Ласков Мой Последний Час

Ночь тиха, нежна,

Да жестока и вольна!

Жизни миг сорвёт,

Пока жертва глаз сомкнёт.

      Эта ночь... она не была холодной. В воздухе висело накопленное за день тепло, густое и тяжёлое, как прогорклое масло. Оно обволакивало всё, создавая иллюзию жизни там, где её уже не оставалось. Тепло, которого как раз хватает, чтобы не замёрзнуть, но недостаточно, чтобы согреться изнутри. Чтобы по-настоящему почувствовать себя живым. В общем, ровно настолько, чтоб... Если не сдохнуть, то помучиться подольше.       И над этим дохлым миром спустился немой, безразличный бог. Не тот, что в книгах, с бородой и громом, а тот, что пострашнее... Бог пустоты и гниения. Он не говорил заповедей, не требовал поклонения. Он просто был. И его тихая и неумолимая воля впитывалась в землю, в стены, в самый воздух. Он оставил глаза. Чёртов подарок! Чтобы люди могли видеть, как исполняется его гнилая воля. Чтобы наблюдали за тем, как всё, к чему они прикасались, чем были, медленно, но верно обращается в труху и прах. А звали этого бога... Солнце. Оо, то самое, что когда-то было символом жизни. Теперь оно просто палило, выжигая последние островки зелени, высасывая соки из земли, оставляя после себя лишь выцветший, потрескавшийся ад. Оно не давало жизни. Оно несло только одно — смерть       И казалось бы: раз дышишь, раз сердце стучит где-то за грудной клеткой, раз видишь этот блёклый свет, значит, всё ещё не конец? Значит, всё более-менее в порядке? Ха. Дружище, если ты так думаешь, то ты или слепой, или сумасшедший. Жизнь сейчас — жизнь червяка, выползшего на асфальт после дождя. Днём, под палящим взглядом этого небесного тирана, ты высыхаешь, трескаешься, медленно превращаешься в шевелящуюся щепку. Ты прячешься в тени, но и там нет спасения, лишь отсрочка. А ночью... а ночью ты выползаешь. Ночью ты бродишь, сколько сил хватит, в этом... Этом чёртовом сизом лунном полумраке. Лунный свет... Он обманчивый, холодный, он не греет, но он и не жжёт. Он просто подсвечивает руины. И в его мерцающем свете вроде как ничто не грозит. Но эта иллюзия самая опасная из всех.       Потому что ночь — это ИХ время. Они выползают из-под земли, из тёмных подвалов, из щелей в разрушенных зданиях. Упыри. Твари. Бывшие люди, а ныне просто ходячие инстинкты в оболочке из плоти и костей. И не только они.       Ходят слухи о другом. О чём-то похуже. Стало известно об одном... даже не знаю, как назвать. Сущность. Феномен. Его прозвали Бледный Маньяк. Ну, или просто Бледный. Говорят, он не как все. Он не рыщет стаями, не воет на луну. Он тихий. Он появляется из ниоткуда, бледный, как сама луна, как труп, пролежавший в извести. И он не убивает в первое время... с ним исчезают. Бесследно. Будто их и не было. И самое ужасное — никто не знает, чего он хочет. И откуда он приходит. И куда забирает своих жертв.       Нет, почему же никто не знает? Сотрудников КЧС перед окнами растерзал да стоял с головой в противогазе в протянутой руке, словно грёбаный подарок, мол:

Держи, дружок, это тебе от моего

Чистого и ещё живого сердца самого!

Дарую тебе эту голову, как символ того,

Что ты, душка, сдохнешь мучительнее всего!

      А слухи-то, слухи... они ведь как зараза, цепляются за выжженную землю и ползут от одной умирающей души к другой, обрастая нелепыми подробностями и леденящими душу деталями. И был среди них один, особенный. Говорили, что у этого Бледного была какая-то причуда... Словно мотылёк, летящий на единственный огонёк в кромешной тьме, он приходил всегда к одному и тому же дому. К одинокому дому на отшибе, на самом краю того, что когда-то называлось городом. Дому, который был так же одинок, как и его владелец.       И вот, ночь за ночью: бледная, как лунный свет на пепле, фигура возникает из мрака, подходит к покосившемуся крыльцу, замирает. И начинается их диалог.       Маньяк не нападал сразу. Нет. Он стоял. И в эту тишину он, казалось, вкладывал целые тома своей гнилой, нечеловеческой философии. Он вещал безмолвно о тщете всего сущего, о том, что любое сопротивление — лишь отсрочка перед неминуемым концом, что надежда — это последняя и самая жестокая ловушка. Он предлагал своё решение: безболезненное растворение в ничто.       Но хозяин дома был не из робкого десятка. Его душа, должно быть, была создана из того же гранита, что и фундамент его убежища. И всякий раз, не открывая дверь, сквозь щели в ставнях или просто крича в ночь, он отвечал одним и тем же. Голос его был хриплым, пропитанным дымом и пылью, но в нём не было и тени страха. Только стальная, непоколебимая воля.       "Я не один! Свали, пока не пристрелил!"       И знаете, что происходит, когда даже самому ужасному монстру наскучивает его собственная пьеса? Согласитесь же, скукота да и только! Ночь за ночью приходить к одной и той же покосившейся двери, слушать один и тот же грубый, неинтересный ответ. Ни криков ужаса, ни слёз, ни мольбы. Никакого вкуса, никакой остроты. Одно сплошное, раздражающее постоянство. Это как пытаться прожевать кусок старого сухаря: усилия колоссальные, а удовольствия ноль.       А вот людишки, бродящие на воле... Ах, это совсем другое дело! Это же живой, трепетный материал для настоящего отчаяния! Их можно попугать. Можно позволить им лишь мельком увидеть свою бледную тень между руин, и вот они уже жмутся друг к другу, их глаза полны животного, панического ужаса. Можно понаблюдать, как они бегут, спотыкаясь, как их дыхание срывается на истошный визг. А их голоса... их голоса, когда они понимают, что конец близок! Эти мольбы, эти рыдания, эти обещания всего на свете ради одного лишь глотка гнилого воздуха! Вот это настоящий кайф! В этом есть жизнь. Пусть и в момент её агонии.       А тот в доме... Тот просто молчаливый и неинтересный камень на пути. И даже самому Бледному в конце концов надоедает стучаться в глухую стену.

Глушь и мгла:

Последние слова

Мечутся в ветру,

Взлетают на луну.

      Говорили, что появился другой убийца. Не призрак. Не тень. Не маньяк, а... ответ. Возмездие. Эти Гости, что выползли из-под земли, были иной, чужеродной породой зла. Они не были хищниками-одиночками... Неет, они были саранчой, стихийным бедствием, чумой. Они наслаждались, выбирали и не оставляли после себя никакого послания: они просто пожирали, оставляя после себя лишь безликую пустоту. Они были противоположной гранью не только жизни, но и самой смерти, ибо смерть ещё имеет смысл и лицо, а их деяния лишь бессмысленное... Тотальное уничтожение!       И вот, будто в насмешку над самой логикой выживания, явился тот, кто охотился на эту самую саранчу. Его звали Андрей Ситников. Имя обыденное да забытое звучало странно и неуместно, как детская игрушка, найденная на поле боя. Но в простонародье, которое всегда куда точнее и язвительнее в своих определениях, его прозвали Линчевателем.       И если Бледный был уродом без морали, творящим свои блядские дела, то Линчеватель был ответкой на эту поебень. Его методы были быстрые, безжалостные, да лишённые какой бы то ни было эстетики или намёка на наслаждение. Он не терзал, не играл со своей добычей, а просто уничтожал её. Он убивал убийц. Он стал мифом, в который боялись верить, потому что вера в него требовала признать, что мир сошёл с ума настолько, что породил собственного, дикого санитара, прям как в лесах... Волки очищали лес от больных оленей. От них же проку нет!       И вот тут начиналось самое непостижимое: два верховных хищника, два архетипа смерти в этом новом аду, разделили между собой ночной город. Ночь принадлежала им обоим. Они были её владыками и её пленниками. Но они никогда... НИКОГДА не пересекались. Это было не везение, не случайное стечение обстоятельств. Это был Закон. Нерушимый, как смена дня и ночи. Казалось бы, что если эти два всадника апокалипсиса встретятся, то мир ждёт тотальное уничтожение или же... Просто смерть одного из них.       Смешно? Смешно знать то, как это произойдёт.

Знал бы ты как я рад,

Что для тебя такой я гад.

Милая душонка ненавистью блещет,

А гадалка о смерти твоей вещет.

      Тишину разорвал тяжёлый мерный стук. Не кулаком, нет. Скорее, костяшками пальцев или, что было ещё страшнее, прикладом винтовки о древесину, пропитанную сыростью и отчаянием.. Звук, от которого по спине пробегала ледяная волна, а сердце на мгновение замирало, словно попав в капкан.       За дверью началось немое да суматошное движение. Не крик, а сдавленный визг, похожий на звук, который издаёт затравленный кролик. Потом топот босых ног, скрип половиц, приглушённые всхлипы. Страх, до этого тлевший где-то в подполье сознания, вспыхнул ярким, испепеляющим пламенем. Гости. Мысль пронеслась, как электрический разряд, от одного сжатого в ужасе лица к другому.       Люди, жмущиеся в гостиной, были не семьёй, а сборищем случайных душ, нашедших под этой крышей временное, хрупкое убежище.       Теоретик, дрожащими руками поправляющий очки, женщина с ребёнком, прижимающая его к груди так, что ему становилось трудно дышать, двое рабочих из разных сфер, чья грубая сила теперь казалась смешной и бесполезной.       Они не смотрели друг на друга. Их взгляды были прикованы к двери, к той щели внизу, откуда лизал ботинки холодный ночной воздух. Они прятались, забивались в углы, за шторы, словно могли раствориться в штукатурке, лишь бы не быть увиденными.       Их страх был слепым. Они боялись безликой чумы, всепоглощающей пустоты. Но за дверью стояла не пустота.       Из-за двери, сквозь толстое дерево, прорвался грубый, сиплый голос, пытавшийся казаться уверенным, но выдавленный через ком неприязни в горле:       — Кто там? Чего надобно?       Наступила пауза. Такая тихая и глубокая, что слышно было, как где-то за стеной падает капля воды. И сквозь эту паузу, сквозь древесину, прозвучал ответ. Голос был негромким, низким, лишённым всякой эмоции.       — Андрей я. Ситников.       За дверью послышался сдавленный стон. Кто-то уронил что-то стеклянное. Осколки зазвенели по полу, и этот звук был похож на крик. А потом голос за дверью снова поднялся, но теперь это был уже не вопрос, а визг:       — Пошёл нахер! Слышишь?! Пошёл нахуй, ублюдок!       Крикнул и замолк, затаив дыхание, в надежде, что это сработает. Что этот голос извне, этот рок просто развернётся и уйдёт, приняв ложь и гонения за чистую монету.       Но за дверью не послышалось ни уходящих шагов, ни уговоров. Послышался тихий, металлический щелчок. Сухой, чёткий, не оставляющий никаких сомнений. Щелчок взведённого курка. И тогда из-за двери, уже не процеживая, а обрушиваясь на дом тяжёлой, каменной лавиной, прозвучали слова:       — Открывай, душонка гадкая!       Тишина, воцарившаяся в доме, стала абсолютной. Даже ребёнок перестал плакать, инстинктивно понимая, что настал конец. Охотник пришёл не за стадом. Он пришёл за одним. За тем, кто притворялся человеком, прятал свою иную суть под маской плоти, кто, возможно, улыбался им днём, а по ночам... Линчевателю было плевать на их страх. Ему было нужно только одно. Выявить скверну. Найти ту единственную, гнилую ветвь и обрубить её. А что будет с остальным хворостом его не волновало. От слова совсем!       Ну, что тут скажешь, Андрей никогда не отличался ангельским терпением, его запал был короче, чем спичка, а характер острее самого острого ножа. И вот сейчас его взбесил до чёртиков сам владелец этого жалкого, покосившегося строения, что ютилось на опушке, будто стыдливый гриб после дождя. Каждая щель в стенах, каждая скрипучая половица, казалось, кричали о ничтожности и убожестве того, кто внутри осмелился перечить.       Мысль пустить свинец в лоб этому наглецу, этакая быстрая расправа, мелькнула и тут же погасла, показавшись до неприличия банальной, дешёвой. Тратить на такого глупца патроны — всё равно что бить хрустальный бокал об стену, чтобы раздавить таракана. Нет, здесь требовалось нечто большее. Нечто очаровательное! Здесь требовался огонь. Яркий, всепоглощающий, который не просто убьёт, а стёр бы саму память об этом месте с лица земли, обратил бы всё в прах и пепел, в чистый лист, на котором можно начать писать заново.       И вот, с этой сладкой, почти что сладострастной мыслью о танцующем пламени, пожирающем бревно за бревном, он уже мысленно ощущал жар на своей коже... но тут его надежда споткнулась о суровую реальность. Рука, сама собой потянувшаяся за воображаемой канистрой, схватила пустоту. Чёрт! Идиотская оплошность: он не прихватил с собой бензин. Горькая да едкая досада подкатила к горлу комом.       Сжав челюсти до хруста, Андрей яростно развернулся на пятках берцев, отворачиваясь от ненавистного фасада, и его взгляд, блуждавший в поисках хоть какой-то отдушины для ярости, наткнулся на стену леса. Старого, что уже видел на своём веку и не такое. Вековые сосны и ели, исполинские и молчаливые, всё стояли и стояли, будто врощенные в землю навеки. Их могучие узловатые корни, похожие на жилы какого-то подземного исполина, так глубоко впились в почву, что даже адское пламя, прокатившееся здесь когда-то, не сумело одолеть их до конца. Они не сгорели, нет. Они лишь почернели, обуглились, покрылись шрамами и трещинами, словно старые воины после битвы. Их кора превратилась в подобие каменного угля, а сгоревшие сучья торчали, как колья. Прямо те, на которые насаживали провинившихся людей в далёкие времена. Теперь эти деревья служили напоминанием о прошлом. Но мы же не в тех временах, когда за малейшее словечко на колья сажали. Ха-ха, ну как же?       Лес стал укрытием. Густой, чащобной стеной, что прятала от посторонних глаз и тех, кто пытался выжить в этом хаосе, и... тех, кого сюда занесло случайно или не очень — всех, кто нашёл себе пристанище в тени молчаливых обгорелых стражей. Деревья обуглились и служили неплохой такой защитой для людей и... Гостей.       — Хер с тобой, — бросил Линчеватель через плечо неугодному ему человечку.       Были дела поважнее. О, в разы важнее, чем препираться с тупицами, которые не в силах даже дверь открыть, дабы показаться одному из всадников апокалипсиса. Потом разберётся. Не пристрелит — так сожжёт к чертям собачьим.       А что же это за дела такие неотложные, что заставили его отступить, оставив несожжённым этот жалкий сарай? Дела... Да какое там "дела"... Скорее пламя охотничьего азарта. И Бледный Маньяк... Андрей прознал о нём не так давно, но этого хватило. Этот азарт впился ему в загривок мёртвой хваткой. Он толкал, гнал, словно невидимый погонщик, хлещущий его по спине раскалённой проволокой. Гнал прямиком в чащу, навстречу этому чудовищу, в его вотчину. Прямо в объятия.       Не дословно, конечно. Чёрта с два! Андрей бы в жизни, ни при каких раскладах, даже в бреду белой горячки, не стал обнимать такого рода "людей". Если это слово тут вообще применимо. Мир и так балансировал на краю, а эта тварь своим существованием нарушала последние хрупкие законы выживания, пусть и жестокие.       Пальцы Линчевателя, будто сами по себе, сжали приклад. Впились в дерево, ощущая под подушечками шероховатость лака, холод металла. И он рванул с места, устремившись в зловещую, молчаливую пасть леса. Не бежал... Именно рванул, резко, решительно, будто перерубая невидимые путы.       Он шёл туда, чтобы ждать. Ждать эту гадину да бледное недоразумение, посмевшее точить свои длинные чёрные когти на тех, кто просто пытался выжить в этом аду, прячась по развалинам и подвалам. И вот ведь наглость! На сотрудников КЧС.       На этих заносчивых стражей рухнувшего порядка, в своих пропылённых костюмах. Андрей, конечно, терпеть их не мог. Этих бюрократов от апокалипсиса с их дурацкими протоколами и вечными попытками навести законность там, где законом стало только выживание. Он их недолюбливал, спорил с ними, плевался при одном их виде.       Но всё-таки... всё-таки это тоже были люди. Со своими семьями, своими глупыми надеждами, своими приказами и планами. Они не были чудовищами. Они пытались жить, как умели.       И тот факт, что эта бледная мразь посмела поднять на них руку... это было уже что-то значимое. Это был вызов. Плевок в лицо всему, что хоть как-то, хоть на милипиздрическую единицу, отличало их прежнюю жизнь от того хаоса, что царил сейчас.       А значит, за них нужно было мстить. Не из солидарности, нет. А потому, чтобы показать и этому лесу, и всему миру, что даже в этом новом, жестоком порядке есть черта, за которую заходить нельзя. И Андрей собирался стать тем, кто эту черту прочертит. Огнём и свинцом. Болью и страхом!

Страх близится к нутру,

Очнусь же я к утру.

Он рядом, смотрит за мной,

Пока ножик я достаю резной.

      Андрей, засунув руку в потёртый наружный карман своей джинсовки, нащупал холодный металл зажигалки, вытащил её и, сделав пару шагов, прислонился спиной к шершавой коре старого дерева, доставая при этом из почти пустой пачки последнюю, слегка помятую сигарету, которую он привычным движением зажал между губами, чиркнул колёсиком, поднеся к кончику тлеющий огонёк, и сделал первую глубокую затяжку, выпуская в спокойный вечерний воздух едкий, вонючий табачный дым, который медленной, извилистой струйкой поплыл вверх, к тёмному небу, пока он раскуривал крепкий, горький табак.       И в этот момент, оглядевшись по сторонам, Андрей с облегчением отметил про себя, что пока, слава богу, всё идёт более-менее нормально — ни души в поле зрения, никаких признаков Гостей, да и опасные лесные звери, кажется, обходят это место стороной, так что сейчас есть только он, тишина да редкие искры, слетающие с кончика его сигареты в сумерки.       Этого не достаточно.       Желание поесть доводило до безумия, сводило скулы и затуманивало мысли, но что взял с собой Андрей, дабы пройти мучительно долгий путь для истребления пары-тройки людей с признаками Гостей? Лишь жалкую пару бутербродов, которые за время скитаний давно утратили всякую связь со свежестью, превратившись в безжизненные, твёрдые сухари. С отчаянием голодного зверя тот вновь полез в глубину замызганного кармана своей куртки, где среди вечного мусора: крошек махорки, обрывков бумажек и рваных картонных уголков сигаретных пачек нащупал, наконец, смятый несчастный целлофановый пакет. В нём лежало его сокровище: заветрившийся до состояния пластика ломтик колбасы и кусок хлеба, высохший и бездушный. Готовил-то Андрей неплохо, руки на месте, но тут всё упиралось в исходное сырьё, в проклятое качество продуктов, которое всегда подводило в самый нужный момент.       Мужчина опустился на корточки у подножия дерева, спиной к стволу, машинально развернул пакет, зажав тлеющую сигарету в зубах, а глазами, привыкшими к осторожности, скользнул по округе — ни души, тишина и пустота. Взяв в руки этот "камень" , мужчина покрутил его, ощущая его неаппетитную твёрдость, потом, стиснув зубы, с трудом откусил, вынув изо рта курево. Жёсткий хлеб и резиновая колбаса слиплись в безвкусный комок. И тогда, давясь этой сухой трухой, он с ненавистью выдохнул в тишину:       — Сука, нет ничего нормального. Блядские Гости.       С огромным усилием Андрей проглотил последний комок, отложив крупные, не поддавшиеся зубам остатки на смятый целлофан у своих ног. Рукой, в которой тлело курево, он автоматически провёл по щеке, смахивая крошки с колючей щетины, и тут же вздрогнул, зашипев сквозь зубы: тлеющий кончик сигареты со свистом коснулся кожи, оставив на щеке чёткий и болезненный след. В миг, когда всё его внимание было приковано к внезапному ожогу, из-за спины, из-за толстого ствола дерева, молниеносно метнулась тень. Что-то железной и неумолимой хваткой впилось в его волосы, сдавило череп, и прежде чем успел родиться ужас, его голову со всей дури рванули вперёд и резко назад, с размаху ударив затылком о грубую, корявую кору.       Раздался глухой, влажный стук, похожий на удар топором по сырому полену. В глазах взорвался фейерверк из искр и чёрных пятен, мир накренился, завертелся, и вращающиеся звёздочки стали последним, что Линчеватель увидел, прежде чем сознание отключилось наглухо, словно выдернули вилку из розетки. Его обмякшее и безвольное тело потащили по земле, по камням и корням, но тот уже ничего не чувствовал — ни боли от удара, ни трения одежды, ни едва тёплой земли-пепла под спиной, только глухую, беспросветную пустоту, в которую он провалился. Только беспамятство. Глухое. Убийственное. Холодное...

Жизнь испортится до боли,

Пока дымкой небо залилось.

Подчиняясь незримой воле,

Страданий море началось.

      О, что за прекрасные, послушные формы оживали, подчиняясь ледяному натиску длинных пальцев? Даже сквозь грубую ткань одежды тело отдавало глубинным, живым теплом, как только что пролитая, ещё вязкая и сладкая кровь. Что, впрочем, было совершенно естественно! Ведь эта самая кровь — это лакомство — текла сейчас под тонкой кожей, пульсировала в набухших венах, звала. Сердце усердно стучало в грудной клетке, гнало драгоценную жидкость по запутанным лабиринтам: из артерий в артерии, растекаясь наконец в паутину алых капилляров.       И вот, кажется, процесс пошёл. Человек начал выплывать из пучины беспамятства, в которую загнал его удар о дерево. Веки Андрея дрогнули, всего один раз, едва заметно... Будто бабочка пытается расправить смятые крылышки! Существо наклонилось чуть ближе, и на его губах расцвела короткая улыбка. Интересно, что человек увидит первым, когда откроет глаза? Бездушную улыбку? Лес, в который пришёл? Мёртвое, но восставшее тело, возвышающееся над ним?

Тёмный, страшный, дикий лес!

Зачем туда я только влез?!

Обрубками сознание убивают,

Грань реалии стирают!

      Сознание возвращалось обрывками, как будто кто-то рвал киноплёнку и склеивал её в случайном порядке.       В глазах всё плыло и двоилось, мир был похож на акварель, залитую водой, словно краски растекались в грязные пятна. А в ушах стоял этот пронзительный, невыносимый звон — тонкий, как лезвие бритвы, впивающийся прямо в мозг. Каждый удар звона отдавался глубоко внутри черепа тупой, разламывающей болью, которая накатывала волнами с едва уловимым пульсом где-то в висках. Каждая такая волна приносила с собой приступ тошноты, подкатывающий к сухому горлу.       Инстинкт самосохранения заставил Андрея дёрнуться, отползти, вырваться — сделать хоть что-нибудь, наконец! Но тело не слушалось. Оно было чужим, неподъёмным грузом, прикованным к земле невидимыми цепями. Липкая, как паутина, паника, начала оплетать разум. И в этот момент мысль, кристально ясная прорезала умирающее сознание: "Я связан. Меня скрутили"!       Собрав всю волю в кулак, мужчина попытался рвануть руками, ожидая жёсткого сопротивления верёвок или холодного прикосновения металла наручников.       Но сопротивления не было. Вместо него была тяжесть. Давило всё: спину, грудь, бёдра. Давило так, что каждый вдох давался с мучительным усилием, грудная клетка едва расширялась под этой невыносимой ношей. И тогда понимание накрыло его с леденящей ясностью. Его не связали. Его придавили. Пригвоздили к этой промозглой земле чем-то огромным, недвижимым и безжизненно холодным.       Холод этого чужого тела просачивался сквозь ткань его куртки, сливаясь с ледяным дыханием почвы. А потом детали начали проступать из общего мрака. Давление было не равномерным. Что-то твёрдое и неумолимое впивалось ему в горло, сжимая трахею, перекрывая воздух уже не просто тяжестью, а целенаправленной хваткой.       Это была рука. Чужая, огромная, ледяная рука, которая мёртвой хваткой прижимала его шею к шершавой, неровной поверхности. К дереву. Он был прижат к стволу дерева холодным грузом, как насекомое в коллекции. И рука, словно тиски, не давала ему пошевелиться.       Сознанию вернулось резким болезненным щелчком, как будто кто-то внутри черепа переключил отключку на реальность. Звон в ушах, как пронзительный вой сирены прямо в мозгу, начал стихать, превращаясь в глухой, отдалённый гул, а потом и вовсе рассосался, оставив после себя звенящую тишину, что становилось тошно.       И боль, что раскалывала затылок на две части, тоже отступила, уползла куда-то вглубь, уступив место холодному, кристально-ясному осознанию происходящего. Осознанию, от которого кровь стыла в жилах, а желудок сжимался в ледяной ком.       Андрей увидел. Увидел ясно, без единой грёбаной помехи. Он лежал на спине, прижатый к холодной, сырой земле и шершавому стволу дуба. А на нём… на нём сидело. Восседало. Именно это слово и вертелось в отупевшем сознании... восседало, словно на троне, на его бёдрах, всем своим немыслимым весом вдавливая его в грязь. Его тело далеко не маленькое: метр восемьдесят восемь, девяносто килограммов, которые он таскал на себе тридцать с лишним лет, под этой тушей казалось хрупким, почти детским.       Андрей всегда считал себя крупным, сильным парнем, но сейчас... Под этим существом, чувствовал себя букашкой, которую вот-вот раздавят сапогом.       А существо… существо улыбалось. Сидело на нём, давило его всей своей массой, не позволяя вздохнуть, и просто жутко, нечеловечески улыбалось, глядя сверху вниз. Оно было человекоподобным. Вроде бы.       Контуры тела: две руки, две ноги, голова на плечах и длинной шее — вроде всё на месте, всё как у людей. Но каждая деталь была чуток, самую-самую малость не такой. Словно кто-то слепил человека из глины, а потом неумело да со злым умыслом исказил все черты.       С чего бы начать? Глаза! Вроде бы обычные человеческие глаза. Но они были залиты кровью. Они были полны кровью, будто все капилляры в них лопнули разом, отчего белки были не белыми, а густо-розовыми, а зрачки чёрными безднами, плавающими в кровавом месиве. И в глазах чудовища не было ни боли, ни безумия... только любопытство и эта непроходящая леденящая улыбка. Рука, которые покоилась на горле мужчины, с длинными, жилистыми пальцами, вонзалась своими ногтями в нежную кожу. Ногти... Как у людей. Только они были чёрными как смоль, как обугленное дерево. Неровными, сколотыми, будто ими долго ковыряли что-то твёрдое, и заточенными на концах в острые, грязные когти. Ими можно было легко вспороть живот, как консервной открывашкой. Понимание сея пиздеца пришло к Андрею само собой, с новой волной леденящего ужаса.       И эта улыбка. Широченная, как у чеширского кота, растянутая до неестественных пределов улыбка. Зубы. Зубы были как у людей. Но они были… слишком идеальными. Ровными, как будто выточенными по линейке, и белыми. Ни налёта, ни пятен, ни щелей. Просто безупречный фарфоровый ряд, который сверкал в полумраке леса ненатуральным и даже пугающим блеском. И безупречность на фоне всего остального — грязной кожи, кровавых глаз, чёрных когтей — делала улыбку ещё более чудовищной, не принадлежащей этому миру. Оно просто сидело. Молча. Давило его своей тяжестью, перехватывая дыхание, и смотрело. Смотрело своими кровавыми глазами, улыбаясь своими идеальными зубами. И Андрей, застывший под этим взглядом, понимал, что он уже не человек, охотящийся на монстра. Он — добыча. И охотник уже сел на него сверху, чтобы насладиться моментом перед тем, как вонзить свои чёрные острые когти.       Дыхание... Вонючее и холодное, опаляло лицо Андрея, заставляя его морщиться не только от руки на горле, в которую он вцепился своими такими же грязными ногтями, пытаясь оторвать её, но и от зловония самого потока воздуха. Оно било в нос, густое и липкое, пропахшее чем-то гнилым, разложившимся, чем-то, что уже давно перестало быть просто едой... Похоже, мясом. Не свежим стейком, вовсе нет, это было скорее тем, что забыли в дальнем углу холодильника на недели, что протухло и пропиталось запахом смерти, и теперь этот смрад вырывался наружу с каждым выдохом, смешиваясь с запахом пота, грязи и страха, заполняя лёгкие Андрея, пока тот задыхался, и сраный гнилостный воздух становился единственным, что он мог вдохнуть, пропитывая его изнутри, становясь частью этого ужаса.       И этот зрительный контакт, словно застывший в липком воздухе, где ужас в глазах одного отвечал бездушному любопытству в глазах другого, мог бы тянуться и тянуться, превратившись в вечность, если бы не тело Андрея, не слушаясь отчаявшееся сознание, резко дёрнулось в последней попытке вырваться.       И внезапное движение, слабое, но яростное, заставило того, кто держал — конвоира, провожающего в камеру тюрьмы, в личный гроб — слегка ослабить стальные пальцы, впившиеся в нежную шею, не из жалости, а просто потому, что сама суть этого существа требовала не быстрого конца... Оно хотело игры, где можно было растянуть финал, вдыхая в жертву глоток ложной надежды только для того, чтобы потом выдохнуть её вместе с последним вздохом, чтобы помучить, насладиться каждой новой судорогой отчаяния, превратив простую смерть в долгое, изощрённое представление для одного-единственного зрителя... Для Андрея. Он так-то и участник этого шоу.

Я страдал, желал, любил,

Но, тварь, тебя бы я убил.

Целовал бы твои ледяные губы,

Холодны они, как с могилы трупы!

      — Так хватаешься за жизнь... Андрей...       Имя это, "Андрей" , вылетело из глотки чудовища не просто так.       Существо это его смаковало. Прям чувствовалось, как оно это имя на своем склизком языке перекатывает, облизывается им, будто вкуснятиной последней. Как та самая псина, что только что дворовую кошку сожрала — счастливая, сытая, с морды у неё слюни так и текут, а она их обратно шлёпает, наслаждаясь послевкусием.       Тут-то Андрей и увидел... Ха! Да не просто увидел, а почувствовал на своей коже, что с подбородка этого Бледного маньяка, что навис над ним всей своей мерзкой тушей, прямо-таки струйками течёт слюна. Густая, липкая, холодная, как лёд. И капли эти, тяжёлые и склизкие, с противным шлепком падали жертве прямо на лицо: на лоб, на щёки, на сомкнутые веки.       Каждый такой шлепок был как удар током, заставлявший всё его тело дёргаться в новом приступе животного ужаса. Он упирался, брыкался, пытался вывернуться: руки и ноги работали в бешеном, отчаянном ритме, молотя по чужому телу и по непробиваемым бокам твари, которая его придавила. В горле стоял ком, в ушах — звон собственной паники, а по лицу растекалась эта ледяная, вонючая гадость.       — Да отвали, упырь треклятый! Не трогай меня!       Вырвалось наконец криком, хриплым и сорванным. Он орал, захлёбываясь, одним движением смахивая с лица очередную холодную каплю, которая пыталась затечь ему в рот.       Бледный, не в силах больше сдерживать свой голод, приник к шее Андрея почти вплотную, ощущая исходящее от него тепло. Он замер на секунду, а затем сделал глубокий, протяжный вдох: его лёгкие и всё нутро наполнил густой, едкий, но до головокружения желанный аромат выкуренного табака, который въелся в кожу и одежду. А затем отстранился, уже зарываясь носом в сальные волосы человека, пропахшие чем-то горелым.       О, это было блаженство, чистейшее наслаждение, ради которого стоило существовать. От этого запаха у него буквально потекли слюнки... Они обильно, неконтролируемо сочились из уголков его искажённых губ, образуя тягучие, блестящие нити. Эти... ох, эти отвратительные капли, густые и липкие, как настоящая слизь, которой, кстати, и являлись, одна за другой падали на бледную кожу щёк Ситникова. Слюна медленно сползала вниз, к самому рту человека.       Андрей, содрогаясь от омерзения, стиснул свои тонкие губы в твёрдую белую линию, вжимаясь в кору, лишь бы ни одна, ни единая мерзкая капля этой гадости не просочилась за эту последнюю черту, не попала ему в рот. Ох, бля. Ну и мерзость.       Бледный был неподвижным, но внутри него всё приходило в яростное движение с каждым новым вдохом — каждый глоток воздуха был пропитан едким, горелым запахом, который исходил от волос этого человека, от Андрея, и этот смрад действовал на Бледного как запах крови на хищника, заводил его с неумолимой силой.       Единственная часть его холодного тела, которая пылала живым, неистовым жаром, его член, который сейчас каменел и пульсировал, становясь тяжёлым и требовательным, под тонкой кожей резко проступала сетка вздувшихся вен, выпирая на внушительной, почти болезненной толщине.       Всё его существо, каждый мускул, сжалось в едином порыве... Порвать в клочья всю эту дурацкую одежду на Андрее, сломать эту жалкую преграду, повалить его и взять сразу, грубо, без прелюдий, яростными толчками выбивая из него всё, всю грязь, всё дерьмо, что копилось внутри, чтобы очистить от всех грехов.       Мысль о том, чтобы сделать это прямо сейчас, сверкнула в сознании ослепительной и простой молнией. Но тут же, сквозь туман желания, пробилось насмешливое понимание: потому что согласитесь же... Сделать вот так, сразу, без игры, было бы слишком просто. И оттого невыносимо скучно!       Монстр молчал, и это молчание было тяжелее любого рыка... Он просто нависал, заполняя собой всё пространство, вся его чудовищная сущность была сконцентрирована на клочке волос, который он вынюхивал с животной одержимостью.       Андрей под ним задыхался, его собственное дыхание рвалось из груди хриплыми, короткими вздохами, будто он бежал километры по песку. Инстинкт самосохранения заставил его впиться одной рукой в спутанную шевелюру Бледного: пальцы сомкнулись в мёртвую хватку, и он изо всех сил потянул, пытаясь оторвать, отклонить, сделать что угодно, лишь бы сместить фокус внимания уёбка, но голова твари едва подалась, будто высеченна из гранита. Вторая рука линчевателя действовала почти рефлекторно: ладонь скользнула по щеке, смахивая липкую гадость, затем по лбу, но главное — он с особым и болезненным рвением вытер губы, сдирая с них это противное, вязкое ощущение, смешанное со вкусом собственного страха, который стоял во рту медью и горечью.

Ты ничтожен и глуп,

Не высвободишься из пут!

Хоть гадок, но даже так я мил,

Не укротить тебе мой пыл!

      Андрею осточертело лежать пластом, эта пассивность резанула по его нутру острее любого лезвия. Он по самой своей сути, по каждому принципу ненавидел Гостей — сраных паразитов, этих выродков, к коим без сомнения принадлежал и этот Бледный урод. Ярость, что была густа, как смола, взметнулась в нём, сжигая остатки оцепенения. Он рванулся, занося вторую руку для удара, сокрушительного, костоломного удара кулаком прямо в эту мерзкую, слюнявую морду.       Но монстр был быстрее. Липкий, холодный, как у змеи, язык Бледного метнулся с непостижимой скоростью. Он скользнул к прищуренному от ярости глазу Андрея, слизал солёную влагу слёз с ресниц одним отвратительно точным движением, а потом с кошмарной настойчивостью начал залезать под веко, под самую склизкую, нежную и недоступную плёнку.       Это было невыносимо. Глубже любого насилия, проникновение в самую неприкосновенную частную границу!       Ситников взвыл изнутри и затрепыхался под тварью уже не со страхом, а с чистейшей яростью и отвращением. Его тело извивалось, выгибалось дугой, пытаясь сбросить этот живой кошмар, пока тот методично, с чудовищным любопытством, вылизывал его правое глазное яблоко, будто какую-то редкую конфету.       — Нет! Уйди! Прочь! — его крик вырвался громким, хриплым и сорванным, пропитанным бессильной яростью.       Он разжал пальцы, выпуская из рук спутанные пряди волос монстра, которые до этого вцепился в них мёртвой хваткой. Теперь его руки стали каким-никаким оружием. Он начал колотить, не разбирая куда — по скользким да костлявым плечам Бледного, по его бокам, по рёбрам, что прощупывались под холодной кожей. Удары были бешеными, отчаянными, больше похожими на барабанную дробь, чем на попытку причинить реальный вред этой человекоподобной твари.       Но плоть имеет предел. Мускулы, и без того измотанные борьбой, начали гореть, потом ныть, а потом и вовсе отказываться, наполняясь тяжестью.       Дыхание Андрея стало хриплым и прерывистым, удары редкими, слабыми, почти беспомощными шлепками. Последнее, на что хватило сил, так это отчаянно рвануться всем телом вбок, и рука, скользнув по плечу монстра, шлёпнулась во что-то мягкое, податливое и отвратительно скользкое, от чего в нос ударила волна тошнотворной вони... Сладковато-гнилостной, как протухшее мясо, смешанное с плесенью.       И в этот миг Бледный замер. Его мерзкое лизание прекратилось разом. Он отстранился, приподнявшись над Андреем, и в его пустых глазах, казалось, мелькнуло нечто похожее на понимание, на садистское удовлетворение. Он почувствовал это сквозь дрожь и боль — почувствовал, как Андрей нащупал его тайну, его угощение... Маньяк медленно убрал свои костлявые руки, освобождая грудь Андрея, и раздался его голос, шипящий и насмешливый:       — Знаешь... — прошипел он, и в его тоне была леденящая душу тирада палача, делящегося с жертвой планом. — Ты жаловался на сухой хлеб...       Андрей не ответил. Он просто лежал и дрожал, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Слова застревали в горле комом. Весь мир сузился до нестерпимой боли в глазу, которая разгоралась с каждой секундой жгучим и ядовитым, обещающим воспаление зудом.       Правый глаз был залит густой, липкой слизью, и сквозь неё мир плыл и расплывался в грязных, мутных пятнах. Он видел лишь размытый силуэт Бледного, его ухмылку, и этот зуд внутри глазницы был страшнее любой открытой раны!       Мысль проскочила, как обрывок кошмара: сухой хлеб, заветревшаяся колбаса, его собственный ужин четверть часа тому назад. Зачем? К чёрту эти воспоминания! Какая связь? Мозг, отчаянно пытаясь найти логику в этом долбаебизме, выхватил этот ничем не примечательный кусок прошлого, но смысл ускользал, оставляя лишь леденящее предчувствие.       И секундой позже это предчувствие материализовалось мерзком, влажном звуке, откровенно животном чавканье прямо над его лицом. Оно было таким громким и нарочитым, что заглушило даже стук собственного сердца в ушах. Андрей зажмурился, но это не спасло. Тёплая, липкая капля упала на его щеку. Потом ещё одна. Потом целый поток.       Это была уже не только та противная, холодная слюна. Теперь лицо заливало чем-то гуще, темнее, с едким металлическим привкусом, просачивающимся сквозь поры кожи. Кровь. Свежая. Её запах, сладковатый и тяжёлый, ударил в ноздри, смешавшись с запахом тления от монстра.       "Ублюдок!" — крик снова собрался где-то в глубине грудной клетки, клубок чистой ненависти, готовый вырваться наружу. Человек открыл рот, чтобы выплюнуть эту ярость, облечь её в самые грязные, самые страшные слова, какие только знал.       Его челюсти ещё не успели сомкнуться для крика, как внутрь вползло нечто живое, сильное и невыносимо чуждое. Чужой язык. Он был скользким, мускулистым и настойчивым, как щупальце. Длинный язык словно вламывался, давя на корень языка, вызывая новый спазм удушья.       Андрей попытался сглотнуть, откашляться, вытолкнуть это, но язык Гостя работал с ужасающей эффективностью. Он протолкнул вглубь, в самое горло, мягкий, тёплый, уже разжёванный комок. Текстура была знакомой и от этого в тысячу раз ужаснее — волокнистой, солёной. Мозг, отказываясь верить, уже анализировал: мясо. Плоть. Человечина. Словно сырая свинина, начинённая паразитами...       И этого было достаточно. Сработало на уровне спинного мозга, быстрее любой мысли.       Тело разорвалось изнутри. Желудок, и так пустой и скрученный в узел от страха, судорожно дёрнулся, выворачиваясь наизнанку.       Гортань сжалась в мучительном спазме. Рвотный рефлекс ударил, как ток. Мир сузился до одной-единственной цели: извергнуть наружу эту мерзость, этот кусок плоти, который теперь горел в его глотке адским углём.       А Бледный, казалось, не замечал ни его ужаса, ни его рвотных спазмов. Он продолжал свою заботливую работу.       Его мощные челюсти, скрытые под бледной кожей, с хрустом и глухим чавканьем перемалывали очередной крупный кусок, мякоть с хрящами, которые ломались с тихим щелчком, и с мелкими костями, которые скрежетали, превращаясь в меловую крошку.       Действовал прям как мать-волчица, которая сначала сама пережёвывает для своего слепого, беспомощного волчонка жёсткое мясо, смешивая его со слюной, чтобы тому было легче проглотить и переварить. Только здесь волчонком был человек, а мясо было человеческим. Всё повторялось циклично. Глухое чавканье, шевеление кадыка у твари, звук глотания, но не своего, а подготовки. Потом влажный скользящий звук, и в рот Андрея вновь вползало это мускулистое, неумолимое щупальце-язык, несущее на себе тёплую, липкую массу. Пережёванное мясо, уже лишённое формы, пропитанное напополам едкой слюной и тёплой, свежей кровью. Язык втискивал её, с силой проталкивал вглубь глотки, преодолевая спазмы и рвотные позывы, действуя с тупой настойчивостью.       Каждый раз, когда комок проскальзывал в пищевод, Бледный ненадолго замирал, будто прислушиваясь, удовлетворённый, а потом отстранялся, чтобы откусить и начать пережёвывать следующую порцию, готовя новое насильственное кормление для своего немого, захлёбывающегося "детёныша"...       Только-только скользкий и длинный язык Бледного снова втиснулся в глотку своего подопечного глубже, чем в прошлый раз, натыкаясь на самый корень, и тут же, как ответный удар, по всему телу Андрея прошёлся мучительный, неконтролируемый спазм.       Его гортань и пищевод, охваченные судорожной волной, резко и мощно сжались, выгибаясь дугой, выталкивая из себя всё содержимое под давлением. И вот уже поток... Липкая, тёплая мешанина из едва разжёванных да полупереваренных кусков мяса, смешанная с горькой, едкой желчью, с силой хлынула из глубины его желудка, через сведённый спазмом рот прямиком в ожидающую пасть Бледного.       Сначала существо вообще не могло сообразить, что творится вокруг, его сознание было в тумане, но потом, по мере того как пробуждалась плоть, оно вновь ощутило твёрдую выпуклость у себя в штанах. Эту выпуклость Бледный уже вжимал прямо в промежность Андрея, чувствовалось каждое движение сквозь материал брюк.       И тогда, не раздумывая больше, монстр приник к потрескавшимся, солёным губам человека, стал целовать их жадно, глубоко, а рвота, которая не прекращалась ни на секунду, лилась непрерывным потоком: рвотные массы переливались через сомкнутые, но негерметичные губы, стекая обильными, липкими потоками по их подбородкам, шеям, заливая впадины ключиц. Тёплая, отвратительная жижа смешивалась со слюной, потом образовывала на их коже блестящую, дурно пахнущую плёнку.       Воздух вытеснялся, дышать было нечем — только через нос, наполненный смрадом, или через рот, заполненный этой жижей. Смешение соков и отходов собственных тел, казалось, подстёгивало их. Каждый хлюпающий звук, каждый новый спазм, выбивающий очередную порцию тёплой слизи, лишь плотнее прижимал их друг к другу в мокрой, липкой близости, тошнотворнму трению одной влажной плоти о другую в луже из того, что их же организмы отторгли...       Андрей захлёбывался, его горло сжимали судороги, но мокрый рот твари не отпускал, впиваясь в него с хлюпающим присвистом, и вся эта тёплая, полупереваренная блевотина, пахнущая желудочным соком и дешёвым пивом с чем-то гнилым, хлестала ему прямо в глотку, густая, с кусочками, забивая дыхание, вырываясь обратно через нос жгучими струйками.       Он давился, его тело выгибалось в дугу, но холодные и цепкие руки Бледного, как проволока, уже рвали на нём одежду: джинсовая куртка со скрипом расстегнулась и сползла с плеч, а влажная от рвоты чёрная футболка с потёртым принтом любимой группы Линчевателя Б.А.У. была разорвана одним резким движением, обнажая торс, уже липкий от тошнотворной жижи.       Ткань, пропитанная кислой вонью, шлёпнулась в лужу крови на пепле, а Бледный, не прерывая поцелуя, прижал его голое тело к себе, и Андрей почувствовал, как вся эта мерзость с его кожи и с кожи твари смешалась в одну скользкую, тёплую плёнку, а в паху у него, против его воли, начало набухать и пульсировать, отзываясь на грубое трение о мокрую ткань брюк Бледного... Тупое возбуждение.       Кадык Бледного резко дёрнулся вверх и вниз, когда он с силой, с хлюпающим звуком, проглотил подкатившую к горлу кислую, обжигающую слюну.       Андрей, наблюдая за этим, сам непроизвольно вздрогнул всем телом, будто по нему пропустили разряд тока. Его собственное лицо исказила серия мелких, неконтролируемых подёргиваний — нервный тик, выдавший всё омерзение. Руки же, напротив, действовали жёстко и методично: кулаки с размаху лупили по корпусу и голове Бледного, со стуком встречаясь с костью и плотью. Но тот, словно глухая тварь, лишь покачивался от ударов, не отступая ни на шаг, его мутные глаза были прикованы к цели.       Внезапно, воспользовавшись моментом, Бледный, с каким-то влажным хлюпающим всхлипом, рванулся вперёд. Его длинный да гибкий язык, скользкий и холодный, как сырое мясо, с силой втиснулся в рот Андрея, преодолевая сопротивление сжатых челюстей.       Он с неебическим упорством пропихивался глубже, в глотку, заполняя собой всё пространство. Тело Андрея выгнулось в мучительном спазме: рвотные рефлексы били тревогу, снова судорожно сжимая желудок и пищевод, горло сводило отчаянной, тщетной судорогой. Тошнота подкатила горячей волной, но вырвать не получалось, только давиться, задыхаясь от этого дерьма.       Гортань, чувствительная и беззащитная, болезненно сжималась вокруг Гостя, каждый миллиметр продвижения отзывался глухим, удушающим спазмом и чистейшим отвращением, пронизывающим до самых костей.       Мысль пронеслась в голове Андрея короткой, липкой вспышкой облегчения, пока он, давясь, чувствовал, как этот скользкий мускул насильно пропихивается ему в глотку. Как же хорошо, что это всего лишь язык... Длинный, влажный, противный, но всё же язык, а не что-то большее и твёрдое.       Жалкое утешение тут же было раздавлено новой волной отвращения, когда Бледный, не вынимая своей мерзкой плоти изо рта Андрея, начал действовать.       Его руки пришли в движение. Одна впилась в затылок Андрея, пальцы вцепились в волосы, с силой пригибая голову ниже, глубже насаживая её на свой язык. Вторая рука скользнула вниз, к поясу. Неуклюжие и торопливые пальцы Бледного нащупали пряжку ремня, дёрнули. Раздался резкий, металлический скрежет: пряжка расстегнулась. Затем шуршание ткани, шипение молнии, расходящейся вниз.       Андрей, сквозь рвотные спазмы и тошноту, уловил этот звук. Его тело напряглось в новом, леденящем ужасе. Обманчивое облегчение испарилось, сменившись паникой. Бледный уже не только целовал его, насилуя рот своим языком. Он готовил почву для чего-то следующего. Его движения были полными грязного намерения: одной рукой он продолжал держать Андрея и долбить его языком в рот, направляя и удерживая, а другой освобождал доступ к тому самому, большому и толстому, от одной мысли о котором сводило челюсти.       Словно ЭТО было только прелюдией...       Линчеватель содрогнулся всем телом, когда скользкий, длинный язык, заполнявший его горло, наконец выскользнул наружу, оставив после себя липкое, тошнотворное ощущение и спазмы в глотке.       Бледный, эта холодная ёбаная тварь, приподнялся, ослабив хватку, но лишь для того, чтобы сменить тактику... Его костлявые пальцы впились в остатки одежды на полуобнажённом теле Андрея — в потрёпанные штаны и последний жалкий лоскут ткани — и с силой дёрнули их вниз, обнажая всё до последнего сантиметра.       Теперь Андрей лежал полностью голый, уязвимый и подавленный, под таким же голым, но внушающим отвращение телом Бледного, который уже приноравливался, упираясь своим на удивление горячим, чуждым членом в сжатый, неподготовленный вход, нацеливаясь проникнуть внутрь с грубой и безжалостной силой.       Андрей попытался крикнуть — из горла вырвалось лишь мокрое, клокочущее бульканье, когда Бледный прижал свои огромные, холодные ладони к его впалым щекам.       Длинные, острые, грязные ногти вонзились в кожу и пошли вниз, медленно, с треском, разрывая плоть от скул к подбородку, растягивая раны в широкую кровавую неестественную ухмылку. Андрей захрипел, затрясся, забился в конвульсиях, ударил тварь по виску, по уху... Но бесполезно. Бледный лишь приглушённо крякнул, отстранился на мгновение, оставив щеки разорванными и сочащимися, а потом снова наклонился — но не к лицу. Он придвинулся ниже, к животу, к тому, что было между ног, упёрся своим блядским чуждым орудием в сжатое, неподготовленное отверстие, попытался надавить — не вошло. Тогда он вернулся к лицу. Схватил обеими руками за края кровавых разрывов на щеках и рванул в стороны, вниз, с хрустом хрящей и мокрым звуком рвущихся мышц.       Кожа и плоть отходили лоскутами, обнажая зубы, дёсны, нижнюю челюсть. Бледный наклонился к этому месиву, провёл языком по обнаженным тканям, слизывая струйки крови, потом впился зубами в край раны и потянул, отрывая ещё один кусок живого мяса.       Жевал медленно, с наслаждением, глотая, а его руки, липкие от крови, снова опустились между ног Андрея, сжимая, растягивая, готовя вход, пока тот, уже не способный даже хрипеть, лишь судорожно дёргался в кровавой агонии.

А любовь ли это?

Вижу, фонари разбились где-то.

В глазах твоих предсмертные огни,

Но погаснут в скором времени они.

      Сознание цеплялось за тонкую грань реалии, упрямо отказываясь отключаться, хотя тело уже давно посылало в мозг искажённые сигналы белого шума от боли. Андрей всегда мог похвастаться своим высоким болевым порогом. В прошлом терпел такие вещи, от которых обычный человек просто вырубился бы нахуй. Драки в барах закалили его.       Но это... это было за гранью. Мерзкое, невыносимое осознание того, что прямо сейчас, на твоих же глазах, с хрустом ломающихся мелких костей и чавкающим звуком рвущихся волокон, какая-то тварь обгладывает кожу и мышцы с твоей собственной нижней челюсти.       Чувствовать, как слюна смешивается с хлещущей из тебя кровью, слышать этот влажный скрежет зубов по обнаженной кости... Нет, такое терпеть было нельзя. Это был уже вопль инстинкта выживания, заглушающий всё, что было в этом поехавшем мире.       Пока Бледный, с любопытством тыкался своими длинными пальцами в промежность человека, обдумывая, с чего именно начать свой следующий перекус, Андрей, стиснув зубы, что ещё оставались на месте, одной рукой вновь вцепился в грязные, слипшиеся волосы твари, чтобы зафиксировать голову, ну, и может для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы она никуда не дёрнулась в последний момент.       Всё существо Ситникова, каждый нерв, сфокусировалось на одном действии. Свободная рука, дрожа от дикого адреналина, полезла в сторону, в груду тряпья: в его джинсовую куртку, валявшуюся в пыли. Пальцы нащупали в глубине кармана знакомую, холодную рукоять складня. Всё, сука.       Мгновенным отработанным движением он большим пальцем щёлкнул клинок, и лезвие со звонким металлическим скрежетом встало на боевой взвод. Теперь оставалось лишь одно... Без размаха, с короткого замаха, с силой всего оставшегося сознания вогнать сталь прямо в этот блядский глаз.       Из горла, сквозь хлюпающую кровь и клочья плоти, вырвался боевой рык — хриплый, звериный, полный такой ненависти, что даже Бледный на миг замер, его пустой взгляд дрогнул.       Рука Андрея, всё еще вцепившаяся в волосы твари, дёрнула его голову на себя, подставляя под удар. Другая рука, сжимающая рукоять складня, описала короткую и до боли жёсткую дугу. Сталь блеснула тускло в гнилом свете леса, целясь точно в мертвенный, лишённый ресниц глаз.       Но инстинкт у твари оказался сильнее любопытства. В последнее мгновение, когда лезвие уже должно было войти в желатиновую массу, Бледный рванул головой в сторону. Не уворачиваясь полностью — такого чуда не бывает с такой дистанции — всего лишь уводя жизненно важную цель. Вместо тихого хлюпания глаза раздался глухой, влажный чвяк. Нож, сорвавшись с курса, с силой вошёл чуть ниже, погрузившись по самую рукоять в мясистое место между ключицей и шеей, в верхнюю часть плеча.       Тишины не было. Её разорвал рёв Маньяка. Скорее всего не от боли, эта тварь её не знала. Это рёв ярости, звук рвущегося металла... Он запрокинул голову к чёрному небу, и в этот момент, пока его хватка на долю секунды ослабла, Андрей совершил отчаянный рывок всем телом, пытаясь выскользнуть из-под этой давящей тяжести, отползти, уползти, исчезнуть. Пусть с ободранной до кости челюстью, пусть истекая кровью и грязью, пусть голым и обречённым, но сейчас и, сука, живым!       Его пальцы впились в сухую землю, тело изогнулось, пытаясь выползти из ловушки из плоти и костей. Он почти высвободил ноги, уже почувствовал тёплый воздух на спине вместо ледяного дыхания твари... Но ярость Бледного оказалась быстрее. Рёв оборвался так же внезапно, как и начался.       Его огромная и костлявая рука молнией метнулась вниз. Пальцы, больше похожие на крючья, впились Андрею в плечо и бок с такой силой, что хрустнули рёбра. Его оторвали от земли и с размаху, со всей дури, пришвырнули обратно. К стволу старого, корявого дуба.       Удар был оглушающим. Воздух с силой вырвался из лёгких Андрея. Грубая, потрескавшаяся кора, как наждак, содрала кожу со всей спины, оставив на древесине мокрый кровавый отпечаток.       Боль пронзила человека, смешавшись с уже существующей агонией, которую мозг уже отказывался фиксировать. Был только белый шум отчаяния и одна, пронзительная мысль, ярче любой боли: ДВИГАЙСЯ, БЕГИ, ДУРЕНЬ.       И он двигался. Он бился под телом Бледного, как пойманная рыба на крючке, уже не думая ни о тактике, ни о ноже, торчащем из плеча твари. Он извивался, дёргался, царапал землю ногтями, отбивался локтями и коленями. Каждое движение отзывалось новой волной мучений, но он не останавливался. Потому что альтернатива была одна — лечь и позволить себя доесть. А Андрей ещё не был готов. Не сейчас. Не так. Нужно было уползти хоть на сантиметр, хоть на мгновение продлить его жалкое существование.       Кровь хлестала из раны на плече Бледного, когда он вырвал нож с мокрым хлюпающим звуком. Его глаза, мутные от ярости, не моргая впились в Андрея, пока тварь, сгорбившись как голодный зверь, резко швырнула окровавленный клинок. Сталь просвистела в сантиметре от уха Андрея, вонзившись в сухую кору с глухим стуком, оставив после себя дрожащий от удара ствол.       Андрей не успел перевести дух, как Бледный уже прижался к нему всем телом, его горячее дыхание обжигало шею, а руки впились в бёдра Андрея. Ногти скользнули вниз, резко вонзившись в напряжённое колечко ануса.       Андрей задрожал, его тело само собой сжалось, но Бледный только прошипел что-то бессвязное, утробное, и без предупреждения вогнал в него свой член одним рывком. Горячо. Слишком горячо. Линчеватель закатил глаза, чувствуя, как эта плоть распирает его изнутри, проникая глубже с каждым толчком. Бледный не тратил времени на нежности — он вколачивался в человека с такой силой, что тот каждый раз отзывался хриплым стоном, чувствуя, как его внутренности рвутся от натиска.       А потом — боль. Резкая, острая. Бледный провёл пальцами по вздымающемуся животу Андрея, ощущая под кожей пульсацию собственного члена, и вдруг вонзил коготь. Не до конца, нет. Достаточно, чтобы кожа лопнула, обнажив тонкую плёнку плоти, сквозь которую просвечивало сиреневое месиво кишок, содрогающихся в такт его яростным толчкам.       Андрей закричал. Но Бледный только глубже вонзал в него себя, прижимаясь губами к его шее, слизывая пот и кровь, пока тело не начало биться в конвульсиях — от боли, от отвращения, от этого чужого, липкого тепла, заполняющего его изнутри.       Тишину ночи разорвали влажные хлюпающие звуки: плоть билась о плоть с конченой регулярностью. Андрей хрипел, булькая собственными слюнями и кровью, его тело дёргалось в такт каждому толчку Бледного. Боль уже перестала быть просто болью — она стала единственной реальностью. Когда-то он ещё мог стиснуть зубы и терпеть, но теперь его нервы горели, будто кто-то водил по ним оголённым проводом, а потом ещё и тыкал туда раскалённой иглой. Кишечник, вывалившийся из разорванного живота, колебался, пульсировал, обвиваясь вокруг члена Маньяка, будто пытаясь поглотить его.       Андрей кончил внезапно, судорожно — семя хлынуло внутрь его же организма, смешиваясь с кровью и слизью, превращаясь в какую-то густую, липкую жижу.       Но Бледный не останавливался. Он вгонял в Ситникова себя снова и снова, пока его собственная сперма не хлынула внутрь разорванной полости.       Она била горячим потоком, слишком густым, слишком едким... Может, это и не сперма вовсе, а какой-то разъедающий гной, или живые шевелящиеся личинки, заполняющие всё свободное пространство внутри.       Человек уже не стонал. Он просто лежал, глядя в небо мутными глазами, чувствуя, как внутри него что-то шевелится. Кажется, сперматозоиды были слишком активными, что давало ощущения движения, или же жижа просто вытекала из нутра... Думать уже не было ни времени, ни смысла.       Кишечник был разорван, и это отдавалось в теле тупым ужасом, но даже это оказалось не финалом, не дном.       Потом был последний, прощальный поцелуй... Влажный хлюп. Разодранные когтями щёки горели, будто их полили кислотой, а не просто коснулись — жгло от едкой соли кожи твари, от прогорклой кислоты его слюны, когда он, уже закончив, снова сунул свой язык в рот Андрея, глубже, насильно, заполняя собой всё.       И сквозь туман боли и отвращения, у Андрея что-то щёлкнуло. Он впился пальцами в скользкие плечи Бледного, сжал так, что кости затрещали, и пальцами одной руки, точно клешнёй, полез прямо в ножевую рану на его плече, копался в ней, углублял, рвал края, чувствуя под ногтями липкую прохладу.       Последний судорожный толчок — отвратительный, влажный звук отрыва — и Бледный, хрипя, наконец выскользнул из него, оставив после себя только холод, боль и тошнотворную пустоту. И после этого всего просто натянул штаны обратно...       Задница Андрея была разорвана в клочья, и оттуда, хлюпая, сочилась алая жижа, густо замешанная на липкой, белёсой сперме, которая вытекала обратно струйками, когда Бледный вытащил свой член.       Маньяк нависал над линчевателем, облизывая окровавленные пальцы, а потом провёл ими по своим губам, оставляя красные мазки. Его взгляд упал на изуродованное лицо Андрея, без лоскутов плоти на щеках и нижней челюсти, скрюченное в гримасе, и он наклонился, вцепившись рукой в волосы человека, чтобы приподнять голову.       Больше всего его, казалось, забавляли зубы. Он шлёпнул ладонью по подбородку, заставив челюсть сомкнуться с глухим стуком.       — Ровные, — прошипел он с одобрением, протискивая палец под окровавленной верхней и единственной губой и проводя подушечкой по эмали. — Идеально ровные. Признак Гостя, знаешь ли. Ты один из нас.       Слова доносились сквозь свист в ушах и гул в голове. Андрей не верил. Это бред. Бред горячки, бред от потери крови. Он попытался сфокусироваться, разлепить веки, слипшиеся от гноя и засохшей крови. Правый глаз открылся на немного, мир плыл в мутной, желтоватой пелене. В этой пелене маячило лицо Бледного — искажённое любопытством.       — А глаза... — Маньяк наклонился ещё ближе, его дыхание пахло медью и чем-то гнилым. — Ха-ха. Залиты кровью. Тоже признак Гостя.       Он не стал ждать. Острый, грязный ноготь большого пальца вонзился под верхнее веко, в мягкую, воспалённую ткань.       Боль была настолько острой и чужеродной, что Андрей даже не закричал — только тело выгнулось. Ноготь копался, цеплялся, рвал связки. Послышался влажный, отрывистый звук, будто вытаскивают пробку из бутылки. Мутный шар, опутанный кровавыми нитями, остался зажатым между пальцами Бледного. Мир в правом глазу погас, сменившись чёрной, пульсирующей пустотой, в которой теперь плавало лишь лицо улыбающегося существа, внимательно разглядывающего трофей в предрассветных сумерках.       Андрей обомлел, застыв в ужасе, который сковал его разорванное тело хуже любых пут. Единственный глаз, залитый кровавой слезой, зафиксировал немыслимое: Бледный, присев на корточки, с видом гурмана рассматривал вырванный шар, поворачивая его так, чтобы свет уходящей луны, пробивавшийся сквозь щели деревьев, играл в мутной влаге зрачка. Потом, с отвратительной нежностью, он подвесил яблоко за обрывок нерва, болтавшийся, как окровавленная нитка, между сомкнутыми большим и указательным пальцами. Запрокинул голову, обнажив грязную шею, и аккуратно, да даже церемонно, опустил эту влажную, склизкую массу себе в рот. Челюсти сомкнулись. Гортань сработала, совершив мерзкий, влажный глоток. На миг под кожей шеи прослеживался бугорок, который пополз вниз, к желудку. Маньяк облизнул губы, смакуя послевкусие, и его взгляд, полный сытого удовольствия, встретился с единственным оставшимся глазом Андрея.       Сквозь боль и отчаяние, в мозгу Линчевателя вспыхнула до ужаса ясная мысль: никакой крест, никакая молитва здесь не помогут.       Здесь не было места для того бога, о котором твердили в детстве. Его воля, его милосердие оказались бессильны перед этой тьмой. Вся вера, вся надежда, что ещё теплилась в разбитом черепе, вытекала вместе с кровью и сменялась другим знанием.       Оставалось только оно — ослепительное, безликое, неумолимое. Солнце, что закатывалось за гниющими деревьями. Солнце, которое жгло и сушило, давало жизнь и испепеляло дотла. Солнце, прозванное в последние дни богом единственным, потому что оно, в отличие от всех других, было реально. Оно просто было. И ему, похоже, было абсолютно всё равно, что один его восходящий луч сейчас освещал усмешку на лице твари, доедающей человеческий глаз.       — Почему ты сам себя не прикончишь, а? — Бледный гадко ухмыльнулся, прижимая к своей ледяной груди обнажённое, искалеченное тело.       Он обнимал его почти с нежностью, как брата или сына, как собрата по проклятию — такого же Гостя, каким был сам. Из вспоротого живота Андрея медленно, противно сползали на пепел внутренности, кишки, а веки отяжелели и наползали на мутный глаз и зияющую глазницу. Но Андрей уже не сопротивлялся. Мысль о самоубийстве уже не казалась чужой.       Кем он был теперь? Не человеком. Уродом. Лицо разворочено, живот разорван, тело изувечено. И этот... Маньяк нашёл в нём признаки Гостей. Тех самых, кого он всю жизнь ненавидел и убивал. Ирония. Он стал тем, с кем боролся. Жить с этим? Зачем? Чтобы быть монстром для себя и для других? Чтобы чувствовать, как твоё же нутро вываливается наружу, а ты лишь смотришь, как гаснет последний свет в собственных глазах? Нет смысла. Никакого. Только боль, только гадость, только осознание, что ты — ошибка, которую нужно стереть.       Раздался короткий, сухой и противный звон и треск, когда Бледный Маньяк выдернул из коры тот самый нож, что в слепой ярости швырнул в человека минут пару назад.       Не глядя, почти небрежно, он сунул рукоять в сторону Андрея. Мол, бери. Доделывай, что начал. Кончай с этим. Последнее, что от тебя требуется — воткни это железо себе в сердце и перестань наконец дышать.       Ситников, уже весь в крови, с трясущимися от слабости и боли руками, взял нож. Холодная рукоять скользнула в его липкой ладони. Его снова передёрнуло — не то судорога, не то последний всплеск отвращения ко всему этому цирку.       В голове уже плыло, сознание уплывало куда-то в тёмную, густую муть. Линчеватель собрал остаток сил, занёс руку и с каким-то тупым, отчаянным хрустом ткнул себе в грудь. Но не вышло. Не убило. Проклятый складняк оказался слишком коротким, чтобы добраться до сердца, просто воткнулся между рёбер, причинив новую, огненную боль. Бесило. Бесило, что даже умереть нормально не получается. Скрипя зубами от ярости и агонии, Андрей упёрся обеими ладонями в рукоять и навалился всем своим телом, вдавливая нож глубже, до самой рукояти, чувствуя, как сталь скребёт по кости и рвёт всё внутри.       И в тот же миг, когда тело Андрея мельком обмякло, а взгляд начал стекленеть, Бледный двинулся как последняя тварь. Он не стал ждать, пока жизнь окончательно покинет тело. Его рука впилась в развороченный живот Андрея, пальцы с длинными грязными ногтями рванули в стороны, раздирая, выворачивая наружу то тёплое и скользкое, что ещё оставалось внутри.       А голова на длинной шее метнулась вперёд. Челюсти со щелчком сомкнулись на горле. Рывок головой вбок — и с мокрым чавкающим звуком оторвался кусок плоти, клочья кожи, лоскут трахеи с обрывком хряща.       Кровь хлынула, выплеснулась, как вода из пробитого ведра. Тело Андрея дёрнулось в последний раз и замерло. Всё. Бледный отстранился, выплюнул кровавый лоскут на землю и облизал губы, не отводя пустого взгляда от того, что секунду назад ещё дышало. И что дальше, а? Дальше только смерть. Просто смерть. Человека не стало — вот и всё. Не стало. Исчез. Превратился в ничто.       Не было больше того самого Андрея, того Линчевателя, что наводил страх. От этого блядского создания осталось только холодное, безвольное мясо. Труп. Просто труп, который теперь звали Гостем.       И этот труп прижимал к себе Бледный, вцепившись в него с какой-то жадностью. Его пальцы скользили по обнажённой коже, ещё тёплой, а он всё гладил, будто пытаясь нащупать в ней последние следы ласки, которых уже не было. Он обнимал этот остывающий остов, целовал безжизненные губы, лелеял бездыханное тело в последнем притворстве нежности.       А потом, с каким-то затхлым, окончательным отчаянием, зарылся лицом в сальные, пропахшие потом и смертью волосы — вдохнул этот запах в последний раз, как последний глоток отравы.       И всё под медленное восхождение Солнца, которое уже поднималось на востоке, безразличное и яркое, чтобы вскоре выжечь дотла этот труп, это горе, превратив всё в пыль и пепел под своим беспощадным светом.

Был прекрасен милый лик,

Но оборвался огонёчек в миг.

Будь со мной всегда, моя любовь,

Даже если вытекла вся кровь.