Weight of unsent letters

Ли Хакхён посмотрел на ладонь. Белёсые капли медленно расползались по ладони, и от этого простого зрелища внутри всё сжалось привычным, болезненным стыдом. Он не ненавидел своё тело, но ненавидел то, что оно так откровенно напоминало ему, кого он хочет. Теперь же Хакхён стоял под душем дольше, чем требовалось, позволяя холодной воде стекать по плечам и спине, но она уже давно не приносила облегчения, лишь усиливала ощущение, что внутри всё ещё горит. Когда он наконец выключил воду, в ванной повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только его собственным дыханием. Он вытер руки, повесил полотенце и вернулся в спальню, стараясь не смотреть в зеркало, ибо знал, что увидит там человека, который выглядит уставшим даже тогда, когда спит достаточно. Сердце всё ещё колотилось неровно, отдаваясь где-то в висках, и мысли текли медленно, словно кто-то вывернул внутри него густой, тёплый сироп. После таких моментов всегда требовалось время, чтобы снова стать собой — тем Ли Хакхёном, которого знают читатели, которого поздравляют с новыми тиражами, которого просят дать интервью. Но с каждым разом собирать себя получалось всё труднее, потому что оставался осадок, который никак не смывался. Противное ощущение, что он предаёт кого-то, позволяя себе хотеть другого человека. Он сел на край кровати, опустил голову и провёл ладонями по лицу. Чем чаще это происходило, тем глубже становилась трещина между тем, кем он был в те минуты, и тем, кем притворялся потом. Он не мог перестать думать о Ю Джунхёке. Не мог перестать вспоминать, как тот однажды, ещё там, в сорок первой регрессии, прикрыл его собой от удара, который мог разорвать пополам. Как потом молча протянул флягу с водой и отвернулся, будто ничего не произошло. Как в этом мире, уже без сценариев, иногда звонил просто чтобы спросить, не забыл ли Хакхён поесть. Голос был всё тот же — низкий, спокойный, немного усталый, и от него внутри всё переворачивалось. Хакхён знал, что это не взаимно. Знал так точно, как знал, что солнце завтра взойдёт. Ю Джунхёк не смотрел на него так, как смотрел Хакхён на него, и не задерживал взгляд дольше нужного. Не искал поводов остаться подольше, когда просто заглядывал «по пути». Он был вежлив, заботлив, даже нежен по-своему, но в этой заботе не было того, чего так отчаянно хотел Хакхён. И от этого знания становилось ещё хуже, потому что нельзя было обижаться или злиться, только молчать и улыбаться в ответ. Он поднялся и открыл окно, впуская прохладный вечерний воздух. Сеул шумел внизу, как всегда равнодушный и яркий. Где-то там был Ю Джунхёк. Может быть, бежал по набережной. Может быть, сидел дома и читал что-то, подперев подбородок рукой. Хакхён никогда не спрашивал, так как считал, что не имел права. Его новеллу перевели уже на тридцать шесть языков и по ней снимают дораму. Его зовут на крупные фестивали, просят автографы на форзацах, благодарят за то, что он «дал голос тем, кто выжил». Он кивает, говорит спасибо, подписывает, улыбается, но потом возвращается домой и долго стоит в душе, потому что не может избавиться от ощущения, что всё это построено на костях тех, кого он не вытащил, кто остался в пепле, в безымянных могилах, которых никогда не появится в этом мире. Ли Хакхён написал продолжение истории, которая спасла миллионы читателей, но не спасла ни одного реального человека из тех, кто был рядом с ним тогда. И самое страшное — он не понимает, почему ему до сих пор плохо. У него есть всё, о чём он когда-то мечтал в те ночи, когда спал по три часа и пил растворимый кофе. Деньги, которые позволяют не думать о счетах. Квартира в хорошем районе. Имя, которое знают. Но каждый раз, когда он открывает новый документ, курсор мигает на белом экране, и он сидит так час, иногда два, пока не закроет ноутбук и не уйдёт гулять по пустым улицам. Пишет он теперь только короткие ответы в чате, когда Ыню спрашивает, жив ли он вообще. Квартира слишком большая для одного. Вторая комната так и стоит пустой. Он собирался сделать там кабинет, потом тренажёрный зал, потом просто полки для книг, но так и не купил ничего, потому что заполнить её означало бы принять, что он здесь надолго. Что эта жизнь действительно настоящая, но он всё ещё чувствует себя временным гостем в собственной квартире, в собственной славе и в собственном теле. Хакхён почти одержимо поддерживает чистоту. Пылесосит каждый день, протирает пыль, складывает одежду ровными стопками, но подобное не делает пространство родным. Оно продолжает оставаться чужим, как съёмная квартира, в которой забыл свои вещи предыдущий жилец, только здесь предыдущим жильцом был он сам. Иногда Хакхён ловит себя на том, что ждёт звонка. Не конкретно от Джунхёка... хотя именно от него. Любой звонок, любое сообщение, любой повод выйти из дома и почувствовать, что между ними всё ещё есть какая-то связь, но чаще всего телефон молчит, и тогда он сидит у окна, смотрит на огни и думает о том, что, может быть, всё-таки стоило уехать. Куда-нибудь, где никто не знает его имени, и где не нужно притворяться, что всё хорошо. Так или иначе, он не уезжает, ведь здесь хотя бы иногда он видит Джунхёка в кофейне за углом, или слышит его голос, когда они болтают обо всём и ни о чём по телефону, и этих крошечных моментов хватает, чтобы продолжать дышать.

***

Одним апрельским днём, когда Сеул уже пах цветущей вишней, но ветер ещё кусался, Миа написала в их маленький чат и попросила зайти в кафе неподалёку от станции. Хакхён пришёл первым, заказал себе американо и сел у окна, наблюдая, как люди спешат по своим делам. Когда появились Джунхёк и Миа, он сразу почувствовал, что что-то не так, ведь сестра выглядела уставшей, а сам Джунхёк молчал больше обычного. Миа вздохнула и сказала, что их квартиру затопили соседи сверху. Не просто протёк потолок, а полноценный потоп: вся мебель и вещи насквозь промокли. Им с Джунхёком нужно было срочно искать место, где переждать ремонт. Хакхён сначала подумал, что это шутка, но потом увидел, как Миа устало потирает виски, и понял, что всё серьёзно. Он сразу открыл телефон и начал писать всем, кого смог вспомнить. Ответов было мало. Кто-то был в отъезде, кто-то снимал студию, в которую больше одного человека не влезало. Ыню ответила почти мгновенно и сказала, что может взять сестру к себе, но только Миа: у неё и так тесно, взрослый мужчина в её крошечной квартире просто не поместятся. Хакхён замер с телефоном в руках. Он почувствовал, как внутри всё медленно стягивается в узел. Хакхён мог предложить оплатить отель. Мог арендовать квартиру на месяц. Мог придумать что угодно, но вместо этого услышал собственный голос, будто со стороны: — Если хочешь, поживи у меня. Вторая комната всё равно пустует. Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. Джунхёк посмотрел на него спокойно, без удивления, просто кивнул. Перевозили вещи вечером. Хакхён нёс коробки, стараясь не смотреть, как Джунхёк поднимает тяжёлые сумки одной рукой, будто они ничего не весят. В лифте было тесно, пахло стиральным порошком и чем-то ещё, едва уловимым, что всегда ассоциировалось у Хакхёна именно с Джунхёком. Он отвернулся к стене, чтобы не выдать себя дыханием. Когда они расставляли вещи во второй комнате, Хакхён вдруг очень отчётливо представил, как это могло бы выглядеть, если бы всё было иначе. Если бы они выбирали квартиру вместе. Если бы эта комната не пустовала годами, а была заполнена их общими вещами: его книгами, одеждой Джунхёка в шкафу, фотографиями... Он чуть не уронил коробку с одеждой и поставил её на пол осторожнее, чем нужно, а затем выдохнул через силу. Позже на кухне Джунхёк сразу занял плиту, не спрашивая его разрешения. Хакхён сел за стол и стал с интересом смотреть, как тот достаёт мясо, масло, приправы, двигаясь привычно и уверенно. Всё это выглядело так естественно, будто он уже сто раз готовил здесь ужин. Хакхён поймал себя на том, что наблюдает за движениями рук, за тем, как рубашка слегка натягивается на плечах, и поспешил отвести взгляд. — Писал что-нибудь ещё? — спросил Джунхёк, не отрываясь от нарезки овощей. Вопрос был обычным, почти случайным, но Хакхён почувствовал, как внутри всё сжимается. Он давно не открывал новый документ надолго. Иногда начинал, писал пару абзацев и стирал. Слова не шли. Он пожал плечами, пытаясь сделать вид, что ему всё равно. — Пока нет. Джунхёк кивнул, будто это было ожидаемо, и ничего не сказал. Хакхён тут же спросил, что насчёт него самого, и разговор плавно перешёл на будущее. Джунхёк говорил спокойно: оказывается, он рассматривает разные факультеты, и пока склоняется к чему-то связанному с экономикой или управлением, но ещё не решил окончательно. Хакхён слушал и удивлялся, как легко тот рассказывает о таких грандиозных планах. Они говорили достаточно долго, пока мясо не закончилось, а на столе не остались только пустые тарелки и две чашки с остывшим чаем. Когда они закончили убирать, то Хакхён пошёл во вторую комнату, чтобы заправить постель, и только тогда вспомнил, что так и не купил нормальный матрас. Была только старая раскладушка, которую он когда-то привёз на всякий случай, но так и не выбросил. На ней невозможно было спать вдвоём, да и одному было тесно. Он вышел в коридор и сказал, что сам поспит на диване в гостиной, а Джунхёк пусть спит в его кровати. Джунхёк нахмурился, ответил, что хозяин должен спать в своей комнате. Они постояли так минуту, перебрасываясь короткими фразами, пока Хакхён не понял, что дальше спорить бессмысленно, ибо Джунхёк не уступит. Так они и оказались в одной постели. Свет выключили около двух. Хакхён лежал на самом краю, стараясь занимать как можно меньше места, и чувствовал, как матрас слегка прогибается под весом другого тела. Они оба повернулись спиной друг к другу, и расстояние между ними было меньше метра, но для него самого оно казалось непреодолимым. Он слышал ровное дыхание Джунхёка, чувствовал тепло, которое исходило от него даже через одеяло, и думал только об одном: как он переживёт не то что две недели, а хотя бы эту ночь? Хакхён лежал с открытыми глазами и считал собственные удары сердца. Они были такими громкими, что он всерьёз боялся, что Джунхёк их услышит. Каждое движение, каждый шорох простыни отзывался внутри болезненной, почти физической тоской. Он не знал, спит ли Джунхёк, или тоже лежит и смотрит в темноту. Хакхён не двигался, просто лежал и чувствовал, что не понимает, как будет просыпаться в одной квартире с человеком, который даже не подозревает, что занимает всё место в его голове. Но в тот момент, в темноте, он вдруг понял, что всё равно не хочет, чтобы это заканчивалось. Он просто постарался закрыть глаза и попытался дышать ровнее.

***

Утром Хакхён проснулся от запаха кофе и чего-то очень вкусного. Он лежал ещё минуту, прислушиваясь к тихим звукам на кухне, и пытался убедить себя, что всё это нормально, что ничего страшного не происходит, а потом всё-таки встал, надел первую попавшуюся футболку и вышел в коридор. Джунхёк стоял у плиты без рубашки. Вода ещё блестела на плечах и на ключицах, волосы были влажными, и он, не оборачиваясь, переворачивал яичницу. Хакхён замер в дверях. Он видел его голым по пояс сотни раз, на тренировках и после боя, но сейчас всё было по-другому. Сейчас это происходило на его кухне, в его квартире, обычным утром, и от этого простого факта внутри всё переворачивалось медленно и неотвратимо. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, и быстро пожелал доброго утра, почти пробормотал. Потом прошмыгнул в душевую кабину и включил холодную воду. Хакхён стоял под ледяными струями, пока кожу не начало покалывать, и думал только о том, что так он точно когда-нибудь простудится, но лучше уж температура, чем выходить обратно и снова смотреть на это. За завтраком они почти не разговаривали. Джунхёк налил ему кофе, поставил тарелку и сел напротив. Хакхён тихо поблагодарил и постарался смотреть только на свою еду, но всё равно ловил себя на том, что краем глаза следит, как тот откидывает волосы со лба и спокойно дышит. Всё выглядело так буднично и так неправильно одновременно. После завтрака они вместе разобрали оставшиеся коробки. Хакхён заказал кровать с доставкой на вечер, чтобы больше не повторялась вчерашняя ситуация. Вещей у Джунхёка было немного, и когда они всё наконец разложили, Хакхён, почти не думая, предложил сходить по магазинам. Он сказал это в шутку, просто чтобы заполнить тишину, и совсем не ожидал, что Джунхёк согласится. Когда они собрались, покинули квартиру и направились в нужную сторону, то уже через пятнадцать минут вошли в торговый центр через боковой вход, где было меньше людей. Хакхён сразу направился к эскалатору на третий этаж: там находился магазин, в который он иногда заходил, когда нужно было купить что-то действительно стоящее и не тратить полдня на толпу. Здесь всегда было тихо, свет мягкий, а продавцы не набрасывались с предложениями каждые две минуты. Цены были соответствующими, но, честно говоря, ему не особо хотелось возвращаться в прошлое, когда он покупал что-то в секонд-хенде. Джунхёк шёл рядом. Его руки находились в карманах лёгкой куртки, и выглядел он так, будто ему всё равно, куда идти и что покупать. Хакхён чувствовал себя немного глупо. Он никогда раньше не предлагал кому-то «пройтись по магазинам», тем более человеку, который всю жизнь носил однотипные чёрные вещи, потому что они не отвлекали и не пачкались. И всё же Джунхёк согласился, и от этого внутри всё время что-то тихо звенело. Сначала они просто прошлись вдоль рядов. Хакхён брал вешалки почти на автомате, прикладывал к Джунхёку, отходил на шаг и прикидывал что-то в уме. Серые футболки, тёмно-синие, пара хлопковых рубашек и галстуки без узоров. Он старался выбирать то, что будет удобно носить каждый день, но при этом не будет выглядеть так, будто человек только что покинул чужие похороны. Джунхёк стоял спокойно, иногда поднимал бровь, когда Хакхён слишком долго разглядывал одну и ту же вещь, но не возражал. Потом они дошли до полки с кашемировыми свитерами. Хакхён взял один — светло-серый, почти серебристый — и протянул ему. — Попробуй этот. Джунхёк исчез в примерочной, а Хакхён остался стоять снаружи, перебирая пальцами край рукава другой вещи. Когда занавеска отодвинулась, он на секунду забыл как дышать. Свитер сидел идеально, не слишком обтягивал, но подчёркивал плечи и шею, цвет делал кожу чуть теплее, а глаза — темнее. Хакхён проглотил воздух и выдавил: — Тебе очень идёт. Джунхёк только кивнул и посмотрел на себя в зеркало, потом снял свитер и положил в корзину, которую Хакхён даже не заметил когда взял. Дальше всё пошло быстрее. Хакхён нашёл ещё пару рубашек, одну тёмно-зелёную, другую цвета мокрого песка. Потом они наткнулись на стенд с верхней одеждой, и он почти невзначай снял с вешалки длинное бежевое пальто из тонкой шерсти. Пояс, строгий крой, цвет, который не кричащий, но и не скучный. — Как насчёт этого? Джунхёк взял пальто и надел прямо поверх футболки. Оно село так, будто его шили по его меркам. Хакхён отступил на шаг, потом ещё на один, и почувствовал, как внутри всё стягивается в один тугой комок. Он не мог отвести взгляд. Это пальто делало Джунхёка… обычным. Не героем, не регрессором, не человеком, который выжил после апокалипсиса. Просто высоким мужчиной со спокойным взглядом, который стоит посреди магазина и ждёт, пока ему скажут, хорошо это или нет. — Бери, — выдохнул Хакхён. Тот посмотрел на ценник, потом на него, и ничего не сказал. Просто пошёл переодеваться, а потом положил пальто в корзину поверх всего остального. И тут Джунхёк сам взял инициативу. Он прошёл дальше по ряду, остановился у стойки с лёгкими пальто и снял одно — нежно-голубое, с едва заметным клетчатым узором внутри, после чего протянул Хакхёну. — Твоя очередь. Хакхён открыл рот, чтобы отказаться, но Джунхёк уже смотрел на него в ожидании. Он взял пальто, пошёл в примерочную и закрылся, после чего долго стоял перед зеркалом, не решаясь поднять взгляд. Потом всё-таки надел. Ткань была мягкой, цвет неожиданно подходил к его тону кожи, и он выглядел… не как обычно. Не как человек, который прячется за толстовками и широкими свитерами. Он вышел. Джунхёк стоял перед ним, по привычке скрестив руки на груди, и почти сразу одобрительно кивнул. Хакхён хотел сказать, что ему не нужно, что он всё равно почти не выходит, но слова застряли. Он просто кивнул и пошёл переодеваться. Когда он вышел в следующий раз, уже с несколькими вещами в руках, к ним подошла консультант. Улыбнулась профессионально и сказала: — Ваши пальто подходят друг другу по оттенку. Вы случаем не встречаетесь? Хакхён почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно с такой силой, что уши начало жечь. Он открыл рот, закрыл, снова открыл и не нашёл ни одного слова. Посмотрел на Джунхёка. Тот стоял спокойно, даже не моргнул, просто смотрел на девушку, потом на Хакхёна, потом обратно на девушку. И промолчал. Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы Хакхён успел мысленно умереть два раза. Он быстро скрылся за занавеской, прислонился лбом к холодному зеркалу и закрыл глаза. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно даже через стену. Почему Джунхёк ничего не сказал? Это же очевидная глупость. Бежевое и голубое. Они даже не рядом по спектру. Или рядом? Он уже не понимал. Хакхён стоял так минуту, может две, пока жар не начал спадать. Потом вышел, аккуратно повесил пальто обратно (хотя рука сама тянулась взять его), и тихо сказал, что, наверное, возьмёт только свитер и пару футболок. Джунхёк кивнул, ничего не спросил, просто пошёл к кассе, и только когда они всё оплатили, то Хакхён заметил, что то самое голубое пальто всё-таки лежит в пакете. В конце концов Хакхён просто нёс часть пакетов до такси и всю дорогу молчал, глядя в окно и чувствуя, как внутри всё ощутимо дрожит. Когда же день близился к завершению, то он подумал только о том, что было бы неплохо поспать вместе ещё раз. Но из-за осознания этой мысли Хакхён вновь умчался в душ, мысленно ругая себя.

***

Их первая встреча в этом мире была немного неловкой. В тот день Джунхёк зашёл в небольшое кафе, где они договорились встретиться, и нашёл взглядом Хакхёна, который сидел в самом дальнем углу, уткнувшись в ноутбук, в той самой фиолетовой толстовке с капюшоном, натянутым почти до глаз. Сначала Джунхёк даже не узнал его. Тот человек, которого он помнил, из-за нахождения в теле Чон Инхо был выше, шире в плечах, держался с вызовом и говорил так, будто каждое слово могло стать последним. А здесь сидел кто-то худой, почти хрупкий, с острыми ключицами, которые выпирали из-под футболки, и с руками, которые казались слишком тонкими для такого узкого тела. Лицо было бледным до синевы, под глазами лежали тени, которые не исчезали даже при свете дня. Он выглядел моложе своих тридцати с лишним и бесконечно уставшим. Джунхёк остановился в дверях и просто смотрел несколько секунд. Хакхён почувствовал взгляд, поднял голову, и в тот миг их глаза встретились. В них не было ни дерзости, ни насмешки, ни той привычной искры, которая когда-то раздражала и одновременно притягивала. Только тихое, почти животное желание исчезнуть. Он тут же опустил взгляд и натянул капюшон ещё ниже, будто пытался стать меньше, незаметнее, чуть ли не раствориться в кресле. Джунхёк подошёл и поздоровался первым. Хакхён ответил едва слышно, голос был глуше, чем он помнил, будто его тоже вымыли до прозрачности. Они поговорили минут пять, ни о чём конкретном, и вскоре разошлись. Джунхёк потом долго стоял на улице и пытался понять, почему внутри всё так болезненно стянуло. Потом он стал замечать его чаще. На выставках продолжения «Точки зрения всеведущего читателя», где Хакхёна выводили на сцену, и тот стоял, пряча руки в рукава, улыбаясь только уголками губ. На фотографиях в интернете, где он всегда был в той же толстовке и в чёрной маске, даже жарким летом. На редких встречах, куда их обоих звали остальные выжившие, куда Хакхён приходил последним и уходил первым, сидел в углу и почти не говорил, только кивал, когда к нему обращались. Известность накрыла его внезапно. История, которую он писал ещё там, в перерывах между сценариями, вдруг стала мировым бестселлером. Его имя было везде: на афишах, в новостях, в рекомендациях книжных магазинов. Люди узнавали его на улице, просили фото, постоянно брали автографы. Он никогда не отказывал, но каждый раз после этого выглядел так, будто из него выкачали половину крови. Маска стала постоянным аксессуаром. Даже дома он иногда забывал её снять, и Джунхёк ловил себя на том, что хочет подойти и аккуратно стянуть её вниз, просто чтобы увидеть его лицо целиком. Но не делал этого, потому что знал, что Хакхён прячется не от него, а от всего мира сразу. Он стал замечать детали, которые раньше пропускал. Как кожа на его костяшках пальцев трескается от сухости, потому что он не наносит крем. Как он иногда забывает поесть весь день, а потом в три ночи греет в микроволновке остатки вчерашнего риса. Как под глазами появляются не просто тени, а настоящие синяки, будто его кто-то бил. Как он может просидеть перед ноутбуком шесть часов, не написав ни слова, а потом просто закрыть крышку и сделать вид, словно всё нормально. Джунхёк смотрел на всё это и чувствовал, как внутри что-то медленно закипает. Не злость, не раздражение, а что-то другое, тяжёлое и тёплое одновременно. Он не мог больше видеть, как человек, который когда-то писал целые миры, теперь прячется от собственного отражения. Прошло всего ничего с того момента, как Джунхёк появился в квартире Хакхёна с двумя большими сумками и одной коробкой. Ремонт у него дома обещали закончить через две-три недели, и всё это время он жил во второй комнате. Он всё ещё просыпался раньше Хакхёна, иногда в пять тридцать, иногда в шесть. Лежал минуту-две, прислушивался к тишине за стеной и только потом вставал. Привычка ждать сценария не исчезла полностью, но уже не держала так крепко, как в первые месяцы после возвращения. Здесь, в этой квартире, тишина была другой, не напряжённой, а спокойной и умиротворённой. И на шестой день Джунхёк решил, что с него хватит. Он разбудил Хакхёна в восемь утра, хотя тот лёг за полночь. Поставил перед ним омлет с овощами и кофе, сел напротив и молча ждал, пока тот съест хотя бы половину. Хакхён ворчал, что жутко хочет спать, но всё же ел. Потом они вышли «просто пройтись», и прошли двенадцать километров вдоль набережной. К концу он уже еле переставлял ноги и честно жаловался, что Джунхёк садист, но щёки у него порозовели и глаза перестали быть такими стеклянными. На обратном пути они зашли в парк у реки. В этом году всё цвело, а воздух был тёплым. Хакхён шёл чуть позади, держа руки в карманах толстовки, в то время как его капюшон сполз с макушки. В светло-каштановых волосах застрял один бледно-розовый лепесток. Джунхёк же, не думая, протянул руку и аккуратно убрал его, и пальцы на долю секунды коснулись виска. Хакхён замер, посмотрел на него огромными глазами и выдохнул очень тихое «спасибо». Джунхёк тут же убрал руку и пошёл дальше, будто ничего не произошло. Вечером того же дня Хакхён вдруг сказал: — А поехали завтра в парк аттракционов? Он сказал это быстро, глядя в пол, и тут же добавил: — Хотя ладно, забудем… Джунхёк поднял глаза со смартфона на него. — Во сколько? Хакхён моргнул, явно не ожидал согласия, поэтому немного растерянно ответил: — Ближе к вечеру там красивее всего… огни, всё такое. Так, на седьмой день совместной жизни они оказались в парке аттракционов. Сначала Хакхён стеснялся, но потом разошёлся. Он тащил Джунхёка на всё подряд, смеялся над его лицом на американских горках, и даже заставил надеть бумажные уши для фото. В фото-будке он вдруг протянул руки и пальцами слегка коснулся уголков губ Джунхёка. — Улыбнись хоть немного, а? Джунхёк не стал отстраняться. Просто посмотрел прямо и попробовал сделать так, как тот попросил. Щёлк-щёлк-щёлк. На последнем кадре Хакхён уже смеялся в голос, почти падая ему на плечо. Последним было колесо обозрения. Они сели в кабинку вдвоём, дверь закрылась, и Сеул медленно ушёл вниз. Хакхён чуть ли не прилип к стеклу, параллельно вертел в руках только что купленный брелок с Минни Маус, и улыбался так широко и искренне, что Джунхёк на несколько секунд забыл, как дышать. Он смотрел не на огни города, а на него. На то, как свет отражается в серебряных глазах, как растрёпанные волосы падают на лоб, как он едва заметно кусает нижнюю губу от восторга. И Ю Джунхёк вдруг понял, что эта улыбка — лучшее, что он видел за все свои жизни. И что он хочет видеть её каждый день, пока ему позволено здесь быть. Когда они вышли, Хакхён протянул ему второй брелок с Микки Маусом. — Общие воспоминания, — буркнул он и тут же отвернулся, пряча лицо в воротник толстовки, а сам зашагал быстрее. Джунхёк молча взял брелок и прикрепил к своей связке ключей. Он знал, что через пару недель вернётся домой, и что Миа обязательно заметит украшение и начнёт допрашивать. И впервые он не знал, что ей ответить.

***

Спустя несколько дней после парка аттракционов Ыню написала Хакхёну длинное голосовое сообщение, в котором жаловалась, что её перевели в новый отдел, кабинет ещё не готов, а коробок с документами накопилось столько, что она физически не может справиться одна. Хакхён, как всегда, ответил коротко: — Скоро приеду. Джунхёк, услышав это, просто взял ключи и пошёл вместе с ним, даже не спрашивая разрешения. Ему давно хотелось увидеть то место, где Хакхён когда-то проводил свои обычные будние дни, до всей этой бесконечной истории, до славы, и до того, как его имя начали произносить с придыханием. Главный отдел «Dragon Management» теперь находился в новом здании, стеклянном, высоком, с огромным логотипом дракона на фасаде. Лифт поднимал их молча, и Хакхён всё время смотрел в пол, будто боялся встретиться взглядом с собственным отражением в зеркальных стенах. Джунхёк заметил это по тому, как он сжимает и разжимает пальцы в карманах толстовки. Раньше, когда Хакхён ещё работал в компании штатно, коллеги шушукались за его спиной, шутили над ним в открытую: «наш будущий великий писатель», «когда уже премию заберёшь?», и усмехались из-за того, как он сидит часами, уткнувшись в ноутбук, и почти ни с кем не разговаривает. Теперь те же все замолкали, когда он появлялся в дверях. Джунхёк почувствовал это сразу. Воздух становился гуще, будто кто-то выключал звук. Их взгляды были короткие, но тяжёлые, полные того самого чувства, которое появляется, когда человек, над которым когда-то посмеивались, внезапно оказывается на недосягаемой высоте. Зависть висела в воздухе, липкая и неприятная. Джунхёк прошёлся взглядом по открытому пространству, и все тут же уткнулись в мониторы, будто их жизнь зависела от внезапно появившихся отчётов. Ыню ждала их у своего нового кабинета. Она сидела за столом, быстро что-то печатала в телефоне, но, увидев их, тут же убрала гаджет и встала. Она коротко обняла Хакхёна, по-деловому, но в её глазах как всегда было тепло. Они сразу взялись за коробки, и их было много, тяжёлые, набитые папками, старыми контрактами и всякими книгами. Ыню по пути рассказывала, как после того, как новелла Хакхёна разошлась миллионными тиражами по всему миру, руководство решило, что она «заслуживает повышения». Теперь у неё должность руководителя, отдельный кабинет, больше ответственности и зарплата, о которой она раньше не смела мечтать. Она жаловалась, что работы стало в три раза больше, что теперь ей приходится не только редактировать, но и координировать целую команду, но при этом улыбалась так широко, что было понятно: она счастлива. Это был тот самый успех, к которому она шла годами, и он пришёл именно благодаря человеку, который сейчас молча тащит коробку с её вещами. — Официально я теперь редактор одного автора, и это ты, — сказала она, и в голосе было что-то похожее на гордость. Когда разговор зашёл о том, не собирается ли Хакхён писать что-то новое, он только пожал плечами и тихо ответил, что пока желания нет. Ыню посмотрела на него, но ничего не сказала. В лифте вниз они ехали молча. Хакхён смотрел в пол, и Джунхёк смотрел на него. Гораздо позже, когда Хакхён отошёл отнести последние мелочи в соседний кабинет, Ыню осталась с Джунхёком наедине. Она тяжело вздохнула, прислонилась к столу и сказала, будто продолжая разговор, который они даже не начинали: — Он всегда был таким. Вот к чему привело то, что он молчит о собственных переживаниях. Она посмотрела прямо на Джунхёка, и в этом взгляде не было обвинения, только усталость и старая тревога. — Но, думаю, тебе бы он мог рассказать абсолютно всё. — Я не стану лезть в его личную жизнь. Ыню улыбнулась, мягко, почти нежно, налила себе воды из кулера и продолжила: — Знаешь, когда мы ещё жили обычной жизнью, я иногда приходила к нему без предупреждения. Просто чтобы убедиться, что он жив. И он никогда не говорил о друзьях. Ни об одном человеке, только «знакомый по учёбе», «товарищ по форуму», «коллега с прошлого места»... Она сделала паузу и покрутила стаканчик в руках. — Боюсь, что он сломался. Не у всех это проявляется так, что человек ложится в постель и спит целыми неделями от бессилия. Кто-то просто перестаёт находить мотивацию жить дальше, а кто-то продолжает существовать несмотря ни на что. Они оба прекрасно понимали, что после всего ужаса, который пережили и читатели, и персонажи, Хакхён не сможет по-настоящему отпустить ситуацию и сказать, что теперь он в порядке. Особенно когда он говорил «в порядке», то это никогда не значило ничего хорошего. Он мог сколько угодно заботиться о других, но о себе делал ровно столько, сколько нужно, чтобы продолжать функционировать и иметь возможность помогать остальным. Хакхён не был из тех, кто занимается вечным самопожертвованием, ибо знал, что это ни к чему хорошему не приводит и просто стирает личность помогающего, и всё же, если кто-то казался ему хорошим человеком, он автоматически ставил этого человека выше себя. Джунхёк молчал. Он смотрел в окно, но слышал каждое слово, и всё это ложилось внутри тяжёлым грузом. Когда Хакхён вернулся, то они ещё немного поговорили о мелочах. Ыню поблагодарила и сказала, что с сестрой всё отлично, что та шлёт приветы и, кажется, живёт у Ыню даже лучше, чем жила дома, очевидно потому что ей не ставили никаких ограничений. Джунхёк только кивнул. На улице было тепло. Хакхён предложил пройтись пешком до метро, не торопясь. Он шёл без капюшона и без маски, его волосы слегка растрёпаны ветром, и выглядел он почти таким, каким был когда-то до всего этого. Они прошли два квартала, когда его вдруг узнали две девушки лет двадцати, которые подбежали и взволнованно попросили фото. Джунхёк встал позади Хакхёна, и одного его взгляда хватило, чтобы они быстро извинились и убежали. Хакхён усмехнулся, но смех вышел усталый. — Будет забавно, если меня однажды зарежут в переулке из-за того, что я не дал им автограф. Джунхёк остановился и внимательно посмотрел на него. — К тебе постоянно так лезут? — Я почти привык к этому. — Это может закончиться плохо для тебя. Хакхён махнул рукой, будто отгонял назойливую мысль. — Да кому я нужен? Джунхёк не стал отводить взгляд. Он сказал спокойно, так, что каждое слово легло в воздух окончательным: — Мне. Хакхён замер. Его глаза сразу расширились, губы приоткрылись, а потом он резко натянул капюшон до самого носа, пряча лицо, которое мгновенно залило жаром. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, ускоряясь, пока не понял, что Джунхёк остался позади. Затем он обернулся. Джунхёк смотрел на него так, как не смотрел никогда раньше. Без привычной стены, разделяющей главного героя и писателя. В этом взгляде было всё. И усталость от собственного молчания, и память о предыдущих регрессиях, где он терял всё из-за того, что не говорил другим людям, и понимание, что если сейчас промолчать, то потом станет поздно. Он давно чувствовал на себе взгляды Хакхёна: короткие, осторожные, полные того, что тот никогда не скажет вслух, а потому он больше не хотел притворяться, что не замечает этого. Так и сейчас он стоял у фонарного столба, не делая ни шага навстречу, но и не отступая. Он дал Хакхёну всё пространство, которое тому могло понадобиться, чтобы убежать, спрятаться, сделать вид, что ничего не произошло. Но в этом взгляде было и тихое, твёрдое обещание, что если Хакхён сейчас развернётся и уйдёт, то он всё равно пойдёт следом. Ветер снова подул, шевеля волосы на лбу Хакхёна, который всё ещё прятался под капюшоном. Машины проезжали мимо, кто-то смеялся где-то рядом, город как обычно жил своей жизнью, а они стояли посреди тротуара и смотрели друг на друга, и в этот момент между ними не осталось ни одного сценария, ни одной регрессии и ни одной стены. Только два человека, которые слишком долго молчали, и один из них наконец-то сказал первое слово.

***

С того момента, как они сошли с электрички на пустой платформе, никто из них не проронил ни слова. Тишина была не тяжёлой, а скорее такой, какую обычно оставляют после долгого пути. Улицы за станцией оказались совсем не те, что они видели час назад. Ни фонарей, ни вывесок, только узкая дорога, усыпанная мелким гравием, которая вела вниз, к морю. Хакхён не спрашивал, куда они едут, когда Джунхёк внезапно купил билеты не на метро, а на эту старую ветку, и теперь, глядя на тёмную воду впереди, он понял, почему именно сюда. Не потому что здесь красиво, хотя, конечно, красиво было очень даже. А потому что здесь не было никого, кто мог бы их увидеть. Только они вдвоём и огромное небо, в котором звёзды казались не точками, а скорее размытыми пятнами света, будто кто-то провёл по тёмному полотну мокрой кистью, оставляя за собой слабое свечение. Дорога спускалась вниз, и чем ближе они подходили к воде, тем отчётливее становился звук волн. Это был не громкий шум прибоя, а глубокое, медленное дыхание. Вдох, когда вода подбиралась к берегу, и долгий выдох, когда она отступала, оставляя за собой влажный блеск на тёмном песке. Каждый раз, когда волна уходила, слышался тихий шорох тысяч мелких камушков, перекатывающихся друг через друга, словно кто-то осторожно перебирал пальцами горсть гладкой гальки. Звук был не громким, но постоянным, заполняя всё пространство между ними и не позволяя тишине стать неловкой. Хакхён смотрел на воду и чувствовал, как внутри него что-то постепенно оттаивает. Он не мог точно сказать, с какого именно момента это началось. Может, ещё тогда, когда он впервые оказался в сорок первой регрессии и понял, что теперь записывает историю чьей-то настоящей жизни. Может, когда Джунхёк впервые назвал его по имени. Или когда он, не задумываясь, встал между ним и клинком одного из врагов, который должен был оборвать их жизни. Он не знал, понимал только, что сейчас, стоя здесь, он смотрит не на море и не на звёзды, а на отражение этих звёзд в глазах человека, который всё это время был рядом. Небо над ними было совершенно чистым. Звёзды не мерцали, они просто висели неподвижно, но свет их был настолько плотным, что казалось, будто кто-то рассыпал по бархату тончайшую серебряную пыль; в некоторых местах она собиралась гуще, образуя слабые размытые пятна, в других расходилась редкими искрами. Света хватало, чтобы видеть очертания друг друга без фонарей: контур плеч Джунхёка, линию его скул, тёмные пряди волос, которые ветер медленно отводил назад, обнажая висок. Засунув руки глубже в карманы куртки, Хакхён почувствовал, как ладони стали влажными. Не от холода, а от того, что он вдруг осознал, насколько сильно хочет повернуться и посмотреть на Джунхёка ещё немного, но вместо этого он всё-таки отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как уши начинают гореть. Это было глупо. Это было настолько по-детски, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Море было совсем близко. Волна дошла почти до их ног, остановилась в полуметре и медленно отступила, оставив на песке тонкую полоску пены, которая тут же начала таять, превращаясь в мелкие пузырьки. Вода была чёрной, но отражала небо так точно, что казалось, будто под ногами лежит ещё одно, только перевёрнутое и чуть более тёмное. Каждый раз, когда волна подходила ближе, песок под подошвами становился плотнее, холоднее и влажнее. Хакхён всё-таки повернулся. Джунхёк стоял рядом, чуть позади, и свет звёзд падал прямо на его лицо. На высокую переносицу, на линию губ, на ресницы, которые отбрасывали тонкие тени на скулы. В его зрачках действительно отражалось всё небо целиком, и это было так близко, что Хакхён почувствовал, как внутри всё сжимается от какого-то острого, почти болезненного чувства. Он набрал воздуха, чтобы спросить. Не «нравлюсь ли я тебе», нет, он не был готов к такому прямому вопросу. Что-то более безопасное. Что-то вроде «когда ты понял». Но слова застряли где-то между горлом и языком, и он только выдавил: — Когда именно… ты… Он не договорил. Потому что Джунхёк ответил сразу, будто ждал этого вопроса с самого начала. — С самого начала. Хакхён замер. В голове мгновенно всплыли первые дни. Тот момент, когда он, ещё ничего не понимая, просто стоял и смотрел, как Джунхёк убивает монстров одним движением, будто это было для него так же естественно, как дышать. Он тогда думал, что это просто восхищение и уважение к главному герою. Он даже не допускал мысли, что это может быть чем-то бóльшим. — У тебя не было той же ауры, — сказал Джунхёк, не отводя взгляда от горизонта. Он говорил тихо, но в этой тишине каждое слово звучало чётко и ясно. Хакхён знал, о какой ауре идёт речь. Чон Инхо. Холодный, расчётливый, наглый и уверенный в себе до тошноты. Он сам тогда ещё гордился, что у него получается вести себя также, но теперь понимал, насколько сильно ошибался. — Школьный сценарий, — добавил он напоследок. И Хакхён всё понял, потому что помнил, как они стояли на крыше учебного заведения. Он тогда даже не замечал, как Джунхёк смотрит на него. Не замечал, как тот каждый раз вставал чуть ближе, чем нужно, или как брал на себя самых сильных противников, оставляя ему тех, с кем он точно справится. Он тогда думал, что это просто привычка регрессора защищать слабых, и даже не подозревал... Сейчас, стоя здесь, он чувствовал, как внутри всё сжимается от стыда и чего-то ещё, чему он пока не мог подобрать названия. Он медленно вытащил руку из кармана и, не давая себе времени передумать, осторожно коснулся ладони Джунхёка. Его собственные пальцы были холодными, однако чужие оказались неожиданно тёплыми, почти горячими на фоне ночного воздуха. Тот не убрал руку, а наоборот сжал его ладонь в ответ, крепко и уверенно, будто это было самым естественным движением на свете. Хакхён почувствовал, как по руке пробегает ток, от запястья до самого плеча, как сердце пропустило удар, потом ещё один, и не знал, что делать с этим ощущением. Он привык анализировать сюжеты, просчитывать вероятности, в которых всё логично и правильно. А сейчас он стоял и просто держался за руку человека, который ему нравился, и не знал, что сказать. Он сделал шаг ближе, ещё один... И вскоре поднял голову. Джунхёк смотрел на него сверху вниз, и в его глазах отражалось всё то же небо, только теперь оно было намного ближе. Первый поцелуй был осторожным. Хакхён почувствовал, как губы Джунхёка холодные от ночного воздуха, но почти сразу они стали теплее. Вкус был едва солёным, от моря, от воздуха, от того, что ветер всё это время нёс на себе частички воды. Дыхание Джунхёка было ровным, но когда Хакхён ответил, оно сбилось, стало чуть глубже, и он почувствовал это прямо у своих губ. Он следовал в его темпе, стараясь ни о чём не думать, а Джунхёк обнял его за талию, притягивая ближе, будто боялся, что он сейчас исчезнет, и Хакхён уткнулся рукой в его пряди на макушке. Волосы Джунхёка были мягче, чем он думал. Густые, но шелковистые, они скользили между пальцами, когда Хакхён зарылся в них поглубже. Каждый раз, когда он слегка тянул, Джунхёк отвечал тише, почти неслышным выдохом прямо ему в губы. Звук был едва уловимым, но в этой тишине он звучал громче, чем волны. Он не умел целоваться, но это было неважно. Потому что Джунхёк тоже не особо умел, и это, должно быть, делало всё настоящим. Всё, что накопилось за годы, за регрессии, за тысячи прочитанных и написанных строк, сейчас выливалось в эти касания, в эти секунды, когда между ними не оставалось ничего, кроме дыхания и биения сердца. Море продолжало дышать рядом. Песок под ногами уже намок, холодил сквозь подошвы. Ветер принёс новую порцию соли, она осела на губах, на коже и на ресницах. Всё вокруг было влажным, холодным и живым, и в этой живости они стояли, прижимаясь друг к другу всё теснее, пока между ними не осталось ни воздуха, ни пространства, ни времени.

***

Когда они переступили порог, в квартире было тихо и тепло, как будто она всё это время ждала именно их возвращения. Лампочка в коридоре мигнула привычно, но свет получился мягкий, почти приглушённый. Песок с берега всё ещё хрустел под кроссовками, оставляя тонкие дорожки на паркете, и Хакхён поймал себя на том, что ему нравится этот звук. Маленький, глупый, но настоящий. Он прошёл в ванную, закрыл дверь и сразу включил воду на максимум. Пар поднялся густой стеной, а Хакхён стянул одежду, бросил её на пол, прислонился спиной к холодной плитке и медленно сполз вниз. Горячая вода хлестала по плечам, по затылку, стекала по лицу, и он уткнулся лбом в колени, чувствуя, как всё внутри превращается в тёплое, вязкое месиво. Мозг не просто расплавился, он будто вытек через уши и теперь медленно кружился в сливе вместе с песком и солью. Пальцы сами потянулись к губам. Кожа была горячей, чуть шершавой от ветра и поцелуев, и он провёл по ним кончиками пальцев, словно проверяя, не стёрлось ли всё это за время дороги домой. Не стёрлось. Вкус соли всё ещё был там, и ещё что-то, едва уловимое, принадлежащее только Джунхёку. Хакхён закрыл глаза и выдохнул, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. Он не знал, смеяться ему или плакать. Наверное, и то, и другое одновременно. Он просидел так немного, а потом резко встал, ударился локтем о стеклянную полку (флаконы звякнули, а один так и вовсе чуть не упал), выругался сквозь зубы и схватил мочалку. Тёр себя сильно, до красноты, до ощущения, что кожа сейчас порвётся. Пена пахла цитрусами и чем-то резким, почти летним, и этот запах перебивал всё остальное. И море, и песок, и тот тёплый, чуть горьковатый аромат, который всё ещё цеплялся за волосы. Вышел он распаренный, с мокрыми прядями, липнущими к шее. В гостиной горел только торшер, свет падал косо, оставляя половину дивана в тени. Джунхёк сидел, откинувшись назад, рука лежала на подлокотнике, и он смотрел куда-то в сторону. Когда Хакхён прошёл мимо, тот не повернулся, но его пальцы чуть шевельнулись, будто их владелец хотел что-то сделать, а потом передумал. Ни слова, ни взгляда, только воздух между ними стал гуще, теплее и живее. Они поужинали остатками. Джунхёк разогрел еду, а Хакхён расставил тарелки. Запах мяса и специй заполнил кухню, рис был чуть суховатым, но тёплым, и Хакхён ел медленно, чувствуя, как это самое тепло разливается по животу. Иногда он поднимал глаза и встречался со взглядом Джунхёка, и оба тут же отводили взгляд, но не потому что неловко, просто слишком много всего было, и ни один пока не знал, как это удержать. Потом шла посуда. Вода в раковине была горячей, а пена пахла лимоном. Пальцы пару раз задевали друг друга, когда передавали тарелки, и оба делали вид, что ничего не заметили, но Хакхён чувствовал, как по руке вновь пробегает ток, а Джунхёк, кажется, задерживал дыхание на полсекунды дольше обычного. Когда всё было закончено, они остановились в коридоре. Уже успевший стать привычным свет от торшера падал на пол, рисуя длинные тени. Хакхён открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Джунхёк тоже. Ни один не предложил лечь вместе. Не потому что не хотелось, а потому что оба понимали: если сейчас переступить эту грань, завтра всё станет другим. И это, конечно будет правильно, но слишком быстро. Чересчур много всего произошло за один день, и им хотелось подержать это чувство в руках ещё немного, никуда не торопясь. — Спокойной ночи, — сказал Хакхён тихо, и голос дрогнул на последнем слоге. — Спокойной, — ответил Джунхёк, и в его голосе было что-то мягкое, почти неуловимое. Стоило двери закрыться, как Хакхён сразу упал на кровать, уткнулся лицом в подушку и тихо выдохнул. Потом перевернулся на спину, раскинул руки и лежал так, глядя в потолок, где виднелись тени от веток за окном. Он катался с боку на бок, прижимал к груди одеяло, зарывался в него лицом, и внутри всё бурлило. Не крик, не смех, а что-то среднее и определённо неуправляемое. У него не получалось уснуть, поэтому он просто лежал, чувствуя, как сердце стучит резко и сильно, и знал, что завтра будет совершенно новое начало их жизни, и послезавтра тоже, но это уже не казалось таким страшным. В соседней комнате Джунхёк тоже не спал. Лежал на спине и долгое время смотрел в темноту. Он чувствовал, как тело требует движения, как мышцы ноют от прогулки, от напряжения, от всего, что было сегодня. Он знал, что встанет в шесть, побежит, пока лёгкие не начнут гореть, пока мысли не улягутся, потому что так проще. Потому что он давно привык к этому. Сегодня он просто лежал и чувствовал, как что-то внутри медленно, но верно становится на место. Не быстро и далеко не сразу, но всё же становится. И этого было достаточно.

***

Вся следующая неделя прошла как во сне, но не в том смысле, что всё было волшебно и невесомо, а скорее в том, что Хакхён иногда ловил себя на мысли, будто смотрит на свою собственную жизнь со стороны, через мутноватое стекло. Он стал гораздо чаще выбираться на улицу, и это уже не казалось подвигом, просто надевал кроссовки, брал рюкзак и шёл. Чаще всего к Ыню в офис, где его встречали привычным запахом кофе из автомата и стопками бумаг, которые она подсовывала ему с лёгкой улыбкой. Он садился напротив, подписывал, ставил печати, иногда перекладывал листы, чтобы ей было удобнее, и чувствовал, как внутри что-то медленно, но верно становится на место. Работа была скучной, но именно эта скука сейчас и спасала, ибо она не требовала от него ничего, кроме присутствия. Джунхёк несколько раз навещал сестру, возвращался чуть раньше обычного, и Хакхён каждый раз замечал это по тому, как тихо щёлкает замок и как куртка вешается на крючок без лишнего шума. Он упомянул, как недавно заметил пустую упаковку из-под острых чипсов. Миа явно пыталась спрятать её под подушкой, но брат всё равно нашёл. Он ничего не сказал, просто выбросил в мусорное ведро и продолжил готовить ужин, но Хакхён заметил, как у него чуть расслабились плечи, будто он наконец-то позволил себе не контролировать каждый её шаг. Так или иначе, жизнь потихоньку налаживалась, и это ощущалось не в громких событиях, а в мелочах. В том, как они теперь могли сидеть за одним столом и молчать без напряжения, в том, как Джунхёк иногда ставил перед ним кружку чая, не спрашивая, в том, как Хакхён перестал вздрагивать от каждого неожиданного прикосновения. Хакхён всегда навещал читателей, которых выписывали из больницы. Он приходил с фруктами и садился рядом, пока они молчали или плакали. Оказавшись в своём мире, не все выдержали тот шок, который испытали после своей смерти. Даже если остальные годы они провели в библиотеке или кинотеатре, то не помнили этого. Для них всё было как во сне: как они попали в мир сорок первой регрессии, там же и погибли, а затем очнулись в своём мире, до сих пор чувствуя на себе боль разрывающейся плоти и ломающихся костей. Он видел это в их глазах, в том, как они вздрагивали от громких звуков, как держались за подлокотники кресел, будто боялись, что пол снова провалится под ними. Те читатели, которые смогли выжить до самого конца апокалипсиса и застали завершение регрессии, старались жить как и раньше. Но, очевидно, будет очень трудно вернуться к прежней жизни, как ни в чём не бывало ходить в школу или на работу, даже если после возвращения прошло несколько лет. Все эти годы они пытались свыкнуться с новой реальностью, однако в ужасе отсчитывали время до начала августа и молились, чтобы ничего не произошло. Хакхён знал это по их сообщениям, по тому, как они писали «спасибо» дрожащими пальцами, или по тому, как некоторые просто переставали отвечать. И он никогда не забывал их имён. Теперь, когда он получал настолько ненормальное количество денег, то передавал их на восстановление читателей после произошедшего. Он не нуждался в богатствах, однако видеть улыбки других людей, которых не по их воле затянуло в настоящий ад, но после него они начали восстанавливаться, придавало ему самому сил. Это было не искупление, а просто способ сделать хоть что-то, чтобы боль стала чуть меньше. Хакхён ничего не просил взамен, кроме как иногда писать о своём самочувствии, и коротко, неуклюже, но они писали. Однако, к сожалению, это не сможет вернуть читателей, которых не удалось спасти после смерти и сохранить в библиотеке или кинотеатре Асмодея. Это знание жило в нём постоянно, как тихий и болезненный гул в груди. Ли Хакхён ненавидел себя за это. Перед глазами щёлкнули пальцами, и он моргнул несколько раз, прежде чем взглянуть на человека, который его звал всё это время. Ыню смотрела на него в ожидании ответа, но покачала головой, когда поняла, что он прослушал вопрос. — Ты всё чаще зависаешь, — сказала она и вручила ему несколько документов. Пока Ыню сидела за компьютером, Хакхён пробежался глазами по бумагам и оставил на них подпись. Теперь они заключили новый контракт, практически ничем не отличающийся от предыдущего, кроме того, что теперь Хакхён работал непосредственно на Ыню, а значит предыдущие менеджеры больше не смогут добраться до него и начать придираться. Также это означало автоматический отказ от предложений других компаний поработать над редактурой его новых новелл. Он почувствовал облегчение. — Ничего не идёт в голову, да? Он непонимающе взглянул на Ыню, в то время как она достала из шкафчика небольшую записную книжку с кодовым замком и протянула ему. — Как насчёт ведения дневника? Хакхён какое-то время смотрел то на неё, то на книжку, а затем взял её и тихо поблагодарил. Но, честно говоря, он не знал, что ему стоит записывать. Разве в его жизни происходит хоть что-то интересное? Мог ли он вести дневник, когда целыми днями сидит дома и, по сути, ничем не занимается? Думая об этом уже у себя в комнате, Хакхён пришёл к выводу, что может записать прошедшие дни. Стоило ему вспомнить о всём том, что произошло за последние недели, он тут же раскраснелся и закрыл лицо ладонями. Тепло разлилось по щекам, по шее, по ушам. Какой стыд. Но, не в силах преодолеть свою тягу к записыванию хоть чего-то, он всё же решился взять в руки гелевую ручку, и, сам того не замечая, провёл за заполнением дневника несколько следующих часов. Он писал, писал и снова писал. Сперва это были записи о прошедших днях, осторожные, почти стеснительные, но, погружаясь всё больше в своё прошлое, он стал писать о том, через что прошёл в другом мире. В конце концов, в побочной истории, которая появилась в формате новеллы, не было описания его собственных чувств, словно всё по большей части происходило со стороны. Поэтому он писал о своём страхе, о том, как многого не знал и не мог понять, но очень старался достигнуть счастливого эпилога с остальными. О том, чего читатели никогда не узнают, и о том, о чём Ли Хакхён сам не догадывался, пока не стал переводить это в текст. Чем больше он писал, тем больше осознавал, сколько знаков упускал раньше и как сильно стремился преодолеть собственные пределы, совершенно забывая о состоянии психики в тот момент. Когда-то на одном сайте Хакхён прочитал, что ведение дневника это тоже самое, что и саморефлексия. Только тогда ему не было дела до подобного, ведь он прожил свою жизнь как и многие корейцы в этой стране. Теперь же он писал так яростно, что в какой-то момент запястье начало ныть, но, кажется, его это совсем не останавливало. Должно быть, на его месте Ким Докча бы стал искать аргументы, чтобы ничего не писать, считая такие вещи как дневник пустой тратой времени. Как только в мыслях возникло это имя, то Хакхён замер и тупо уставился в дневник. И через пять, и через десять, и даже через пятнадцать минут на листе бумаги не появилось нового предложения, и вскоре дневник оказался на полке, а сам Хакхён массировал ноющее запястье и не прекращал смотреть на небо, которое уже успело стать вечерним. Последние лучи закатного солнца уводили за собой свет, и наступало время темноты. Что для такого мегаполиса мелочь из-за ярких огней небоскрёбов и рекламных вывесок, и всё же он чувствовал, как внутри что-то сжимается от этой перемены. Он не мог не вспомнить о том, как однажды Демонический Король Спасения прокомментировал ночное небо в разрушенном на тот момент Сеуле. — Интересно, как их самих это не достало. — Что именно? — Смотреть на одну и ту же историю. Должно быть, тот фрагмент Докчи сохранил в себе его желание идти дальше. Оставить прошлое позади и наконец начать двигаться вперёд. Несмотря на то, каким одержимым он был историей Ю Джунхёка в прошлом, этот фрагмент считал, что всем рано или поздно надоест читать одно и то же. Выходит ли, что Ли Хакхён, вспоминающий о прошлом каждый день, на самом деле стал как созвездия, которые не могут выбросить из головы эту историю? И всё же отмахнувшись от мыслей, из-за которых голова ныла всё сильнее, Хакхён поспешил помочь Джунхёку на кухне.

***

Спустя пять дней их всё-таки вытащили на вечеринку. Вечер был тёплым, влажным после недавнего дождя; асфальт блестел под фонарями, и от земли поднимался запах нагретого бетона и цветущих каштанов. В помещении, куда они зашли за Хёну, пахло жареным мясом и сладким соевым соусом; музыка доносилась приглушённо, но басы всё равно отдавались в груди. Внутри было слегка тесно, но уютно. Гирлянды из тёплого жёлтого света висели низко, почти касаясь голов; на столах стояли миски с закусками и бутылки различных напитков, уже покрытые каплями конденсата. Воздух был густым, и Хакхён сразу почувствовал, как рубашка начинает липнуть к спине. Они с Джунхёком заняли самый дальний угол дивана. Ткань обивки была мягкой, но старой, слегка колючей от мелких ворсинок. Рядом стоял низкий столик, на котором кто-то оставил открытую банку пива; холодный металл касался локтя каждый раз, когда Хакхён наклонялся вперёд. Джунхёк сидел рядом, плотно прижавшись плечом, и сквозь тонкую хлопковую рубашку передавался жар его тела. Первая рюмка соджу был ледяной. Стекло запотело, капли стекали по пальцам. Хакхён пил мелкими глотками, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло, а потом разливается приятным теплом в груди. Вторая рюмка пошла легче, и он уже не замечал, как ладонь Джунхёка лежит поверх его руки на диване, как большой палец медленно водит по костяшкам, пока тот разговаривал с кем-то из читателей. После они медленно возвращались домой. Ночной воздух был свежим, но всё ещё влажным; ветер приносил запах мокрой листвы и далёкого дождя. В лифте пахло старым деревом и чьими-то духами, оставшимися от предыдущего пассажира. Джунхёк стоял сзади, положив ладони Хакхёну на талию, и тот чувствовал тёплое дыхание на затылке вместе с лёгким давлением пальцев сквозь ткань рубашки. Когда же дверь квартиры закрылась, то щелчок замка прозвучал громче обычного. Хакхён не успел повернуться, как его уже прижали к стене, и прохладная поверхность ударила по лопаткам, а потом горячие губы накрыли его рот. Руки скользнули под рубашку, ладони были тёплыми, чуть шершавыми, и от этого по коже побежали мурашки. Коридор был тёмным, только огоньки домов с улицы падали косыми полосами через щель в шторах. Пол слегка скрипел под ногами, когда они, не отрываясь друг от друга, добрались до спальни. Постель была не убрана, простыня смята, а подушка лежала на боку. Вскоре Хакхён упал на спину, матрас под ними прогнулся, пахло их общим стиральным порошком и тёплым телом Джунхёка, который тут же навис сверху. Свет фонаря падал на его лицо, подсвечивая скулы, линию носа и влажный блеск губ. Глаза были почти чёрными. Хакхён почувствовал, как горят щёки, и поспешил закрыть лицо ладонью. Пальцы Джунхёка тут же перехватили запястье, отвели руку в сторону, и он медленно поцеловал каждую костяшку, чувствуя, как слабо дрожит рука под его губами. Ткань рубашки Хакхёна вскоре упала на пол, и прохладный воздух сразу коснулся кожи, но тут же сменился жаром чужого тела. Джунхёк провёл губами по ключице, оставляя влажные следы, потом ниже, к груди, и Хакхён выгнулся, вцепившись пальцами в волосы, густые, мягкие, чуть влажные на концах от пота. Когда он, наконец осмелев, чуть подался вперёд и прижался бёдрами, ткань между ними стала такой тонкой, что Хакхён почувствовал всё. И тепло, и тяжесть, и медленное, почти благоговейное напряжение, которое росло под ладонью Джунхёка, когда тот невольно притянул его ближе. Тихое рычание у самого уха заставило всё внутри сжаться. Звук был низким, вибрирующим, словно прошёлся прямо по позвоночнику. Руки Джунхёка легли на бёдра, сжали, и Хакхён почувствовал, как ногти слегка царапают кожу сквозь ткань. Что, так или иначе, полностью удовлетворяло самого Джунхёка. Он смотрел на Хакхёна сверху вниз и чувствовал, как внутри всё стягивается знакомой, почти болезненной нежностью. Этот человек, который сейчас краснеет до корней волос и не знает, куда деть руки, был тем же самым, кто когда-то стоял посреди разрушенного мира, в крови и пепле, и нагло улыбался прямо в лицо созвездиям. Тем, кто отыгрывал роль злодея так убедительно, что даже Джунхёк на мгновение поверил. Тем, кто спасал мир и тут же делал что-то невероятно глупое. Для всех остальных Ли Хакхён был легендой, угрозой, загадкой, звёздным писателем, кем угодно. А для Джунхёка он всегда оставался тем, кто в сорок первой регрессии дрожащими руками лепил кривые пельмени, тихо ругаясь, что тесто липнет к пальцам. Тем, кто в снежном поле, когда мороз пробирал до костей, садился рядом и начинал рассказывать истории голосом, который дрожал не от холода, а от усталости, но всё равно не останавливался. Он помнил каждый такой момент. Помнил, как Хакхён, весь в грязи и крови, протягивал ему бутылку воды и говорил: «ты опять себя не жалеешь, идиот». Помнил, как тот падал без сознания прямо посреди боя, а потом открывал глаза и первым делом спрашивал, всё ли в порядке с остальными. Помнил, как в самые тёмные ночи, когда регрессия казалась бесконечной клеткой, Хакхён просто сидел рядом и молчал, и этого хватало, чтобы дышать дальше. Сейчас этот же человек лежал под ним, горячий, смущённый, с распахнутыми глазами и прерывистым дыханием, и Джунхёк чувствовал, как сердце сжимается так сильно, что почти больно. Он держал в ладонях весь свой мир. То было не метафорой и не преувеличением. Поэтому он целовал его медленно, почти благоговейно. Мочку уха, чувствуя, как Хакхён вздрагивает и пытается спрятать лицо в подушку, линию подбородка, где кожа была особенно тонкой и горячей, впадинку под горлом, где бился пульс так быстро, что Джунхёк ощущал его губами, и ключицы, где кожа была гладкой и чуть влажной от их общего тепла, и каждый поцелуй оставлял на ней едва заметный след, который тут же исчезал под новым. Он провёл ладонью вдоль талии, чувствуя, как Хакхён выгибается навстречу, как кожа покрывается мурашками под пальцами, как дыхание сбивается. И каждый раз, когда его щёки становились ещё краснее, когда он неловко кусал губу или прятал глаза, Джунхёк чувствовал, как внутри всё переворачивается от нежности и от собственнического, почти звериного желания защитить, удержать и никогда его не отпускать. Если бы Джунхёк умел складывать чувства в слова так же точно, как когда-то держал копьё в руках, не позволяя ему дрогнуть даже на долю секунды, он бы написал ему письмо без единой лишней запятой, и в нём было бы только это: «Ты можешь быть сколько угодно героем, злодеем, спасителем или разрушителем целых миров, можешь носить любые маски, какие только придумают для тебя чёртовы созвездия, можешь заставлять дрожать весь Звёздный Поток, но для меня ты навсегда останешься тем самым человеком, который сейчас лежит подо мной, с горячими щеками, который вздрагивает всем телом, когда я касаюсь губами его шеи, который прячет глаза в подушку, потому что не выдерживает, когда я смотрю слишком долго и слишком открыто. Для меня ты — тот, кто краснеет до кончиков ушей от одного моего шёпота, кто до сих пор стесняется, когда я провожу пальцами по его запястью, кто закусывает губу, будто боится, что я услышу, как сильно стучит его сердце. Ты можешь переписывать судьбы, ломать сценарии, менять целые миры, а я всё равно буду видеть только тебя — настоящего, без титулов, без всего того, что навесили на тебя другие. Только тебя, который сейчас так доверчиво прижимается ко мне и позволяет мне держать в ладонях всё, что для меня когда-либо имело значение». Но Джунхёк никогда не умел писать писем. Поэтому он просто целовал его снова и снова, медленно, глубоко, словно каждое прикосновение губ было новой строчкой, которую он не мог произнести вслух. И именно поэтому любовь Джунхёка к нему была такой огромной, что никакие слова не могли её вместить. Оставалось только прижимать того ближе, целовать глубже, и чувствовать, как сердце Хакхёна бьётся прямо под его ладонью — быстро, отчаянно, но уже не от страха. От того же, от чего билось и его собственное. Губы снова нашли шею, языком он провёл по чувствительной точке под челюстью. Каждый поцелуй оставлял за собой тёплый след, будто кожа вспыхивала под губами лёгким, почти невесомым огнём. Хакхён уже не знал, куда деть руки. Они скользили по спине, по плечам, по груди, ощущали твёрдость мышц, старые шрамы, биение сердца под ладонью. Пальцы Джунхёка тем временем расстёгивали его ремень, и металл пряжки холодил кожу живота, потом ткань брюк соскользнула вниз, и прохлада комнаты сменилась горячим, почти обжигающим теплом чужих ладоней на бёдрах. Воздух был густым от их дыхания, от запаха разогретой кожи, от лёгкого, чуть сладковатого привкуса их собственных поцелуев, всё ещё висящего на губах, и от того тёплого, чуть пряного аромата, который появляется, когда два тела долго находятся рядом и уже не различают, где чьё тепло начинается. Кровать тихо скрипела, простыня уже смялась под спиной. Хакхён чувствовал, как всё внутри него дрожит, как кровь гудит в ушах, как сердце стучит так громко, что, кажется, слышно будет даже через стену. Через минуту, или, быть может, через пятнадцать, Хакхён не выдержал и, кусая нижнюю губу уже чуть ли не до крови, нехотя отстранился и потянулся к прикроватной тумбочке. Однако Джунхёк, понимая, к чему всё идёт, гораздо быстрее открыл шкафчик и достал оттуда смазку с презервативами, но Хакхён поспешил объясниться, да вот только вместо пояснений с его губ сорвалось лишь: — Что? Я взрослый человек. Джунхёку потребовалась вся выдержка, которая и без того трещала по швам, чтобы не улыбнуться, пока Хакхён хотел пробить себе голову о стену, поэтому он вновь притянул его к себе и поцеловал так яростно, как только мог себе позволить. Волна возбуждения сразу разлилась по всему телу, и они прижались друг к другу ещё теснее. Вся одежда уже давно лежала на полу, поэтому из-за контакта кожи к коже было трудно не наброситься на другого. Впервые Хакхён перестал переживать из-за факта столь сильной близости. Раньше, когда он размышлял об этом, то думал, что, возможно, отношения не совсем тот формат, в котором ему было бы комфортно жить. Тем не менее, именно сейчас он всецело отдавался человеку перед ним, полностью открыв ему собственную душу, и это ощущалось правильным настолько, будто так и должно было быть с самого начала. Когда Джунхёк медленно ввёл в него средний палец, то Хакхён сразу потребовал добавить ещё один, потому что им обоим было всё труднее держаться в таком состоянии. Но, как только он надавил двумя пальцами чуть выше, то с губ писателя под ним непроизвольно сорвался стон, и в этот раз свободной рукой Джунхёк сжал простыни под ними так сильно, что, кажется, послышался треск разрывающегося шва, но сейчас их это совершенно не заботило. Он продолжал осторожно раздвигать пальцы, и параллельно этому целовал всё его тело в попытках отвлечь от боли, даже не догадываясь, что Хакхён вёл себя так не из-за каких-то неприятных ощущений, которых даже не замечал, а из-за того что Джунхёк задел в нём что-то крайне чувствительное, и Хакхён сразу приподнял бёдра, чтобы ощутить это вновь. Джунхёку не понадобились никакие объяснения, ведь он тут же потёр подушечками пальцев простату, и в тот же момент Хакхён вцепился в его плечи ногтями до кровавых следов на них. Он покачал головой, давая знак, что находится на пределе своих возможностей, и если Джунхёк не сделает с этим что-то прямо в эту секунду, то Хакхён больше не станет отвечать за свои действия. Когда он развёл ноги и слегка выгнулся навстречу, то был готов к нестерпимой боли, учитывая размеры Джунхёка, однако всё, что он почувствовал, оказалось чем-то давящим, но без ожидаемого резкого жжения. Дело в том, что он слишком расслабился, или в том, что его довольно долго растягивали? Так или иначе, когда тот вошёл в Хакхёна до конца, то он снова притянул его к себе, но в этот раз поцелуй был медленным и терпким, будто они хотели насладиться моментом чуть дольше. Медленное, почти осторожное движение бёдрами заставило Хакхёна инстинктивно свести ноги крепче на пояснице Джунхёка, будто боялся, что если отпустит хоть на миллиметр, всё это исчезнет. Выдох получился громким, прерывистым, почти стоном, и он почувствовал, как внутри всё стягивается тугой, горячей волной. Кожа к коже была уже не просто прикосновением, каждый миллиметр, где они соприкасались, пульсировал, будто у них стало одно тело на двоих. Пот делал их липкими, скользкими, но это не отталкивало, наоборот, казалось чем-то живым. Влажность, тепло, едва уловимый запах их собственных тел, всё это смешивалось в воздухе комнаты, делая его густым, почти осязаемым. Они смотрели друг на друга, и Хакхён чувствовал, как тонет в этих глазах. Он видел, как зрачки Джунхёка расширяются, как ресницы дрожат, когда тот делает очередной медленный толчок, как губы чуть приоткрываются, будто он тоже забыл, как дышать нормально. И от этого взгляда внутри всё переворачивалось: страх, что это сон, стыд, что он сам слишком громко стонет, желание спрятаться, всё растворялось в этой бесконечной, почти болезненной нежности, которую он видел в глазах человека над собой. Когда Джунхёк стал двигаться чуть свободнее, чуть глубже, Хакхён больше не мог сдерживать звуки. Они вырывались сами, низкие, хриплые, иногда прерывистые, иногда почти всхлипы. Он по привычке потянулся ладонью ко рту, чтобы заглушить себя, но пальцы Джунхёка перехватили его запястье, мягко, но уверенно переплелись с его пальцами, прижали руку к подушке рядом с головой. И это простое переплетение оказалось настолько интимным, настолько обнажающим, что у Хакхёна перехватило дыхание. Он почувствовал, как слёзы, не от боли, а от переизбытка всего, собираются в уголках глаз. Это было реально. Это был не сон. Это был Джунхёк, который держал его за руку и смотрел так, будто в целом мире больше ничего не существовало. Лунный свет падал через жалюзи тонкими полосами, серебрил кожу, подсвечивал капли пота на висках, на груди, на ключицах. На бледной коже Хакхёна проступали лёгкие следы засосов, чуть красные от зубов, особенно тот, что был вокруг соска, где Джунхёк задержался чуть дольше, чем нужно. И Хакхён больше не отводил взгляд, он смотрел прямо, открыто, позволяя видеть всё. И как он перестаёт вздрагивать от каждого касания, и как глаза блестят, и как он сам не может поверить, что это происходит с ними. Когда толчки стали сильнее, глубже, ритмичнее, Хакхён подумал, что это, наверное, и есть то самое предсмертное состояние, о котором пишут в книгах, только наоборот, ибо он никогда не чувствовал себя настолько живым. Глядя на Джунхёка, Хакхён понимал, что всё, что он когда-то думал о нём, всё, что писал, читал, представлял, было лишь бледной тенью. Он думал, что Ю Джунхёк — это просто «красивый главный герой», идеальный, далёкий, почти нереальный. Он не боготворил его, как Ким Докча, который мог страницами расписывать, как свет падает на его волосы или как тень ложится на скулы. Он просто смотрел и думал: ну да, красивый, ну и что. А теперь он лежал под ним, чувствовал его внутри себя, видел его глаза, такие близкие, такие живые, и понимал, что никогда в жизни не видел человека с такой душой. Если бы душу Джунхёка можно было рассмотреть, она была бы не снежным полем, каким тот когда-то представлял свой внутренний мир, холодным, пустым, бесконечным, нет. Она была бы живой, тёплой, полной света, вмещающей в себя бескрайнее небо, где вместо равнодушных к чужим страданиям созвездий горят настоящие звёзды, яркие, близкие, такие, какие он видел сейчас в его глазах. Не те, что мучили его столько регрессий, а те, что светят только для него одного. Ю Джунхёк для него был ярче любого солнца. И сейчас это солнце было внутри него, над ним, вокруг него, и Хакхён наконец-то позволил себе раствориться в нём полностью. Возбуждение уже не накатывало волнами, оно стало одним бесконечным, тяжёлым, живым дыханием, которое они делили на двоих. Оно больше не принадлежало телам отдельно, а было между ними, и чем сильнее становилось, тем очевиднее проступало другое чувство. Не просто желание обладать, а желание раствориться, отдать всё, что есть, и взять всё, что дают, без остатка. Пальцы Джунхёка на бедре Хакхёна сжались так, будто он боялся, что если отпустит, тот исчезнет, будто это единственный способ удержать в реальности человека, которого он искал по всем мирам и всем регрессиям. Движения перестали быть размеренными, они стали рваными, глубокими, почти отчаянными, и каждый толчок будто говорил: останься, останься, останься. Хакхён чувствовал это не только телом, он чувствовал это всей своей сутью, будто каждое проникновение разрушало ещё одну стену, которую он годами строил между собой и миром. Лопатки горели от трения о простыню, кожа на спине, на бёдрах, на груди была уже вся в ярких, живых следах, но боль была сладкой, необходимой, потому что она доказывала, что всё между ними сейчас настоящее. Они целовались так, будто каждый поцелуй был последним в этой реальности и первым в следующей, будто если они оторвутся друг от друга, мир, который они только что построили из дыхания, тепла и тихого шёпота, тут же рассыплется. Губы были распухшими, влажными, солёными от пота и от того лёгкого, почти неуловимого металлического оттенка, который появляется, когда прикусываешь кожу слишком сильно от переизбытка всего. Джунхёк целовал его всего так, будто хотел запомнить каждый миллиметр, будто боялся, что если не оставит на нём свой след прямо сейчас, то потом не найдёт дорогу обратно. Он прикусывал нижнюю губу Хакхёна, потом тут же гладил языком место укуса, словно извинялся и одновременно требовал ещё, и каждый раз, когда он входил чуть резче, Хакхён выдыхал короткий, разорванный звук, который уже нельзя было назвать стоном, потому что в нём больше не оставалось ни капли контроля. И когда ладонь Джунхёка скользнула вниз, обхватив его с такой нежной, но уверенной силой, что казалась продолжением его собственного желания, а подушечка большого пальца прошлась по головке медленно, с лёгким, почти невыносимым нажимом, который отзывался эхом во всём теле, перед глазами Хакхёна вспыхнуло белое, чистое сияние, словно весь мир на миг растворился в этой ослепительной вспышке, где не осталось ничего, кроме пульсирующего тепла и нарастающего напряжения, что переполняло каждую клеточку его существа. Он уткнулся лбом в плечо Джунхёка, чувствуя, как кожа там слегка влажная от пота, как мышцы под ней напряжены и дрожат в унисон с его собственными, и всё тело содрогнулось долгой, мощной, бесконечной волной, которая прокатывалась от кончиков пальцев ног до макушки, захватывая дыхание, заставляя сердце биться в бешеном ритме, а мышцы живота и бёдер сокращаться в сладкой, неконтролируемой судороге. Удовольствие смешивалось с чем-то глубоким, почти первобытным, что отзывалось в груди тёплым, расширяющимся ощущением близости, которая росла с каждым мгновением, делая этот пик не просто физическим, а чем-то, что затрагивало самые скрытые уголки души, где давно затаилась жажда быть увиденным и принятым целиком. Он сжался вокруг него так сильно, что на мгновение показалось, будто они перестали быть двумя отдельными людьми, как границы между ними стёрлись окончательно и бесповоротно, и в этом слиянии Хакхён ощутил каждую вену под кожей Джунхёка, каждый вдох, который тот делал, каждый лёгкий толчок крови в жилах. Словно их тела сплелись в единую ткань, где тепло одного перетекало в другого без преград, создавая ощущение полноты, которая накапливалась годами и теперь выплёскивалась в этот миг, усиливая каждое движение, каждое касание до предела, где страсть становилась осязаемой, как воздух, наполненный ароматом их пота и дыхания, смешанного в одно целое. В ту же секунду Джунхёк толкнулся вперёд до конца, глубоко, до самой последней точки, где давление становилось почти невыносимым в своей интенсивности, и замер, слабо дрожа всем телом, с мышцами, напряжёнными до предела, с пальцами, впившимися в кожу Хакхёна, оставляя лёгкие следы, которые потом будут напоминать об этой близости. Он выдохнул что-то неразборчивое в макушку Хакхёна, где его губы коснулись корней волос, передавая вибрацию голоса прямо через кожу головы. Обволакивающее тепло разлилось внутри, мягкое и густое, как жидкий огонь, который медленно растекался по венам, заполняя каждую полость, и Хакхён почувствовал это не только телом, с его острым, физическим откликом, где мышцы всё ещё подрагивали в послевкусии волны, но и душой, будто в этот момент в него влилось всё, что Джунхёк так долго носил в себе и не позволял получить кому-то. Все те накопленные эмоции, которые он скрывал за своей сдержанностью, все те моменты одиночества и борьбы, что теперь перетекали в Хакхёна, как дар, делая его частью чего-то большего, чем просто связь двух тел. Усиливая ощущение единства, где каждое биение сердца Джунхёка отзывалось в его собственном, где тепло не просто физическое, а эмоциональное, полное тихой силы и глубокой привязанности. Она росла из мелких деталей их повседневности, из взглядов, брошенных исподтишка, из слов, сказанных вполголоса, и теперь достигала своего апогея в этом акте. Страсть проявлялась не в громких словах, а в том, как их тела реагировали друг на друга, в том, как дыхание Джунхёка становилось его дыханием, а дрожь его тела передавалась Хакхёну, создавая цепную реакцию тепла и близости, которая длилась дольше, чем само мгновение, оставляя после себя эхо в каждой клетке, в каждом воспоминании о прикосновениях, что копились до этого. И в этот самый миг тепло внутри ещё пульсировало, густое и медленное, впитываясь в кожу с каждым ударом сердца. Дыхание смешивалось в одно на двоих, с прерывистым ритмом, где вдох Джунхёка переходил в выдох Хакхёна. Он почувствовал, как тепло распространяется глубже, заполняя пустоты, где раньше царила тишина, и каждый удар сердца отзывался эхом чужого пульса, а мышцы подрагивали в унисон. Воспоминания о разлуке тихо таяли в этом тепле, и весь мир сжимался до их сплетённых тел, где кожа Джунхёка прижималась плотно к чужой. Джунхёк не ослаблял объятий, но в них исчезла та жёсткая хватка, что годами держала его в постоянной готовности, словно каждый мускул его тела привык к вечному напряжению, к ожиданию удара или потери, а теперь это напряжение таяло, растворяясь в тепле их соприкосновения. Руки лежали на спине Хакхёна крепко, как раньше, только теперь ладони излучали тепло, почти жар, который проникал сквозь кожу, разливался по мышцам, заставляя их отзываться лёгким, едва заметным подрагиванием, и пальцы не сжимались судорожно, как в моменты борьбы или отчаяния. Они вдавливались медленно, с такой осторожной интенсивностью, что каждый миллиметр давления отзывался эхом в теле Хакхёна, оставляя полукруглые следы, которые наутро напомнят о лёгкой, приятной саднящей теплоте, о той, что не жжёт, а согревает изнутри, как воспоминание о долгожданном прикосновении, которое наконец стало реальностью. Его грудь поднималась ровно, без рваных пауз, которые раньше выдавали внутреннюю борьбу, и каждый выдох касался виска Хакхёна тяжёлым, влажным потоком, несущим слабый, знакомый запах усталости — смесь пота и чего-то более глубокого, что таяло в их общей жаре, оставляя только чистое, насыщенное тепло, которое обволакивало, как слой за слоем, проникая в вены. Хакхён ощущал это всем телом, как его собственное дыхание подстраивается под этот ритм, становясь частью общего потока, где каждый вдох набирает глубину от чужого, а выдох несёт в себе след тепла Джунхёка, как сердце под ладонью бьётся плавно, не торопясь, с той размеренностью, которая говорит о доверии, накопленном не за один день, а через бесконечные повторения, и теперь это биение передаётся через кожу, вибрируя в груди Хакхёна, синхронизируя их ритмы до такой степени, что граница между ними размывается ещё сильнее. В этом тепле, в этом ровном биении, их тела продолжали отзываться друг на друга, с лёгкими, почти неуловимыми сдвигами. Кожа скользит по коже, мышцы под ней слегка напрягаются и расслабляются в ответ, и Хакхён чувствовал, как его собственное тело наконец расслабляется, впитывая эту близость, позволяя теплу проникать глубже, в те места, где раньше прятались осторожность или сомнение, теперь заменяемые ощущением полноты. Где каждое касание усиливает предыдущее, создавая цепочку ощущений, которая растягивается, не прерываясь, и делает момент более насыщенным и живым.

***

Как и всегда, Джунхёк проснулся раньше Хакхёна. Но в этот раз тот лежал у него на груди и обнимал во сне. Его лицо было умиротворённым настолько, что мужчине впервые не хотелось подниматься, иначе тот наверняка проснётся. Решив, что сегодня можно позволить себе отдохнуть немного дольше обычного, он аккуратно повернулся вместе с ним на бок, защищая от проступающих сквозь шторы лучей утреннего солнца, и вновь закрыл глаза. Через несколько часов он всё же проснулся окончательно, и заметил, как Хакхён уже сменил позу. Он свернулся калачиком, прижимая к себе складки одеяла, и уткнулся в них носом. Судя по его состоянию в последние годы, тот наверняка давно не высыпается. Джунхёк подумал о том, что им нужно будет обсудить возможность совместного проживания, ибо, как он сам недавно узнал, оказывается Миа решила, что лучшим вариантом для неё станет общежитие университета, в который ей удалось поступить. Джунхёк обучил её всему необходимому, тем более когда она пережила апокалипсис, поэтому не особо переживал за её состояние в новой обстановке. Скорее нужно волноваться её будущим одногруппникам, которые могут позволить себе высказать что-то нелестное в её сторону. После того, как он закинул всю одежду в стиральную машину, принял душ и приготовил завтрак, то заметил, как Хакхён выходит из ванной комнаты весь раскрасневшийся и спешит найти в шкафу одежду с длинными рукавами и воротником. Позже он понимает, что близится лето, а за ним и жара, и, с учётом сегодняшнего прогноза погоды, стоило надеть что-то более лёгкое. Но не мог же он выйти на улицу в таком виде! Так или иначе, любой шум в голове был прерван внезапным поцелуем. Хакхён даже не расслышал, как Джунхёк подошёл к нему сзади, и слабо вздрогнул, кажется, тут же краснея ещё сильнее из-за воспоминаний о прошедшей ночи, однако больше он не пытался отстраниться или сделать вид, словно недавно ничего не произошло. Когда же после завтрака Джунхёк предложил ему жить вместе и объяснил ситуацию, связанную с сестрой, то Хакхён чуть не подавился чаем. Он поставил кружку и попытался подобрать нужные слова, чтобы ответить ему, и вскоре сказал, что уже давно планировал предложить это Джунхёку. Конечно же скрывая тот факт, что он наверняка бы грустил, если бы им всё-таки пришлось разъехаться. — Поэтому... ну, было бы здорово, — румянец на его щеках и не думал проходить. Такая реакция вызвала неописуемое чувство удовлетворения в груди Джунхёка, так что Хакхён слабо постучал его по плечу ладонью во время очередного поцелуя, ибо кислорода становилось всё меньше, и дело могло дойти до ещё одного захода в постели. ...тяжело делать вид, будто он был против подобного, что Джунхёк смог прочитать по его взгляду, а потому через час они вновь валялись под одеялом, и Хакхёну только оставалось гадать, откуда же у того столько энергии. Чуть позже, когда они вновь приняли душ и прибрались в квартире, Ыню позвонила с предложением приехать в офис. Оказывается, что по побочной истории собираются нарисовать вебтун, но для этого нужно получить согласие самого автора. В спешке Хакхён стал искать подходящую одежду, и, когда ему наконец-то удалось найти что-то тонкое, с длинными рукавами и воротником, то услышал звон связки ключей в руке Джунхёка. Тот стоял полностью собранный в ожидании своего писателя, всё это время опираясь спиной о стену у входной двери. Художник, приехавший на эту встречу, был в самом настоящем шоке, когда увидел человека, столь похожего на главного героя. Это был тот же самый художник, который рисовал вебтун первой части, однако произошли некоторые неполадки и работу пришлось свернуть. Тем не менее, после такого грандиозного успеха побочной истории они вернулись к продолжению вебтуна и одновременно с этим решили организовать ещё одну команду, которая бы рисовала сюжет второй части. О боги... До чего же этот человек был схож с главным героем! — Простите, вы случаем не косплеер? Из-за этого вопроса Ыню тут же отвернулась, пытаясь сдержать улыбку, а Хакхён, сам того не ожидая, рассмеялся и покачал головой, наблюдая за реакцией Джунхёка рядом с ним. Ещё немного и он свернёт художнику шею за уже пятый такой вопрос.

***

Это был обычный зимний день в Сеуле, из тех, когда небо висит низко, серое и тяжёлое, а воздух снаружи режет лёгкие ледяными иголками, заставляя людей сутулиться и ускорять шаг. Снег не шёл, но асфальт уже покрылся тонкой коркой наледи, которая хрустела под подошвами ботинок, а ветер нёс с собой запах мокрого бетона и выхлопных газов, прилипавший к одежде. В такое время многие задерживались на работе допоздна, пытаясь наверстать упущенное перед новогодними праздниками, или запирались дома за стопками учебников, готовясь к экзаменам. Метро, обычно забитое до отказа, сегодня дышало свободой: вагоны полупустые, с редкими пассажирами, уткнувшимися в телефоны или дремлющими в углу. Можно даже сказать, в такие дни в вагонах практически никого нет, что редкость для мегаполиса, где каждый квадратный сантиметр пространства обычно дерётся за своё место под солнцем. Хакхён вошёл в вагон и сразу выбрал место у поручня, то самое, с хорошим обзором и лёгким сквозняком от двери, который не давал воздуху застаиваться. По инерции он достал смартфон из кармана куртки, большим пальцем смахнул блокировку и открыл нужную вкладку в заметках. Недавно он сел за написание новой истории, что зрела в голове месяцами, пока не прорвалась наружу в виде хаотичных абзацев посреди ночи. Теперь он дописывал что-то при каждом удобном случае. Когда в голову приходило внезапное вдохновение, заставляющее пальцы летать по экрану, или когда просто хотелось перечитать написанное и выловить те мелкие ошибки, которые на свежий взгляд казались кричащими. Расстегнув куртку, ибо в вагоне было тепло, почти душно от работающего отопления, он откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как ткань рубашки прилипает к спине от контраста между уличным морозом и искусственным теплом. Больше у него не было привычки натягивать капюшон до самого носа или надевать маску, пряча лицо от любопытных взглядов. Даже если кто-то из пассажиров узнавал его — а это случалось регулярно, особенно после той волны популярности, что накрыла его, — и начинал украдкой фотографировать, Хакхён просто улыбался уголком рта или кивал в ответ. Со временем ко всему можно привыкнуть, не так ли? К вспышкам камер, к шепоткам «это же тот писатель из...», к внезапному вниманию, которое раньше выводило из равновесия, а теперь просто стало фоном. Пальцы быстро пробежались по экрану. Тут стёр строчку, которая вдруг показалась слишком сентиментальной, там добавил пару слов, чтобы диалог зазвучал естественнее. Мысли крутились вокруг персонажей, как лучше перефразировать ту реплику, чтобы она не казалась вырванной из контекста, а рождалась прямо из их эмоций в этот миг. Сам метод его писательства радикально изменился. Если раньше он строил сцены исходя из абстрактного представления о поведении героев вроде «такой человек сказал бы примерно вот это», то теперь всё было иначе. Теперь он писал так, словно наблюдал за ними в эту секунду и видел, как дёргается жилка на виске у раздражённого протагониста, слышал лёгкую хрипотцу в голосе спутника, чувствовал запах дождя на их одежде. Привычка, оставшаяся у него после сорок первой регрессии, проникла в каждую клеточку его существования и стала основой новой жизни, где вымысел и реальность сплелись так туго, что грань между ними стёрлась навсегда. — Может добавить больше динамики в сражение? Голос прозвучал спокойно, без нажима, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой на конце фразы, будто человек говорил не впервые и не в последний раз, и точно знал, что его услышат. Хакхён кивнул автоматически, даже не поднимая глаз, потому что совет был полезным. Именно там, где начинался бой, его текст терял пульс и становился вялым, будто герои двигались по накатанной колее, а не рисковали всем в настоящей схватке. Он привычно подумал про Ыню, ибо она говорила почти то же самое, только чуть резче и с привычной насмешкой в голосе, и уже начал прикидывать, что да, действительно стоит зайти в книжный, взять в руки настоящую книгу по сценарному мастерству, провести ладонью по обложке, почувствовать запах типографской краски, ощутить под пальцами рельеф букв, потому что в цифровом виде всё это оставалось холодным. Может, он найдёт учебный материал для писателей или сценаристов, который бы помог ему улучшить свой навык. Он уже начал мысленно перебирать названия, представил, как будет сидеть в углу своей комнаты с раскрытой книгой на коленях, когда смысл сказанного наконец дошёл до сознания не как совет случайного попутчика, а как голос, который он знал лучше собственного. Смартфон в руке дрогнул, пальцы разжались сами собой, и он соскользнул на сиденье с мягким стуком, но Хакхён даже не услышал. Он повернул голову медленно, потому что она вдруг стала тяжёлой. И увидел. Белое пальто, расстёгнутое, чуть сползшее с одного плеча. Под ним чёрная рубашка, простая, без единой лишней детали, но Хакхён знал эту рубашку до последней нитки, знал, как она сидит на худых плечах, как чуть тянется на локтях, когда он поднимает руки, чтобы поправить волосы. Руки спокойно сложены на коленях, длинные пальцы переплетены, но большой палец левой чуть постукивает по костяшке, мелкая, почти незаметная привычка. Лицо бледное, но не мертвенно, кожа гладкая, под глазами нет теней усталости, только лёгкая, привычная задумчивость, будто человек только что оторвался от книги и ещё не решил, стоит ли возвращаться в реальность. Волосы чёрные, чуть длиннее, чем Хакхён помнил, и взгляд как всегда спокойный, направленный прямо на него, без удивления, без вопроса. Он просто смотрит, как будто ждал именно этой встречи всё это время. И в этом взгляде было всё то, что Хакхён собирал по крупицам из обрывков связи, из редких, почти случайных моментов, когда отдельные фрагменты позволяли себе быть чуть теплее и живее. Тепло, которое Ким Докча никогда не показывал открыто, но которое просачивалось в голосе, в коротких фразах и в паузах между словами. Сейчас это тепло стояло в глубине зрачков, тихое, но такое настоящее, что Хакхён почувствовал, как внутри всё начало разливаться медленно, густо, невыносимо, от груди к горлу, к кончикам пальцев, к вискам, где кровь стучала так громко, что заглушала стук колёс. Дыхание стало поверхностным, будто воздуха в поезде внезапно не хватило, а кожа на руках и шее покрылась мелкими мурашками, хотя в вагоне было тепло. Когда он попытался сказать хоть что-то, то рядом с ним показался ещё один человек. В знакомой толстовке фиолетового цвета и чёрным пуховиком поверх, убранными в него руками и как всегда хитрым взглядом. — Я же говорила, он нас не заметит, — сказала Хан Суён, протягивая ладонь с той самой ухмылкой, которая всегда появлялась, когда она выигрывала спор, даже самый мелкий. В её голосе сквозила лёгкая насмешка, но не злая, а скорее привычная, как старый ритуал между друзьями, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы обижаться на такие мелочи. Ким Докча вздохнул глубоко, закатил глаза в знакомом жесте раздражения, который Хакхён помнил по всем тем моментам, когда Докча проигрывал в спорах или просто не хотел признавать очевидное, и нехотя полез в карман брюк, где уже лежали подготовленные купюры, сложенные аккуратно, как будто он заранее знал исход, но всё равно надеялся на чудо. Он достал их медленно, пальцы чуть задержались на деньгах, передавая их Суён с лёгким пожатием плечами, и в этом движении было что-то такое обыденное, такое повседневное, что Хакхён на миг почувствовал, как реальность вокруг становится ближе и теплее, несмотря на всё, что происходило внутри него. Но когда они оба повернулись к нему снова, их лица изменились: глаза Суён слегка расширились, а Докча замер, и Хакхён не мог понять, почему вдруг воздух в вагоне стал наполненным чем-то неуловимым, что заставляло сердце биться чаще. «В чём же дело?», — подумал он, и мысль эта растянулась в голове, эхом отразилась от стенок сознания, потому что в тот момент всё казалось замедленным, как в старом кино, где каждый кадр длится чуть дольше, чтобы зрителю успеть почувствовать каждую эмоцию. Ах, вот оно что... Кажется, с его щёк действительно капало что-то влажное и горячее, обжигающее кожу, оставляющее следы, которые он чувствовал даже не прикасаясь, и это ощущение распространялось по всему лицу, по шее, заставляя его моргать чаще, чтобы прояснить зрение. Он чувствовал эту невыносимую боль глубоко внутри, не острую, как от раны, а тупую, давящую, смешанную с радостью такой силы, что она граничила с безумием. С тем состоянием, когда эмоции переполняют настолько, что тело не знает, как с ними справиться, и просто реагирует вот так, слезами, дрожью в руках и лёгким головокружением, которое делало мир вокруг чуть размытым, но в то же время невероятно ярким и полным деталей, которые раньше ускользали от его внимания. «Это ли называют счастьем?», — и вопрос этот не был риторическим, он витал в голове, переплетаясь с воспоминаниями о всех тех моментах одиночества, когда Хакхён сидел за компьютером, перечитывая главы, ища в них намёки на то, что из произошедшего с ним могло бы быть настоящим, и теперь, когда это настоящее сидело напротив, то счастье казалось слишком сложным и многогранным, чтобы уместиться в одном слове. Оно включало в себя и облегчение от того, что ожидание кончилось, и грусть по потерянному времени, и тепло от близости тех, кого он считал частью своей жизни, даже если для кого-то другого они были всего лишь персонажами на страницах. Хан Суён сразу же встала со своего места, движения её были быстрыми, но не суетливыми, она просто отреагировала так, как всегда реагировала на чужие эмоции без лишних слов, и присела перед ним на корточки. Уровень глаз совпал с его, и в её взгляде мелькнуло что-то мягкое и заботливое, скрытое под обычной иронией, пока он усердно пытался вытереть слёзы рукавом, пальцами, всем, что могло оказаться под рукой, но они не останавливались, продолжали течь, оставляя солёный привкус на губах. Тогда она протянула ему платок, чистый, мягкий, сложенный аккуратно, как будто всегда носила его с собой на такие случаи, а Докча в это время стал осторожно поглаживать его вдоль волос. Его ладонь двигалась медленно и нерешительно, потому что он явно не знал, как лучше стоит утешать человека в таких ситуациях, поэтому прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в них сквозила та забота, которую Хакхён всегда представлял себе, и это делало момент ещё более реальным, ещё более наполненным эмоциями, которые переполняли его изнутри, заставляя чувствовать каждую секунду с такой остротой, что время как будто растягивалось, давая возможность впитать всё это тепло, встречу с людьми, которых он так долго ждал. Вагон метро, который когда-то был для Ю Джунхёка всего лишь частью бесконечного цикла, с его холодным металлическим блеском под тусклыми лампами, где каждый стук колёс напоминал о предыдущих провалах и неизбежных повторениях, с запахом пыли и усталости, пропитавшим воздух так сильно, что он казался осязаемым, теперь нёс в себе воспоминания о начале всего этого пути. Именно здесь, среди незнакомых лиц, мелькающих в окнах как тени из прошлых жизней, началась история, которая перевернула его существование, заставив увидеть в руинах апокалипсиса не только выживание, но и нити связей, которые он раньше игнорировал, предпочитая полагаться только на свою силу и стратегии, отточенные за тысячи попыток. Этот вагон, с его скрипящими дверями, открывающимися в хаос сценариев, и с лёгким гулом, вибрирующим в костях как напоминание о неизбежности, стал отправной точкой, где одиночество, которое он носил как доспехи, начало трескаться под напором неожиданных встреч, где каждый незнакомец мог оказаться союзником или врагом, и где он впервые почувствовал, как внутри разливается не просто решимость, а что-то более глубокое, смешанное с раздражением и любопытством, заставляющее его шагать вперёд не только из привычки, но с лёгким предвкушением того, что может ждать за следующим поворотом на его пути. Этот же вагон, с теми же потёртыми сиденьями, где ткань впитала в себя следы бесчисленных историй, и с отражениями в окнах, которые теперь казались не просто стеклом, а зеркалом в прошлое, стал для Ким Докчи местом, где история перетекла в то, что он всегда представлял себе как финал. Не громкий, не героический, а тихий, с ощущением полноты после всех страниц, прочитанных и пережитых, где слёзы на щеках смешиваются с улыбкой, а сердце бьётся ровно, зная, что каждая его жертва была не напрасной. Здесь, под белым светом, отбрасывающим мягкие тени, и с ритмичным постукиванием, которое эхом отзывалось в воспоминаниях о всех тех главах, где он был читателем, а потом стал персонажем, финал ощущался как облегчение, разливающимся по венам теплом, смешанным с лёгкой грустью по тому, что ушло, но и с благодарностью за то, что осталось. Поезд нёс его сквозь галактические туннели, где воздух был наполнен не только металлом, но и голосами из прошлого, и в этом движении Ким Докча чувствовал, как все нити, которые он собирал по крупицам из новеллы и реальности, наконец сплелись в цельную ткань. Конец был не пустотой, а скорее паузой, полной смысла, заставляющей его смотреть на мир с той же задумчивостью, с которой он когда-то открывал новую главу, но теперь с пониманием, что настоящая история живёт не только на страницах, а в тихих моментах близости с теми, кто шёл рядом всё это время. А теперь этот вагон, с его монотонным гулом, который проникал в каждую клеточку тела, напоминая о ритме жизни за пределами слов, и с лучами света, пробивающимися сквозь окна и окрашивающими всё в золотистые тона, стал для Ли Хакхёна тем местом, где история подошла к настоящему завершению. Естественному, как вдох после долгого затаённого дыхания, открывая перед ним не просто новую страницу с знакомыми персонажами, а начиная новую книгу, где он мог быть не только писателем, но и частью повествования, с ощущением свободы в груди, смешанным с лёгкой неуверенностью перед неизведанным. Здесь, среди знакомых лиц, которые теперь были не просто образами из его воображения, а живыми людьми с теплом в глазах и прикосновениями, полными заботы, он чувствовал, как все годы ожидания, все ночи за клавиатурой, когда слова лились из него как попытка удержать ускользающее, наконец обрели форму, разливающуюся внутри тихой радостью, которая делала каждый вдох глубже и каждый взгляд значимее. Поезд мчался вперёд, с вибрацией, передающейся через сиденье и заставляющей сердце биться в унисон с рельсами, и в этом движении Хакхён ощущал, как прошлое сливается с настоящим, создавая основу для того, что будет дальше. С ароматом свежего начала в воздухе, пропитанном не только пылью метро, но и надеждой на истории, которые им ещё предстоит написать вместе.