Хотя бы одну нить

Когда Икар выбежал из студии, все как-то очень быстро свернулось и потонуло в суматохе. Деметра – очень своевременно – объявила рекламную паузу, согнанные для массовки зрители ушли на кофе-брейк и разбрелись по коридору, а некоторые, кажется, сбежали совсем, здраво рассудив, что адекватных съемок сегодня уже не видать, либо всех распустят, либо, наоборот, затянут до ночи. Куда убежал Икар, Брут не знал: его не было ни в коридоре, ни в гримерке, где им немного припудрили лица и пригладили волосы перед эфиром, ни – Брут на всякий случай и туда заглянул – в туалете. Честно говоря, на последнее место из этого списка он ставил особенно – все-таки рыдать и биться в истерике удобнее всего там, где можно сразу и умыться. Но Икара не было нигде, и Бруту стало тревожно. Не то чтобы очень сильно: все-таки Икар – это Икар, и трудно представить, чтобы он оказался способен на какие-нибудь особенные глупости, но что-то все равно грызло… С другой стороны – Икару ведь надели медный браслет. Он должен контролировать его эмоции и не давать слишком отчаиваться… По идее. Золотой браслет Брута вот, кажется, и не стремился что-то сделать с накатывающим беспокойством и учащенным сердцебиением. Хотя не беспокоиться тут мог бы только какой-нибудь совсем уж апатичный овощ. За пять минут – да что там, за одну! – они очутились в самой настоящей заднице. Брут предполагал, что когда-нибудь они доиграются, но не думал, что так скоро и что задница окажется такой всеобъемлющей. Что теперь скажет Лия?.. Это был, наверное, неправильный вопрос, потому что на мгновение в голове возникли картины, которые Брут поспешил от себя отогнать: как Лия собирает чемодан и хлопает дверью, а потом заплаканная, с потекшей тушью появляется у него, Брута, на пороге, и бросается в его объятья, рыдая, а он усаживает ее на диван и наливает ей чаю, и… Брут тряхнул головой и еще быстрее зашагал по коридору. Ничего подобного не будет, разумеется, не будет. Лия любит Икара и не уйдет от него из-за какого-то там понижения статуса, тем более временного. Да если бы они и поссорились, зачем ей после этого бежать к нему? У нее вообще-то родители есть. А Икару вернут статус. Вот только закончится вся эта мутотень с судебным разбирательством – и вернут. Эта история еще и сработает потом на имидж и раскрутку – любая знаменитость должна иметь флер скандальности. А Лия… Лие даже понравится. Женщинам всегда нравится жалеть и спасать. По крайней мере, таким женщинам, как Лия. Главное, чтобы Икар на нервах ничего не натворил: не наговорил ничего в прямом эфире, не сбежал в очередной раз за Купол (сейчас явно не поймут), не забросил текущие проекты…. …Брут не знал даже, почему оборвал вдруг мысль и резко распахнул ближайшую дверь. Может быть, именно потому, что за этой дверью было совершенно тихо. К этому моменту он забрел уже в самые дальние коридоры телецентра, ковровое покрытие под ногами заглушало шаги, он никого не встретил, да и не знал, имел он право ходить здесь и открывать какие-то двери – или помещения тут глубоко служебные и его сейчас прогонят. Но дверь открыть что-то дернуло. А когда открыл – бросился вперед с такой скоростью, с какой в последний раз бегал, когда в лаборатории неуклюжий медный чуть не уронил коробки с реактивами. – Икар!!! Комнату – белую и чистенькую – Брут разглядел уже потом, а сейчас видел только светлый прямоугольник окна, за которым серело затуманенное куполом сумеречное небо. Распахнутого окна. А на подоконнике, раскинув руки, стоял кто-то невысокий и длинноволосый, и на запястье у него блестела медь. А сам он медленно, но неотвратимо клонился вперед – туда, где до земли двадцать шесть этажей. Что это вовсе не Икар, Брут тоже понял не сразу. Не тогда, когда обхватил за ноги и за талию и изо всех сил дернул на себя, не заботясь, не причиняет ли боль, даже не тогда, когда повалился на ковер, а чье-то тело упало сверху, крикнуло и откатилось. Они лежали рядом на полу очень долго – наверное, минуту или две. И только потом Брут повернул голову и посмотрел по-настоящему. А прежде видел только то, чего больше всего боялся. – Фиона? Она вздрогнула и тоже повернула к нему лицо. Растрепанные волосы, красные глаза, на щеках – не поплывшая тушь, нет, но размазавшиеся по всему лицу золотистые блестки, которые когда-то были аккуратными полосами. Еще в эфире были. А теперь… – Вы чего? – спросил Брут. Она не ответила. И тогда Брут встал с пола, подошел к окну, решительно его захлопнул и подпер стулом. На всякий случай. А потом вернулся к ней. Она даже не села – все так же лежала и смотрела в потолок. Потолок – довольно высокий и идеально белый, с новомодным рассеянным светом, у которого не было определенного источника – постепенно проступал, как будто выплывал из темноты. Раньше сознание Брута просто выкидывало окружающую обстановку как лишнее, совершенно сейчас ненужное, а теперь кто-то внутри будто сказал “можно”. Вместе с потолком проступала и прочая действительность, состоящая из стен, белых, но не ослепительно, а приятно-приглушенно, дивана, кажется, раскладного, пары стульев, один из которых он уже пустил в дело, и низенького журнального столика. Ковер, на котором лежала Фиона, был светло-бежевый. Брут сначала просто склонился над ней, потом опустился на колени. – Фиона. Вы меня слышите? – Да. – Хорошо. Попробуйте сесть. Вот, держитесь за мою руку. Рука у Фионы оказалась очень холодная, почти ледяная. А еще маленькая и какая-то хрупкая, как будто эти тонкие пальцы действительно могли то ли треснуть, то ли растаять, как льдинки, если сжать их чересчур сильно. Поэтому тянуть не стал, а обхватил второй рукой ее плечи. Они, кстати, тоже были какие-то холодные. Еще бы – сколько она стояла на ветру? Зато теперь она хотя бы сидела, а не лежала. Она моргнула и уставилась на него. Глаза у нее были не испуганные и широко распахнутые, как во время съемки, когда она смотрела на них с Икаром доверчиво, как будто ждала, что ученые эксперты сейчас решат все проблемы. Нет, теперь этот взгляд не выражал ничего, кроме усталости. Усталости – и равнодушия. – Зачем вы… Брут замолчал и поморщился. Да какая ему разница, зачем? Он сделал, что был должен, что сделал бы на его месте любой приличный человек, а теперь уж не его дело. Теперь передать эту сумасшедшую на руки медикам, и пусть ее там успокаивают. – Зачем вы пытались прыгнуть? – договорил все-таки Брут. И ведь еще и вещи своими именами назвал, будто кто-то за язык дернул. Нет бы – “зачем вы пытались сделать это”?.. Фиона услышала вопрос и явно поняла. И посмотрела на него, как на дурака. – Чтобы умереть. Это она сказала таким тоном, как будто он не понимал очевидного. Она не злилась на него за это непонимание, просто без раздражения напоминала. Забыл, что ли, зачем люди прыгают из окон? Ну вот за этим. – Зачем? Он снова повторил это слово, хотя не то чтобы хотел. Сидеть на полу было странно и немного неудобно – никак не получалось найти позу, в которой можно долго просидеть и не выглядеть при этом нелепо. Это бы беспокоило его, если бы его сейчас вообще беспокоило, как он выглядит. – Чтоб не жить, – пожала плечами Фиона. Точнее, не пожала, а просто дернула одним острым плечом, как будто от какой-то судороги. – Это последствия отключения браслетов, – произнес Брут, стараясь говорить как можно спокойнее. – Вы вовсе не хотите умирать. Просто произошел сбой в системе, это негативно сказалась на ваших эмоциях. Вы пострадавшая сторона, вам помогут, а этого террориста поймают… Все это получилось вроде бы связно, но на Фиону не произвело совершенно никакого впечатления. А Брут осознал вдруг, что так и не отпустил ее руку. Теперь он не ощущал ее, потому что она уже согрелась в его ладони и больше не казалась чем-то инородным. Но когда заметил – все равно отпустил, зачем теперь-то держать? Если она попытается снова подбежать к окну, он успеет ее поймать. Но она не пыталась не то что куда-то бежать, а просто шевелиться. Глаза у нее были как будто стеклянные. Очень тянуло щелкнуть пальцами или хотя бы помахать у нее перед лицом, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. – Вы меня слышите? Вы понимаете, что я говорю? Фиона не ответила. И когда Брут думал, что уже и не ответит, ровным голосом произнесла: – Если я не буду жить, то не надо будет больше ходить на работу. Я больше не пойду. Я ходила, потому что копила на крылья. И потому что я не знала, что бывает… что бывает что-то другое. А теперь я знаю, и раз оно больше не вернется… то я больше не хочу. Бруту захотелось встать и начать бегать по комнате, а еще лучше – кинуть в Фиону каким-нибудь предметом. Или схватить и встряхнуть, чтобы мысли у нее в голове как-нибудь перевернулись и она перестала наконец молоть эту чушь этим равнодушным тоном, как хренов искусственный интеллект, а сказала хоть что-то нормальное! Хоть что-то нормальное! Что ей нужна помощь, что она запуталась, что ей плохо – хоть что-то соответствующее ситуации! Она смотрела на него сейчас, почти не моргая, как какая-то кукла, и даже не осознавала, какое у него внутри разгорается раздражение. И главная причина этого раздражения ведь не в том даже, что она упрямо повторяет одно и то же, а в том, что решать эту проблему опять приходится ему. Почему всегда, всегда ему?! Почему в этот коридор не поперся кто-то другой? Деметра, кто-то из зрителей, тот же Икар? Или этот банковский служащий, забыл имя, который бил витрины? Ну кто-нибудь, ну кто-нибудь из них? Нет? Никак? Только Брут существует, да? Когда появляются проблемы, кажется, да. Он сгреб ее за плечи и развернул к себе – голова у нее безвольно дернулась. В глазах ничего не отразилось. Кажется, в таких ситуациях нужно говорить тихо и спокойно, и он даже попытался, но вышло не особенно убедительно. – Фиона, это не ваши мысли. Они возникли из-за сбоя. Сейчас вы пойдете со мной, я отведу вас в безопасное место, вам помогут. Ну же, вставайте. Что ничего не произойдет, можно было предсказать заранее. Она не сдвинулась с места и, кажется, даже не моргала. И тогда терпение с хрустом сломалось, не обращая внимания на жалкие попытки браслета хоть что-то с этим сделать. Брут схватил Фиону за руки, так что собственным пальцам стало больно, и с силой дернул. Чувство было такое, как если бы внутри она была пустая: с одной стороны – такая легкая, что получилось одним рывком поставить ее на ноги, а с другой – совершенно безвольная, не сопротивляющаяся, но и не помогающая. Она не встала, а скорее повисла на нем, так что оставалось либо волочить, почти нести ее по коридору (учитывая еще то обстоятельство, что Брут толком не знал, куда ее нести, это было бы более чем странно), либо опустить – тогда она упадет там же, где стоит. – Ладно. Он оставит ее здесь на несколько минут. И позовет на помощь. Потому что с него хватит. Он не подписывался в этом разбираться, это вообще не его дело, и если он уже остановил ее, а теперь пойдет предупредит кого надо, то он сделает вполне достаточно для порядочного гражданина. Единственное – он не знал, кого надо предупредить. Но найдет, разберется как-нибудь… Он не стал даже говорить что-нибудь вроде “ждите здесь” или “никуда не уходите” – просто вышел в коридор и зашагал ту в сторону, откуда пришел. Белоснежные штаны на коленях покрылись серыми катышками – ковер, судя по всему, давно не пылесосили. Оставалось надеяться… впрочем, останавливаться мыслями на этом не хотелось. Да и не получалось – они неслись с бешеной скоростью. Медная, которая много лет жила и работала, может быть, и не довольная своим статусом, но смирившаяся с ним, один раз вкусила свободу и… и что? Что дала ей эта свобода такого, что теперь она не может без нее жить? Были же у нее раньше желания и стремления, почему теперь куда-то делись? Чего они не знают о браслетах? И чего они не знают о людях? Брут шел по коридору, и чем дальше он отходил от той комнаты, где нашел Фиону, чем сильнее в спину кусала тревога. Доходило почти до озноба. Это не была мысль, это было физическое ощущение, необъяснимое, но от этого не менее сильное. И уже почти в конце коридора – или в его начале, с какой стороны посмотреть – Брут развернулся и побежал обратно. Бежать по коридору было странно, в этом чувствовалось что-то давно забытое, из школы, из приюта. Ковер под ногами мягко пружинил, но он все равно бежал, как во сне, когда тратишь уйму сил, но едва трогаешься с места. Казалось, что еще чуть-чуть – и он увязнет, как в песке, и никогда не достигнет цели, и никогда не узнает, что там, за этой дверью, за которой в прошлый раз было так нехорошо… На этот раз оказалось не лучше. Фиону он не снял с подоконника, а просто оттащил от окна – она как раз его открывала. К стене он оттолкнул ее с такой силой, что ее голова резко мотнулась – удержать ее она не пыталась. Брут не мог бы сказать, как успел подставить ладонь ей под затылок, чтобы она не ударилась об стену. Подавить желание заорать никак не выходило, но он не знал, что именно в такой ситуации орать. Поэтому просто молча ухватил ее безвольную, как будто чужую или ненастоящую руку и дернул вверх. Медный браслет спокойно мерцал красноватым, и заставить его бешено мигать, а потом и вовсе погаснуть было очень просто – куда проще даже, чем нашарить в недрах кармана телефон и открыть нужную программу. А потом одним резким движением он сдернул браслет с ее запястья. Воздух ртом схватила она, но Брут чувствовал, как будто расправились его собственные легкие. Фиона моргнула. На ее лице одно за другим менялись выражения – она вскинула брови, испуганно распахнула глаза, потом вдруг широко улыбнулась… И в тот момент, когда Брут был уже готов улыбнуться ей в ответ, она закрыла лицо руками и отчаянно зарыдала. Брут стоял напротив нее и ждал – больше делать было как-то нечего. Он заметил вдруг у себя в руке ее браслет и аккуратно положил его на пол. Гаджеты лучше не бросать. Фиону трясло. Когда она отняла ладони от лица, на них тоже остались блестки – блестки теперь были повсюду, на ковре, на ее одежде, у нее в волосах, и Брут был уверен, что если бы тут было зеркало, он увидел бы, что и он тоже… Блестки, кстати, были золотые. Хотя об этом он, кажется, уже думал… – Брут. Кажется, она вспомнила, как его зовут. Он посмотрел ей в глаза – они теперь были похожи не на стеклянные шарики, а на… на что-то такое сверкающее на темном фоне, названия для такого он не знал. А потом Фиона вдруг подалась вперед и уткнулась лицом ему в плечо. Брут отрешенно подумал, что теперь в блестках будет абсолютно все. Наступила тишина. Дыхания Фионы почти не было слышно, но оно чувствовалось – потому что под его рукой едва уловимо поднимались и опускались ее плечи, а еще потому что прядь ее волос щекотала ему щеку. Он не решился убрать эту прядь. И вдруг дверь открылась. – Так вот ты… Лия замерла, не договорив. В ее взгляде отразился вопрос, и этот вопрос требовал незамедлительного ответа. Вместо ответа Брут просто приложил палец к губам. Лия развернулась и вышла, оглушительно хлопнув дверью. Брут поднял глаза и поглядел за окно. Небо вдалеке окрасилось в медно-красный.