницу и добрую советчицу. Я видел этого солдата, Эберхарда. Его боль неизлечима. Его существование – это агония. Твои припарки и утешения – это капля воды в раскалённую печь. Единственная милость, которую ты можешь ему предложить, – это конец. Быстрый и чистый. Но ты отказываешься. Почему? Из-за своего страха перед грехом? Из-за любви к своим принципам, которые стоят дороже, чем его мучения?       Это прямая атака на самое ядро её философии. Давид не просто наблюдает – он обвиняет её в жестокости, прикрытой добротой.       – Я не играю. Я напоминаю. Напоминаю людям, что даже в агонии они – люди, а не звери, ищущие лишь способ заглушить боль. Ты предлагаешь ему стать палачом самого себя и назвать это силой. Я предлагаю ему остаться собой до конца. И в этом – вся разница.       – Вот как, – протягивает Давид, чуть прищурив светлые голубые глаза, так не подходящие ему в этот момент. – Спасибо за объяснение. Но представление только началось.        Одри моргнула всего раз – и комната опустела. Давид исчез. Он перестал скрывать перед ней свою истинную сущность. Кое-чем он ей все же заплатил за ее совет – искренностью. Но к чему теперь готовиться ей за то, что приняла у себя в доме нечеловека? Как защитить тех, кому столько лет помогала она, и кто столько помогал ей? Межгорье теперь между двух огней, и одному богу известно, чем закончится это противостояние.        Слова Давида не прошли даром. На следующее утро к Одри приползает, почти не держась на ногах, Эберхард. Его глаза пусты.       – Дай, – хрипит он. – Дай то, о чём говорил тот. Или я найду другой способ. На ремне. На своём же клинке.       Одри понимает, что слова Давида отравили старика хуже любой болезни. Старые травы и уговоры не помогут.       Она не читает ему проповедь. Вместо этого она совершает неожиданный поступок. Она молча выходит из дома и ведёт его – слабого, сломленного – в свой сад. Она подводит его к той самой поникшей мяте.       – Видишь? – говорит она тихо. – Он побывал и здесь. Его прикосновение губит всё, что нежно и живёт тихой жизнью. Твоя боль сейчас – это он. Это не твоё решение. Ты хочешь позволить ему быть твоим палачом?       Эберхард смотрит на мёртвое растение, и в его глазах что-то шевелится – не надежда, а понимание. Он видит материальное доказательство чужеродного зла. Одри борется не с его болью, а с её источником – с влиянием Давида. Она даёт Эберхарду не зелье, а врага, на которого можно направить свою ярость и отчаяние.       Почувствовав, что Эберхард, уже готовый совершить непоправимое, в последний момент сорвался с крючка, Давид приходит в ярость. Веселая игра перестает его забавлять. Возможно, он зря недооценил Одри, возможно, она и правда ведьма, а травами лишь прикрывается. 

☪︎ ִ ࣪𖤐 𐦍 ☾𖤓

      После исчезновения Давида напряжение в воздухе стало осязаемым. Одри чувствовала его, как тонкое, ядовитое облако, которое оседало на душах людей. Ее пациенты стали хуже. Настои, которые всегда приносили успокоение, теперь действовали медленнее, будто им приходилось пробиваться через толщу чуждого, тёмного влияния.       Однажды ночью проснулась от громкого крика. Это был крик ужаса, а не боли. Выбежав на улицу, она увидела толпу, собравшуюся возле дома сапожника Ганса. Его маленький сын, двухлетний Питер, стоял посреди двора, а вокруг него по кругу лежал мертвый скот – три курицы и коза, задушенные собственным ужасом.       Ганс, бледный, как мел, схватил сына на руки и закричал:        – Он – его смерть! Он смотрел на них, и они умерли!       Одри подошла ближе. Следов насилия не было, только абсолютный, животный ужас. Она знала, что это дело рук Давида. Он не убивал, он высвобождал абсолютный страх из самых глубин их невинных душ. Это был его новый урок, направленный прямо в сердце Одри: «Твоё сострадание бесполезно против истинного ужаса».       Одри встала между перепуганными соседями и сапожником.        – Нет, Ганс. Не ребенок. Это не его вина. Это... зло, которое пришло извне. Оно питается нашим страхом.        – А вы! – вдруг крикнула повитуха Агнес, та самая, что жаловалась на тихого младенца. – Почему ваши травы не помогают? Почему вы не можете изгнать его? Знахарка! Вы не лечите, вы только говорите, а с тех пор, как вы появились, в городе стало только хуже!        – Да, – подхватил кто-то из толпы. – Она говорила, что мой ячмень на глазу – это «тоска по молодости», а не болезнь!       Слова Давида о «тёплом молоке» теперь звучали из уст горожан. Люди, привыкшие к простым, материальным решениям, не доверяли её проникновению в суть. Они хотели изгнания, а не проповеди.       Одри поняла, что у нее нет времени. Нужно было понять, чего на самом деле хочет Давид, и ударить по этой цели.       Она отправилась к нему сама. Ночью. Дом, который снимал Давид, на окраине города, был окутан мглой. Оттуда не доносилось ни звука, но воздух вокруг вибрировал от сдерживаемой силы.       Она вошла без стука. Давид сидел в кресле у потухшего очага. Он не выглядел как человек. Его глаза мерцали холодным, старым светом, а на лице лежала печать усталости, которая длилась не годами, а тысячелетиями.       – Я ждал, что ты придёшь, ведьмочка, – сказал он, и слово «ведьмочка» прозвучало как обращение к ребенку.        – Прекрати, Давид, – голос Одри был тих, но тверд. – Этот мальчик, сын Ганса, он ни в чем не виноват. Ты ищешь мести отцу, но ломаешь чужие игрушки. Какая в этом логика?       Давид рассмеялся – сухой, шуршащий звук, похожий на шелест сухой листвы в Аду.        – Логика? Мой Отец уничтожил Лоркана не за предательство наших устоев, Одри. Он убил его за то, что Лоркан... выбрал этот мир. Выбрал почувствовать то, что ты называешь состраданием. Он ушел. Ушел, чтобы жить среди вас, а Отец сжег его душу. Я? Я не могу выбрать. И потому я хожу по вашим знахаркам, по вашим колдуньям. Я прошу у них яд или силу. Я прошу их дать мне нечто, что поможет мне стать сильнее Отца. Но все они лгали, давали мне приворотное зелье или отвар от лихорадки. А ты?       Давид поднялся. Роста он был устрашающего.        – Ты единственная, кто не дал мне ни силы, ни яда. Ты дала мне выбор. Ты дала мне возможность остаться сыном, а не стать палачом. Мой Отец – существо чистой Воли. Он не понимает сострадания. Он убил брата, чтобы доказать мне, что жалость – это слабость. Я думал, я найду ведьму, которая даст мне такую силу, чтобы я мог убить Отца и крикнуть: «Твоя ненависть была сильнее!».       Он подошел к ней вплотную. Глаза Одри блестели от слез, но она не отступила.        – Ты ходишь, как нищий, по земле, ищешь совета, которого на самом деле не хочешь. Ты не хочешь убивать своего отца. Ты хочешь, чтобы он признал твою правоту. И ты хочешь, чтобы Лоркан был жив.       Это был удар в самое сердце его демонической, но по-прежнему раненной сущности. Давид не был способен заплакать, но в его облике что-то сломалось. Его поза, его аура – все рухнуло, оставив его просто измученным.       – Ты права. Ты права, Одри, – прошептал он. – Ты единственная, кто поняла. Ты единственная, кто видела сына, а не демона. И ты единственная, кто дала мне то, что могло исцелить меня.       Он сделал шаг назад. Впервые он не усмехался. Впервые он выглядел не просто молодым человеком, а действительно древней, измученной душой.        – Твоя сила... она не в травах. Она в правде.       Он принял её правоту. Давид, демон из Ада, спустившийся на землю в поисках мести и силы, принял простую истину юной травницы. Он принял, что месть – это петля, и единственный способ выжить – это жить по-другому.       – Но теперь уже слишком поздно, – прозвучал его голос. – Я не знал... я не знал, что эта игра так быстро сломает твой мир.       Истина пришла слишком поздно. Пока Давид предавался своей изощренной игре, разжигая угли отчаяния в сердцах жителей Межгорья, по округе пополз слух о начале гонений на ведьм. Соседние деревни уже горели, и фанатичный страх полз по дорогам, как чума.       Межгорье, всегда процветающее благодаря Одри, теперь оказалось под ударом. Жители, уже развращенные Давидом и разочарованные тем, что "волшебство" Одри не может остановить «Тень», искали виноватого.       – Мы процветали, потому что она колдовала! – кричали одни.       – В городе чума! Мертвая скотина! Немой ребенок! Это знак, что она водится с темными силами! – вторили другие.       Давид видел это. Он стоял на перекрестке, где еще недавно счастливо болтал с Одри, и ощущал, как его собственная, ранее сдерживаемая, сила вплетается в этот страх, усиливая его стократно. Он создал идеальные условия для трагедии, пытаясь доказать Одри, что её способ не работает. Теперь он мог только наблюдать, как его собственное злое семя приносит ядовитые плоды.       Он мог бы уйти. Он мог бы забрать Одри. Но он знал, что если он, Демон, открыто вмешается, то подтвердит все самые страшные подозрения людей и обречет ее навсегда. Его бессмертная душа, наконец обретшая исцеление, была парализована запоздалым осознанием и виной.       Предательство семьи, с которой Одри прибыла в Межгорье, стало последним гвоздем в ее гробу. Подстрекаемая приезжими фанатиками и собственным нарастающим страхом, толпа, еще вчера клявшаяся ей в вечной благодарности, схватила травницу прямо по дороге к ее дому, когда она уже поговорив с Давидом.       Суд был скорым и жестоким. Председательствовал глава гильдии плотников, человек набожный и не имевший и тени сомнения. Доказательствами служили мертвый скот, немые дети и, самое главное, – ее странность. Она говорила с травами, не брала платы, и, самое чудовищное, ее несколько раз видели в беседах с высоким, голубоглазым чужаком – Давидом.       Обвинение звучало так: «Одри, травница, приняла дары Дьявола в обмен на сеяние раздора и ужаса в нашей благочестивой общине. Пусть же огонь очистит наше Межгорье от ее скверны».       Приговор был вынесен под утро: костер должен был быть зажжен на центральной площади в полдень, чтобы каждый житель Межгорья мог стать свидетелем победы над Злом.       События развивались так быстро, что Одри не успевала за ними, она не понимала, что происходит, а защитная реакция психики объясняла это лишь глупой шуткой. Какие ведьмы? Какой суд? Какой костер? Она же все решила с Давидом, он покинет деревню, все станет, как прежде! Может, это его прощальная шутка? У всех в аду так плохо с юмором?  Впервые за долгие годы Одри уснула не в своей мягкой постели, а на холодной каменной скамье в темнице, куда ее закинули те, кому она столько раз помогала. Она верила только в лучшее и надеялась проснуться завтра в своем доме – ведь это все просто дурацкий сон, правда?       Давид, который покинул Одри, чувствуя свою вину и беспомощность, не смог уйти далеко. Он остановился на холме, наблюдая, как его собственная «игра» обернулась реальным, смертельным огнем. Утром, когда Одри вывели на площадь и привязали к столбу, его охватила ярость, которая была чище и сильнее всех его тысячелетних обид.       Эта ярость была отчаянием.       Он не мог допустить, чтобы этот единственный свет, который смог увидеть в нем сына, а не монстра, был погашен.       Давид спустился в город. Он не использовал адской силы, не принимал устрашающего облика. Он вышел на площадь как человек, как проситель, в надежде, что Одри смогла научить его хотя бы крупице человечности.       – Остановитесь! – его голос, обычно сухой и холодный, прозвучал над толпой, как гром.       Он встал между толпой и костром.       – Она не ведьма! Я… я тот, кто принес вам ужас! Вы ищете колдовство? Вот оно, – он указал на себя. – Скот, который умер от страха, немота детей – это моя работа! Я пришел на эту землю с единственной целью – доказать ей, что ваше сострадание – это слабость! Я демон, а не она! Она лишь травница, женщина с чистым сердцем, которая никогда не брала платы, кроме вашего слова!       В толпе повисла тяжелая тишина, а затем раздался смех – сухой, нервный смех фанатиков.       – Ты слышишь?! – крикнул один из судей, указывая пальцем на Давида. – Он сам признался! Это её Хозяин!        – Она с ним водилась! – закричала повитуха Агнес. – Мы видели их вместе! Он – Дьявол, а она – его пособница!        – Она лгала нам! – возопил отец Рут. – Лгала, что лечит травами, а на самом деле приводила на нашу землю Ад!       Попытка Давида взять вину на себя только усугубила ситуацию. Для жителей Межгорья это было неопровержимым доказательством: Одри была настолько сильна, что сам Князь Тьмы явился, чтобы защитить свою слугу.       Давид увидел, как его слова, его последняя отчаянная попытка спасти ее по-человечески, обернулись прахом. Он обернулся к Одри. На ее лице не было страха, лишь глубокая, вселенская скорбь. Скорбь по человечеству, которое она так любила и пыталась исцелить. Она молча покачала головой, словно говоря: «Уходи. Ты не спас меня, но спаси себя».       Давид не успел среагировать. Он был слишком сосредоточен на провале своей исповеди.       В этот момент самый младший из фанатиков, мальчик лет пятнадцати, которого Одри лечила от горячки, с диким криком метнул факел.       Сухая солома, наваленная у ног Одри, вспыхнула мгновенно.       – Нет! – крик Давида был не человеческим. Это был рык раненого, древнего божества, которое осознало свою невосполнимую потерю.       Он бросился к костру, его демоническая сила наконец вырвалась наружу, но было уже поздно. Пламя охватило подол ее платья, и дым заслонил его глаза. Он протянул руку, чтобы коснуться ее, чтобы вырвать ее из огня, но остановился, пораженный. В дыму, за языками пламени, он увидел ее последнее выражение: прощение.       В этот момент для Давида рухнул не только мир, но и весь его замысел. Истина, которую он наконец принял – что сострадание и любовь сильнее ненависти, – была мгновенно сожжена. Его брат, Лоркан, умер не напрасно, а ради возможности исцеления. Но Одри, принесшая это исцеление, была уничтожена.       Ярость, которую он так долго сдерживал и пытался обратить в месть отцу, обрушилась на Межгорье.       – Вы! – проревел он, и сам воздух вокруг него стал тяжелым, как расплавленный свинец. – Вы сожгли единственное, что было у вас чистого! Вы сожгли Истину! Я обещал вам Ад? Вы получите его!       Он поднял руки. Из-под земли, из камней и дерева вырвалось его первородное, огненное естество. Не костер, а столп пламени, гораздо более яркий и горячий, чем любое дерево. Деревянные дома Межгорья загорелись разом, как сухой хворост, который жег Одри. Крики ужаса на площади заглушил рев огня. Давид, стоявший посреди плавящейся площади, больше не был человеком. Он был карающей сущностью, мстящим сыном, который потерял своего спасителя.       Он жег, не останавливаясь, пока последний дом не обратился в пепел, пока не осталось ни одной души, способной кричать или бежать.       Когда рассвет Межгорья превратился в закат и пламя стихло, на месте процветающей деревни осталась лишь дымящаяся, безжизненная пустошь.

⋆｡‧₊°♱༺𓆩❦︎𓆪༻♱༉‧₊˚.

      Ярость Давида, с которой он обрушил Ад на Межгорье, не утихла, когда он вернулся в преисподнюю. Вместо того чтобы предстать перед своим Отцом, он начал сеять хаос. Уничтоженные инкубы, разрушенные сектора Периферии, сожженные контракты – его буйство длилось, пока сама энергия мести не истощила его. Обессиленного, его схватили легионы и, по личному приказу Сатаны, он был заключен в темницу, где время текло как вязкая смола.       Больше трехсот лет Давид провел в оковах, не способный ни на что, кроме размышлений. Не о ненависти, но об огне, поглотившем единственный смысл его существования. Когда его наконец вывели из заточения, он был не сломлен, но пуст.       Наказание было необычным: верхушка решила, что лучшая плата за три века разрушений – это служение. Давида отправили на землю, в город, где мир смертных соприкасался с царствами Высших Сил. Его новой обителью стало Детективное Агентство «Астрея» – посредническая, полулегальная организация, занимающаяся расследованием «необычных происшествий», в которых могли быть замешаны как ангелы, так и демоны. В «Астрее» он получил роль адвоката. Когда-то, на заре времен, он изучал это ремесло в качестве забавного хобби, обнаружив в себе талант к хладнокровной логике и манипуляциям законом. Теперь он использовал этот навык, чтобы защищать интересы Ада, а иногда и Небес, перед лицом земного правосудия.       Проблема «Астреи» заключалась в том, что все его сотрудники, будучи высшими существами, абсолютно не понимали людей. Им не хватало эмпатии, понимания мотивов и эмоциональной логики смертных, с которыми им приходилось постоянно работать. Микаэль принял решение нанять человека-психолога.       У Агентства была странная слава, но вакансия, которую они предлагали, была единственным шансом на выживание для того, кто в этом нуждался.  В пасмурный день на пороге особняка «Астреи» появилась она.       Время все же немного подлечило его раны. А жизнь на земле в новое время оказалась весьма занимательной. Давид жил жизнь обычного человека, когда не находился в особняке, и эта жизнь ему нравилась. Никаких серьезных обязательств и ответственности, лишь приятная простая суета. Путешествия, алкоголь, девушки с периодическими перерывами на странноватых клиентов, над которыми тоже можно было посмеяться – не жизнь, а сказка.        Наконец, Микаэль попросил его зайти в кабинет. Видимо, договорились с новым психологом, не убежал, сверкая пятками из странной конторы.       – Ну и где моя самая лучшая напарница? – врывается он в кабинет ища глазами новое лицо.       И находит.        Вот только не новое.       А до боли знакомое.       То, которое до сих пор ему иногда снится, то, которое он никогда не сможет забыть.        Она выглядела старше, чем в последнюю секунду его памяти, но глаза – те же: невероятно чистые, зеленые, с отпечатком глубокого знания и усталости. Это была не та юная травница из Межгорья, а измотанная женщина, ищущая убежища. Лишенная лицензии после скандала в престижной клинике, она искала место, где никто не будет задавать лишних вопросов.       Она вошла, и мир Давида, который он три века держал под контролем с помощью безразличия, рухнул.       Давид стоял в дверном проеме кабинета Микаэля, наблюдая, как она пожимает его руку. Ее голос, ее манеры, даже легкий запах дождевой воды на ее пальто – все это сжигало его душу чище, чем пламя на костре.       – Давид, знакомься, это Одри, – спокойно представил ее Микаэль.       Даже имя то же.       – Никогда еще знакомство не было столь приятным, – чистейшая правда.        В ее глазах не было узнавания – только профессиональный интерес и легкая тревога. В отличие от Давида, она была человеком, и триста лет для нее были не забвением, а перерождением.       В тот момент в нем проснулось древнее, первобытное чувство, которое было сильнее Ада, сильнее наказания и сильнее мести – защита.       Он не спас ее тогда, и расплатой стало разрушение всего, что он знал. Теперь, когда она вернулась, он не позволит ей даже чихнуть без его ведома.       Давид, демон, отбывающий наказание в качестве адвоката, впервые после Межгорья нашел новую цель. Он поклялся своим проклятием: оберегать Одри, как зеницу ока, даже если это будет означать сражение со всем Адом, Небесами и его собственным прошлым.