Nightmare

      Джон замирает в проёме входной двери в собственную спальню. Его насыщенные драгоценным янтарём глаза остановились на фигуре, которая потревожила в столь поздний час. Сонный и недовольный, он буквально прожигает в пришедшем дыру,дабы выяснить причину внезапного появления в два часа ночи! Лололошка, конечно, славился своей странностью, но это уже было чересчур.       — Ты вообще видел время, дуралей? – язвит в привычной манере Джон, но в его тоне не слышно и грамма озлобленности. Наоборот, преобладало непривычное волнение за чужое самочувствие, хоть и пытался тщательно скрыть эту ненавистную уязвимость, кою осуждал в себе Харрис, за колкостями, наглостями. Но каким холодным и колючим комочком из себя не строил кареглазый, где-то в глубине его изнеженной души он всё-таки питал к Ло странное ощущение сочувствия и искреннего переживания. Всё-таки привязался к этому глупышу в голубом шарфе. Хоть и не думал, что когда-нибудь признает это... Но совсем немного привязался! Совсем чуть-чуть...       — Прости, Джон...       Мямлит себе под нос поникший и дрожащий,как кленовый листик, мироходец. Его худые пальцы теребили бедную футболку, показывая этим простым жестом, насколько тот сейчас был напуган, взволнован. Эта крошечная деталька не ускользнула от наблюдательного взгляда учёного, который тяжело вздохнул, успокаиваясь. Точно глупыш.       — Дай угадаю, снова дурной сон?       Слабый кивок.       Очередной вздох.       Знал прекрасно, в каком убитом состоянии сейчас находилось его ненаглядное альтер-эго после того полумёртвого мира. Не только знал – Джон буквально чувствовал тот тревожный, угнетающий вихрь, творившийся внутри Ло. Это ощущение настолько укоренилось в его душе, будто сам лично разжевывал чужие переживания. Кто, как ни он, мог лучше всех понимать,что сейчас происходит внутри голубоглазого?       — Проходи.       Лололошка скривил удивлённую рожицу, как у новорождённого котёнка, который начал познавать все окружающие жестокие реалии, но послушно прошёл внутрь, тихонько усаживаясь на краю мягкого ложа. Он поджал колени к себе, приобнимая, стоило альтер-эго усесться рядом, кидая взор на сидящего юношу. Молчание медленно пожирало обоих, а время, казалось, застыло на месте.       — Джон... – разрывая напряжённую ниточку между ними, тихо зовёт Ло, боясь смотреть в чужие глаза, цвета старинного коньяка с медовым блеском. — Мне страшно. Если это всё заправда, обычный сон? Вдруг я открою глаза и пойму, что я на самом деле один? Я так боюсь этого. Пожалуйста, не молчи, я так хочу верить, что я наконец-то с друзьями, с тобой...       — Ты в безопасности.       — Что?       — Всё хорошо, Ло.       — Джон, не ври.       — Когда я последний раз врал тебе, красавчик?       Незаметно их мизинцы сплетаются, после и вся ладонь, и обладатель аквамариновых омутов чувствует слабое тепло,исходящее от чужой руки. Так хорошо на неспокойной душе.       — ...Чувствуешь? – невозмутимо произносит Джон, неторопливо скользя пальцами по оголённому предплечью и дальше вверх – ладонь оказывается на бледной щеке. Горячее дыхание обжигает, стоило учёному приблизиться чуть ближе положенного к лицу напротив, которое невольно заливалось багрянцем.       А после... необычное,щекотное и до дрожи приятное прикосновение к обветренным устам. Это произошло всё так спонтанно. Касание хранило в себе безграничный трепет и лёгкость,словно прикосновение бабочки. Губы кареглазого касались совсем едва. Ладонь задержалась на покрасневшей щеке, их дыхания смешивались друг с другом. Сердце голубоглазого забилось сильнее, громче, но почему-то вместе с новыми блаженными чувствами начало испытывать что-то тревожное, будто само предчувствие кричало о чём-то. Нежные, аккуратные действия резко стали душить, да так невыносимо,что Ло пришлось в панике отстраниться от Джона, который в свою очередь непонимающе и взволнованно смотрел на испуганного мироходца.       Беспокойный голос искажался до чего-то жуткого, пугающего, неразборчивого, а любые касания жгли до уродливых шрамов,коих на теле мироходца было достаточно. Встревоженный взгляд, как у загнанного зверька в угол стаей хищников, метнулся к родным глазам тёплого янтарного света, не узнавая их, ведь была там одна зияющая токсичным ядом пустота.

Джон?...

      Холодная металлическая стена. Тёмно-васильковые глаза резко распахнулись, а горькие слёзы градом потекли по щекам, обжигая не только кожу, но и щемящее от невыносимой боли сердце. Одна рука покоилась на лице, а другая крепко сжимала подушку, которую во сне он принял за кареглазого. Привычный холод охватил всё тело.       Больно. Как же было больно от понимания, как собственный морально убитый разум пытался успокоить его в очередной раз. Грёбанный. Очередной. Раз!       Ну неужели так сложно просто отстать и не мучить,а, Джон? Почему ты до сих пор продолжаешь издеваться надо мной? Где сейчас настоящий ты?       Но всё же была одна странность: на губах ощущалось фантомное тепло, а в тяжёлом воздухе улавливался слабый шлейф дорогого парфюма с апельсином.