АкиРуи и полёт фантазии

— Ну, чего ты встал, Шинономе, сейчас начнется! — Выводит из неглубокого ступора толчок локтем Шираиши в бок. Акито завис всего на минуту, но нежелающие ждать друзья, естественно, будут постоянно подталкивать — кто в бок, кто в спину, — чтобы непременно успеть усесться с грудой снэков на самые первые ряды Вондерстейджа. Шинономе аккуратно сложил программу выступления и, зажав её в ладони, сдвинулся с места, вежливо расталкивая других зрителей, которые так же, как и он, почему-то зависали на месте. Но у него была причина. Он перепроверил программу если не пять, то три раза точно. Он хотел успеть, но не к началу. Сегодня коллектив Wonderland×Showtime выступал с очередным громким, визжащим, пахнущим попкорном и сахаром шоу на излюбленной и уже до боли знакомой сцене. Сегодня она была украшена игрушками ядерного цвета, раскиданными хаотично по дощатому полу, серпантином, растяжкой из разнообразных фигурок, а картину завершала огромная ширма с бумажными деревьями, доходящими практически до потолка. Из-за них выглядывали волки, медвежата и прочие звери, что давало хоть небольшое понимание сюжета нынешнего шоу. За прошедшие десять лет труппа, известная своим гармоничным сочетанием прекрасного вокала и не менее хорошей актерской игры, набрала нехилую популярность. Когда-то пустеющий зал был забит до такой степени, что многим приходилось стоять по краям. Шоу, естественно, проходили на улице, а за сценой была пристроена гримерка, которая стала необходима по ходу набора популярности. Раньше все выступающие спокойно переодевались и гримировались либо у себя дома, либо в общежитии, которое тоже появилось не так давно, и тащили всю бутафорию и реквизит вместе со звуковым оборудованием самостоятельно — ведь тогда это могло помещаться в руки двух парней и вполне сильных девчонок. Ныне шоу стали крупнее, сюжеты и сцены требовали большого и качественного реквизита, а смены ролей были настолько заметными и яркими, что просто скинуть шмотки, спрятавшись за сценой, по-быстрому переодеться в новые, одновременно прося кого-либо прикрыть кофтой, было невозможно. И вот сейчас, за поворотом других зданий, можно было увидеть кастомизированный грузовик, где кричащим цветом и мультяшными буквами было написано крупно известное название труппы. Ацузава слишком отчаянно что-то лепетала тоненьким голоском, и понятно, почему. Шираиши пыталась вымолить у неё деньги на покупку шляп в стиле прошлого выступления двумя месяцами ранее, от которого Ан ещё неделю в детском восторге прыгала и цитировала различные фразы, копируя жесты и фирменные рычащие крики Тенмы. — Ан, пожалуйста, мы не можем, у нас сейчас не так много денег... — пищала Кохане, уже не на шутку испуганная маньячными глазами своей темноволосой подруги, которая превращалась в бешеное чудовище, стоило ей увидеть хоть какой-то мерч по Вондерам. Акито неприязненно покосился на них и направился уже к их местам, сделав вывод, что Шираиши хотела не столько занять места, чтобы кто-то на них не сел по наглости, сколько вертеться вокруг стендов и прилавков с мерчом и дисками с записями выступлений. А немного погодя Кохане, измученно хватаясь за голову и направляясь к Акито, лепетала что-то вроде "храни Боже Тойю". И не просто так — Аояги перехватил инициативу тратить деньги на себя и всё-таки купил обе шляпы, которые так хотела Ан. Шинономе мельком задумался, как даже такому спокойному, как удаву, Аояги удаётся терпеть уже не одного, а двоих Тсукас, ведь Шираиши, и без того от природы бешеная, копировала такого же бешеного, но ещё и с артистическими способностями Тенму. У себя дома — натуральный Тсукаса, а на репетициях — женская копия, и если у первого так вести себя было само собой разумеется, то Ан хотелось побыстрее приложить гитарой. Но, если не преувеличивать, она так хотя бы была счастливой. И это радовало. Аояги, снисходительно улыбаясь и сумев отодрать от своей шеи липнущее, рассыпающееся в благодарностях чудовище, которое сжимало в тонких пальцах шляпы, элегантно присел на сидение рядом с Акито, вытянув длинные ноги вперёд. А Акито ещё раз развернул программу и, всматриваясь в текст, нервно затряс коленом. "Вступительное приветствие. Акт 1: Сцена 1: Рассвет в королевстве. Участники: Кусанаги Нене, прочие. Длительность: от 7 до 10 минут. Сцена 2: Опасная прогулка. Участники: Кусанаги Нене, прочие. Длительность: песня: 3 минуты 23 секунды; сцена: от 5 до 10 минут. Сцена 3: Нападение. Участники: Кусанаги Нене, Отори Эму, прочие. От 5 до 10 минут. Сцена 4: Великодушные кочевники. Участники: Кусанаги Нене, Отори Эму, Тенма Тсукаса, Камиширо Руи, прочие. Длительность: песня: 2 минуты 41 секунда; сцена: от 10 до 15 минут. Сцена 5:..." Дальше было неинтересно. Да и не время. Фонари и прочая подсветка вне сцены потухла в одно мгновение, а вскоре и возня в зале начала стихать. Спустя минуту её же, но теперь уже на сцене, свет ослепил разноцветными вспышками, от которых Акито рефлекторно зажмурил глаза, а вскоре софиты смягчили свою атаку, и на сцене под аккомпанемент звенящей мелодии показались в заранее зарепетированных позах четверо. — Приветствуем всех! — с улыбкой до ушей хором, торжественно произнесли они. — Тенма Тсукаса! — назвавший сам себя в белом костюме с ярко-синими подкладками развёл руками, а после, по-джексоновски крутанув шляпу на голове, встал в свою позу. — Отори Эму! Wonderhoy! — взвизгнуло энергопотребляющее-и-отдающее розовое чудовище в пышном малиновом платье и подпрыгнуло практически на два метра, закинув руки над головой и стукнув по приземлении каблучками. — Кусанаги Нене, — тихонько отчеканила нежная девчушка и не так энергично, как остальные, покрутилась, прижав руки к груди, драматично хлопнув глазами. Это было бы видно только с первых рядов, если бы не огромные экраны над сценой, которые показывали всех четверых крупным планом. Акито с хрустом сжал многострадальную программу. — Камиширо Руи! — развёл руками в белых коротких перчатках в развёрнутый угол, улыбаясь по-кошачьи и выставив одну длиннющую ногу в белой штанине вперёд. После руки опустились, а одна из них снова взмыла, чтобы прикрыть рот, ведь он слабо хихикнул, сощурив свои раскосые медовые глаза и вызвав этим немногозначительным действием визг фанатов. В основном женских. Таким же торжествующим тоном все четверо, разделяя фразы вступительной речи каждому, объявили название песни, и свет снова потух, появившись так же внезапно, как и пропал. Визги и крики зрителей оглушали особенно сильно, ведь Всадники счастья и улыбок объявили излюбленную и родную песню "Showtime Ruler", фирменную, чей текст излучал всю атмосферу труппы как таковой. Этой песне шла не первая пятилетка, и факт того, что Вондеры пели её спустя столькие годы с таким же блеском в глазах, радовал всех без исключения. Фанаты перекрикивали даже певцов, наизусть выучив слова вплоть до интонаций и манеры речи исполнителей. А Акито волновали не песня с её популярностью и не отчаянные попытки проломить башкой потолок сцены Эму. Волновали до дрожи в пальцах длиннющие ноги в каблуках и белых брюках, которые обтягивали острые колени и тощие бедра при каждом особо активном движении. Тонкие запястья с длинными пальцами в перчатках, которые хотелось сорвать зубами, а после зажать обе тонких кисти в одной руке — и да, они помещались. Несмотря на высоченный рост, об утончённости и элегантности кричала каждая часть этого невозможно манящего тела. До скрежета зубов волновали тонкие губы, по-кошачьи изгибающиеся в улыбке, показывая особо выделяющиеся клыки. Медовые глаза, которые можно увидеть в ультравысоком качестве на его экране, но даже резкость кадра не помогала разглядеть зеленоватые искры на дне радужки. Это можно увидеть только при контакте с этим гладким лицом с угловатыми чертами не больше чем в пяти сантиметрах, а зум даже самых дорогих камер, да и правило "по пояс", не имели возможности приблизить настолько. Движения изящные, как у чёртовой диснеевской принцессы, но такие гладкие и надломленные, почти томные. Будто это не шоу радости и смеха, на которые смотрят в основном дети, а тематическое порно. Либо это больное сознание Шинономе. Он уже давно не понимает, в каких местах воображение приделывает какую-то поебень Рахманинова в разные фазы Луны и недоёба. При каждом повороте головы отросшие до плеч фиолетовые волосы с длинной рваной чёлкой развевались в воздухе, так же, как и полы белоснежного фрака, и казалось, вокруг него — какой-то особый вихрь, следующий за длинной фигурой и подчиняющийся всем её приказам. Акито нахмурил брови и закрыл глаза, поджимая губы и вжимаясь в кресло сильнее, когда локально популярная высокая нота Камиширо проникла в уши и оборвалась на провизгивании. Вроде бы неспециальном, потому что Шинономе слышал такое даже у себя, когда переходил на вторую октаву. При вытягивании высоких нот заканчивать их ровно выходит с трудом, что уж тут говорить про моменты, когда ты поёшь в активном движении. Но от этого короткого визга мозг вскипел. Где-то он эти срывающиеся визги уже слышал. Песня подходила к своему логическому завершению, и после протяжных нот приятно надоевшего голоса и многоразового "It's showtime!" звук стал затихать, а выступающие — спокойнее. Они собрались в строй, под восторженные крики кланясь и взмахивая руками фанатам. В край обезумевшая Ан то вскакивала с места, то обратно садилась и безустанно махала обеими шляпами, неистово вопя "молодцы" так, будто она многодетная мать в детсаду на утреннике, и это их последнее выступление, а не одно из последующей сотни. А после церемонии благодарности на такой тёплый приём кумиров они, выстроившись по росту, объявили о предстоящей постановке и врассыпную разбежались, периодически подмахивая ладонями залу, и скоро основное пространство сцены закрыли кроваво-красные кулисы. А спустя пять минут открылись, и на сцене вместо высоких фанерных деревьев и зверушек красовались покои принцессы, а в кровати, под нежную музыку и пение птичек, сладко потягивалась Нене. Постановка началась. Все сидящие-стоящие заткнулись, как по щелчку. А дальше мозг отключился и отказывался хотя бы вникать в сюжет, чтобы облегчить ожидание. Персонажи мелькали на сцене как в быстром сне, а Акито то и дело включал телефон, проверяя время и вспоминая длительность действий одновременно. Аояги несколько раз пытался спросить у него, чего он как на иголках, но ответа более распространенного, чем "неважно", он не получал и в итоге забросил это дело. Вот, Нене, а точнее принцессу, одевают в тёплое платье и повязывают сверху шапку пажи. Всё. — Я скоро вернусь, — подорвался с места Шинономе, под слегка взволнованный взгляд Тойи. — Что-то случилось? Ты куда? — тихо. — Скоро вернусь, говорю же. Он шустро обошёл ряды вдоль и завернул за сцену, прямо к пристройке. Где-то неподалёку мельтешил уже разодетый в кочевника Тенма, расхаживающий из стороны в сторону, видимо, повторяя текст, но это не волновало Шинономе от слова "совсем", а блондинистого нарцисса никаким боком не трогал Шинономе. Ну а что, не впервой видеть рыжее недоразумение за сценой. Он со скрипом распахнул дверь гримёрки и так же резко захлопнул, запирая на замок. Вот он, стоит, уже собираясь стягивать белый фрак и моментально замерев, как только услышал скрип двери. И нет, он не ожидал увидеть там Тсукасу. Тсукаса так двери не открывает. И запирать её ему незачем. Акито сдёргивает сумку с плеча и кидает её на пол. Наполовину стянутый фрак помогли снять — точнее, сорвали и швырнули на ближайшее кресло, — а затем впились зубами в загривок, подавая импульсы по всему телу и заставляя непроизвольно выгнуться в пояснице. — А-аккуратнее, будет вид... — Пасть закрыл, — продолжая расцеловывать и кусать уже выступающий позвонок на шее, отрезал Шинономе. — Но... — Пасть. Закрыл. И спереди, издав тихий всхлип, послушались. Акито развернул его и толкнул в грудь, заставляя впечататься в стену, параллельно снося что-то со стола с мелким реквизитом и косметикой, и притянул к губам, не церемонясь проникая языком в рот и, не оставаясь без ответа, сталкиваясь с чужим, одновременно под испуганный писк расстёгивая пуговицы на жилете и разрывая их же на тончайшей рубашке, что писк и вызвало. — Она... всё равно... под жилетом, — между поцелуями, прямо в чужие губы. Руи мелко задрожал, когда в попытке помочь потянул руки к белым брюкам, в которых уже дёргался полувставший член, получил по холёным ладоням шлепок и сразу же отдернул их, прижав по бокам. Акито сгрёб в сторону барахло на столе и утянул Камиширо к нему, припечатав грудью к столешнице и обшаривая острые лопатки, не отказывая себе прикасаться к ним губами и прикусывать, вызывая под собой сдавленные всхлипы. Под бледную грудь просунул руки и до боли сжал и скрутил соски, заставляя прогнуться в спине с визгом, и с облегчением прикрыл глаза. Наконец-то этот звук ласкает только его уши. В соответствующий момент. Облегчение — лишь смысловое; от реального осознания уже колом стоящий член ещё с этой ебучей песни ныл в штанах, ярче ощущая ширинку джинс. Не переставая мучить сосок одной рукой и ласкать дрожащие плечи, спину и поясницу губами, свободной рукой скользнул к промежности и сжал затвердевающий в белых брюках член, а за этим последовал высокий стон и моментальный толчок в ладонь. — ...Там... — Шинономе почувствовал, как уже более осмысленно трутся задницей о пах, и округлил глаза. Это могло значить только одно. — ...Да ты издеваешься, что ли? — рычит он и моментально расстёгивает тонкую молнию брюк, высвобождая жёсткий, ничем не скрываемый член, который с тихим шлёпком бьётся в плоский низ живота под хриплый вздох, а затем срывает выбеленную ткань до середины бёдер. Растягивает уже обеими руками задницу и видит грёбаный чёрный ограничитель внутри влажной от смазки дырки. Собственный член моляще дёрнулся, желая тоже наконец высвободиться из двух слоёв ткани, в отличие от некоторых. — Сука, а, — и видит, как поворачивается сиреневая голова, видит, как в бездонных раскосых глазах плещется нечто шальное, до боли внизу живота знакомое и блядское. — И давно она там? — выдыхает. — Ну... — Я не разрешал, — он смачно приложил ладонью одну из ягодиц, заставив моментально развернуть голову обратно и всхлипнуть, а дырку заметно сжаться вокруг силиконовой пробки. — Я написал тебе просто подготовиться, а не пихать в себя всякую херню. Уже фантомно видит, как эти губы искривляются в поганой улыбке. Знает, что если не написал, то хотел увидеть что-то такое, отчего яйца подтянутся, точно. В отместку вдавил двумя большими пальцами пробку внутрь, специально направляя вниз, чтобы вызвать особенно громкий стон, переходящий в хныканье. — И ты, блядь, выступал с ней, репетировал, наверняка, — еще один удар, но только по другой ягодице, для симметрии, и снова всхлип и попытка притереться задом к ширинке, которую Акито обрывает, резко вдавив бедрами в столешницу. Он перехватил рукой сочащийся смазкой член и стал резко надрачивать, отчего затряслись бледные коленки, и Руи, чтобы сохранить равновесие и не повалиться с этого несчастного стола, приставил ногу поближе к другой, и тут же заскулил от прекратившегося трения. — Вернул, быстро, иначе такой и пойдешь дальше выступать, — рыкнул Шинономе, пережимая гладкий член у головки. Ногу пришлось отставить, несмотря на крупную дрожь, которая грозила падением. Руку тем временем совсем убрали, но вернули к ограничителю, теребя и двигая ей внутри. — Пожалуйста... — Руи захныкал, скребя по дереву ногтями и извиваясь, как током ушибленный, на пробке и, вдобавок, кончиках больших пальцев, что едва проникали внутрь. Силикона, нетвёрдого и тонкого, было непозволительно мало. Хотелось так, чтобы распирало изнутри, долбило до разноцветных кругов в глазах и сорванного голоса, чтобы после не позволило дырке даже закрыться нормально. Видимо, уловив мысли, Акито обхватил пробку тремя пальцами и вместе с ней проник внутрь, доставая почти до её наконечника. Камиширо сопроводил это визгливым вдохом и последующим судорожным воем, дрожащей рукой рефлекторно потянувшись к своей заднице и бормоча что-то на каком-то фейском языке. — Руку убрал, сука. Подчиняется, но лепетать не перестаёт. — Не могу, пожалуйста... пожалуйстапожалуйстапожалуйста, — горячечным тоном молит, знакомая предоргазменная дрожь охватывает бедра, заставляя сомкнуть их, и Руи хватается за противоположный край стола, как за спасательный круг, едва не валясь на колени. Дёргающийся липкий от смазки член тут же перехватывают свободной рукой, почти больно сжимая у основания. — "Пожалуйста" что? — Не хотелось тянуть, собственный член уже подрагивает, просящий хотя бы расстегнуть джинсы, но и помучить вечно изображающего стеснение Камиширо хотелось не меньше. — Трахни... — насаживается на пальцы глубже, царапая уже ребро столешницы. — прошу... — Тебя, по-моему, и рука с этой хернёй устраивают, — хмыкает Акито, прокручивая пальцы внутри, тем самым вертя и пробку, проезжаясь по простате костяшками несколько раз подряд. Чувствует, как член в пальцах измученно пульсирует. Руи выкручивает и выгибает с истеричным нытьем, снова распускает руки, но вернуть их на стол заставляет многозначительное шипение Шинономе. Предохранители сорвало, как и терпение, безмолвное секретное оружие. Руи приподнимается на трясущихся руках, прогибается в спине, чтобы приблизить лицо как можно сильнее, и поворачивается лицом. В глазах — личный ад Акито. Шальная смесь из блядства и желания, зелёные искринки, которые теперь можно увидеть даже в тусклом освещении настольной лампы в гримёрке, изображали немыслимых чертей, инкубов, можно даже сказать. Хотя они стараются, по легендам, для женщин, блять, а не отчаянно просятся на член. Влажные тонкие губы едва приоткрываются, а из-под приопущенных век по-блядски смотрят. Шинономе аж тряхнул рыжей шевелюрой и поморгал, надеясь, что, открыв глаза, не увидит белые стены психушки, а то, что он видел и делал до этого, не окажется сумасшедшим бредом. — Акито... — прямо в чужой рот, томным шёпотом. Рука, обтянутая перчаткой, уже теперь уверенная, что её не отобьют, тянется назад, к члену, зажатому плотной джинсой, и аккуратно погладила, но всё же была остановлена чужой. Шинономе притягивает её к лицу и тянет перчатку зубами, как и хотел в самом начале, срывает её и отплёвывает на пол. Отбивает руку в сторону, вынимает свою вместе с пробкой из испуганно сжавшейся дырки, швырнув её куда-то в угол, и хватает более-менее чистой фиолетовые волосы на затылке, припечатывая щекой к столу. Дрожащими пальцами наконец высвобождает член из ширинки и едва сдерживает глухой стон, когда оттягивает вниз резинку боксеров. Выуживает из кармана резинку и, за неимением третьей руки — а жалко, сука — открывает зубами, как в заезженной порнухе, и раскатывает по стволу. Дрожащие, покрытые испариной плечи выжидающе поджимаются, когда чувствует приставленную головку к услужливо расслабившемуся входу, и Руи взвизгивает, истерично мычит и хнычет, когда Акито нарочито промахивается и член проезжается по промежности, задевая готовые взорваться яйца. Но он тут же сипло усмехается реакции и без предупреждения вбивается внутрь до самого конца, столкнувшись бедрами. В глазах — те самые желанные бурые круги. Трипово мельтешат, не желая уходить даже после старательного смаргивания. Акито долбит безжалостно, периодически меняя угол и заставляя простонать особенно высоко и надорванно. В скромной гримёрке стало настолько жарко, что кроме спёртого воздуха, наполненного запахом спермы, запахом Акито и немного пудрой, вдыхать было нечего. Но Руи всё равно захлёбывался во вдохах, обрывающихся стонами и вскриками при сильно грубых толчках, распирающих кишку, пытаясь украсть кислорода побольше. Шинономе сдавливал узкие бедра, искренне надеясь, что потом, дома, будет наслаждаться видом синяков. Растягивал ягодицы в разные стороны, чтобы толкнуться поглубже, и иногда наклонялся, чтобы нанести очередной укус или засос на вспотевшей спине, уже красовавшейся красными отметинами по всей площади. Мысленно подгадав время, он с сожалением сделал вывод, что его хватит только на один раз, хотя раздолбать Руи в край хотелось до согласно поджимающихся яиц. Но идея потрахаться в гримёрке как таковая, ну, и немного здравого ума — ему же ещё кочевника играть — отрицательно запаниковали, ругая Шинономе за такие возможные перспективы. Хотя, кажется, это блядское чудовище не ебало ничего, кроме самого Акито. Ни выступление, ни реакция их общих фанатов (а они уже шепчутся в различных пабликах о их возможных отношениях) на какого-то вялого и заёбанного — ха — кочевника, ни последующие пиздюля от остальных Вондеров, которые естественно просекут, что произошло получасом ранее. Кстати, пиздюля ждали и самого Шинономе, только уже от его спиногрызов, а конкретно от до ужаса правильного и святого Тойи. Но он уже знает, что отобьётся фирменным: "я не сомневаюсь, что ты Тенму оприходовал по всем фронтам ещё у вас дома". В отличие от некоторых, эти двое имели возможность встретиться до шоу. Камиширо не волновало это, его конкретно вело. Он извивался, пытаясь насадиться глубже на уже до предела вбитый член, дрожал и закатывал глаза, когда головка толкалась перпендикулярно простате, и, снова явно куда-то улетев среди голосов в своей голове и естественном производстве ЛСД в мозге, бормотал что-то похожее на человеческое "ещё" и "Акито". Смыкал колени, которые уже не на шутку грозили подкоситься и свалить к хуям механика на пол, если бы не руки Акито, что так услужливо сжимали его бедра, не давая ни упасть, ни даже толком сдвинуться с места; тёрся щекой об уже родную столешницу, пачкая её слюной и слезами. Стоны, переходящие в почти вокальный, блядь, визг — да-да, тот самый — срывались с губ один за другим, и их владелец, кажется, уже забыл о своём местонахождении. В принципе, волноваться было не о чем — шумоподавление здесь не как в картонных домиках, а сама гримёрка находится на достаточном расстоянии от сцены. Но сам факт, что он позволяет так себя вести, даже находясь в нескольких десятках метров от тысяч фанатов, работников, друзей и просто зевак, сводил с ума. В последние секунды ошалело закатывает глаза, предупреждая о скорой разрядке особенно звонкими и повторяющимся несколько раз, как мантра, "Акито", и выгибается до хруста в позвоночнике, сжимая ствол внутри до такой степени, что и виновник этих криков шипит и не выдерживает, изливаясь в презерватив и наваливаясь сверху на содрогающегося Руи. А тот дышит загнанно, обмякнув окончательно после волн оргазма и плавясь в и без того жарком пространстве от раскалённого тела Шинономе под футболкой. Руки же, что били и сжимали до синяков, теперь подобрались под грудь и прижали к себе, а нос и губы уткнулись в плечо, нежно, почти ювелирно чмокнув напоследок. А потом Акито отпускает его, вместе с этим выходя из расслабившейся дырки и заботливо натягивая белые брюки, стягивает резинку и, завязав, скидывает в мусорку в нескольких метрах от него. Оставляя Руи стекать на колени и застёгивая собственные джинсы, идёт к тому углу, куда швырнул силиконовую улику, и, вообще не брезгливо (разве что из-за того, что она лежала на полу), обтерев об штанину, сунул в сумку, которая валялась там же ещё с самого начала. Потом потянулся к рулону сухих полотенец на столе, в той куче, которую он сделал сам, когда расчищал пространство, отрывает кусок и кладёт на стол. — Ну, чего расселся-то? — смотрит на привалившегося лбом к ребру столешницы и ухватившегося за него же Камиширо. Тот лишь хрипло рассмеялся, и в груди растеклось приятное чувство. — Привет, — лыбится он. — Месяц не виделись. — Не пущу на гастроли больше, и срать мне на твоих разноцветных дружков, — хмыкает Акито, подходя ближе и помогая подняться на ватные ноги. — Они поймут. А фанаты, да хрен с ними. Освободив место, он дотягивается до приготовленной салфетки и вытирает белесые капли с дощатого пола. В ответ на такое заявление — снова смех, а когда Шинономе поднимается и выкидывает салфетку в ту же мусорку, Руи плетётся на негнущихся ногах к нему и виснет на шее, что-то бормоча. Непонятно, плечом заглушено. Но Акито, знающий этот лепет, уткнулся лбом в голое плечо. — Ладно, может, на некоторые пускать буду, — и получает тихое хихиканье и поцелуй куда-то в висок. Потом в щеку, а потом, слегка отодвинувшись, уже нормальный, обдуманный в губы, без боя языками и сталкивания зубов. Руки сами тянутся на выделяющуюся талию и притягивают ближе. Руи вообще хочется сжать в руках до размера атома, спрятать и унести куда-нибудь. В Гималаи, например. Чтобы никто не нашёл и не отобрал. Ведь это чудовище сейчас улыбалось так ослепительно, а в глазах зелёные искорки переливались обожанием, что хоть эти же самые Гималаи сверни, но сделай так, чтобы оно было в полной безопасности и окружено счастьем. Даже если для этого счастья требуется просто хорошо оттрахать. — Иди давай, в кочевника своего переодевайся, — нехотя отлипая от всё ещё разгорячённого тела и подхватывая сумку. — И кстати, эту херню ты и в моё отсутствие использовал, ведь так? Сначала непонимающе хлопают глазами в ответ, не догоняя, о какой такой херне идёт речь, но потом осеняет, и щёки заливаются стыдливым румянцем поверх перегревного. Прямо невинная Рапунцель, или Белоснежка, бля. — Понял. Напомню ещё тебе про это, но уже дома, — кивает в ответ так довольно, что внутри всё на секунду скручивает. — Дверь не закрываю, а то тут как в сауне, — в последний раз оглянулся он, подметив, что да, реально пиздец устроили. Он шустро обошёл ряды вдоль и, достигнув своего места, плюхнулся и довольно наблюдал за сценой, на которой Нене испуганно визжала от переодетой в оборотня Отори. И уже чувствует прожигающий взгляд сероватых глаз. — Акито, чёрт тебя дери. — Ну почему именно меня дери? — гоготнул он, получив ожидаемый подзатыльник. Тенма нервно переминается с ноги на ногу. Он уже слышит отчётливо и понимает, что Нене визжит на оборотней, и сама оборотень в виде Эму рычит и орет как-то особенно навязчиво и демонстративно, как бы аккуратно намекая, что кочевникам уже пора бы прийти, блять, наконец на помощь, иначе бедная принцесса окочурится в скором времени от нападок монстров. Или они уже сами увлеклись и Эму решила выпустить свою истинную сущность, и Нене орет не по роли. Тогда тем более. Но Руи никак не выходил из гримёрки, даже спустя приличное время после ухода оттуда Шинономе. Хотя выбежал он оттуда достаточно довольным, чтобы подогреть в Тенме желание приложить его по тыкве этим самым двуручным мечом. Он уже честно хотел начать импровизировать, и выбежать на помощь одному, а тот уже сам подключится, вроде как подмога. Да и руки сейчас отсохнут от этих мечей, которые на пол просто так не поставишь сейчас. Но тут, как по заявкам, вываливается это фиолетовое чудо, едва застёгивая меховой полушубок на груди, и подходит торопливо к Тсукасе. — Мать твою! — стараясь кричать тише классического, бьющего любые децибельные рекорды, он заскакал на одном месте, крутя обоими мечами так, что Руи аж отшатнулся. — Ты чего там возился-то?! И тут заткнулся, увидев, как у Руи дрожит одно колено, когда он пытается встать на обе ноги ровно. — Я эти рыжие патлы повыдираю скоро, клянусь. Обалдели оба, блять. Пошли!! Нене там сейчас охрипнет, — взревел он, вручая второй меч.