You Killed the Music, But I lived

Они думали, что убили в нем музыку. Он и сам поверил, что огонь погас, что от сцены остался лишь пепел, что “Король Пиков” больше никогда не сыграет джаз. Саксофон оставался погребённым. Пока что-то не изменилось. Сейчас он играет. Тихо. Тайком. По одной ноте за раз. По одной ночи за раз. И каждый раз, Энджел Даст слышит это — каждый раз, Ниффти делает вид, что не слышит, — Играет только для себя. Но, быть может, всего лишь немного, и для Энджела тоже. Что-то в нём позволило поверить, что он никогда не угасал. Просто ждал той самой искры.

***

Поздний вечер, где-то в отеле. Он даже не помнит, что заставило его снова взяться за это. Саксофон был спрятан далеко под одеялами в углу шкафа, куда он его убрал после того, как перегорел, после того как запечатал всё, что раньше заставляло его грудь пылать от жара и жизни. После того, как дым рассеялся над тем, что осталось от его имени. Саксофон внутри не был его настоящим инструментом — тот был разбит во время сделки с Аластором, он был ставкой в игре, которую он не собирался проигрывать. Но этот всё ещё годился. И от него всё ещё пахло медью, потом и чем-то сродня горя. Он больше не выделывается. Здесь нет прожекторов. Только тени. Только Энджел, спящий наверху. По крайней мере, как он думает. Иногда он краем глаза замечает движение — блеск, отражающий свет в коридоре, — но никто его не беспокоит. Даже паук. Он подносит трубку к губам. Вдыхает. Выдыхает. И играет. Звук не идеален. Первые такты звучат невнятно, словно пьяны. Но в нём начало зарождаться что-то новое — не тот огонь, что пылал в дни его славы, нет. Это что-то другое. Более мягкое. Более мудрое. Созданное не для того, чтобы побеждать, а для того, чтобы выживать. Это не та музыка, которой он когда-то правил адом. Это та музыка, которая помогает ему справиться со всем этим.

***

Футляр оказался тяжелее, чем он помнил. Пыль облепила углы, как паутина. Он не прикасался к нему с той ночи. С тех пор, как запер свою силу, свой огонь, свою чертову душу. С той ночи, когда он убил в себе музыку — по крайней мере, как он тогда думал. Саксофон внутри был старым, помятым, не тем. Тот был разбит давным-давно, как и большинство вещей, которые делали Хаска тем, кем он был. Больше никаких зрителей нет. Только тишина в отеле после полуночи и слабый шум помех, доносящийся с далекой башни Аластора. Он все равно открыл футляр. Защелка заскрипела так, словно ее годами никто не просил служить по назначению. Он чуть не рассмеялся от этой мысли — давненько здесь никого не просили услужить и ему в последний раз. И все же его пальцы двигались, повинуясь воспоминаниям, которые были старше, чем у большинства живущих демонов. Мускулы и магия, запечатленные в костях. Саксофон сам подошел к его губам, как будто всегда был там, на своем законном месте. Он играл негромко. Он больше никогда этого не делал. Всего одна-две ноты. Затем пауза. Затем еще одна. Звук был грубым, но не мертвым. Как будто что-то вырывается из-под земли, отказываясь оставаться погребенным. Его глаза слабо горели. По-прежнему золотые. В последнее время они все чаще вспыхивали. С тех пор, как он выпустил это на волю — свою силу — когда защитил Энджел. И с тех пор, ну… уже всё было иначе. "Что-то похороненное."

***

Он не собирался подслушивать снова. Честно. Но теперь он знал, что это — слабое золотистое свечение под дверью гостиной, тихое дыхание мелодии, плывущей по залам, как благовония. Энджел стоял босиком в коридоре, скрестив руки на груди, и у него перехватило дыхание на последней ноте, от которой буквально заболело под ребрами. Было что-то особенное в том, как Хаск играл, когда думал, что его никто не слушает. Это не было исполнительством. Это было не для привлечения внимания. Это было просто… настоящим. Энджел подошел ближе не для того, чтобы мешать, просто чтобы почувствовать это. Этот звук. Он не знал, что это была за песня — может быть, она существовала только в голове Хаскера, — но от нее что-то затрепетало у него в груди. Он заглянул в приоткрытую дверь ровно настолько, чтобы увидеть демона, сгорбившегося в освещенном тенями кресле. На нем не было пиджака, только свободная черная рубашка, рукава закатаны, предплечья работают с отработанной грацией. И эти чертовы глаза, горящие, как угли, под его растрепанными волосами, устремленные куда—то вдаль. Энджел ничего не говорил. До тех пор, пока музыка не смолкла. –Знаешь, - тихо сказал он,–для парня, который говорит, что бросил все это… ты играешь так, словно это все ещё важно.” Хаск даже не вздрогнул. Он просто сделал долгий, медленный выдох и положил саксофон на колени.–...Я устал. –Может быть. Но это все равно прекрасно. Удар. Сердцебиение. –Ты никогда не убивал музыку,–добавил Энджел.–Ты просто... похоронил ее. Это не одно и то же. Комплимент задел его больше, чем он ожидал. Он не знал, что сказать, поэтому просто промолчал. Энджел сел рядом с ним, близко, но не тесня его. Он всегда делал так, когда чувствовал, что Хаску нужно пространство, но не одиночество. Хаск провел большим пальцем по одной из царапин на раструбе саксофона. –Не думал, что кому-то захочется услышать это снова. Энджел пожал плечами.–Мне захочется. Тишина. Теплая тишина. –Я не использовал свою силу в ту ночь,–неожиданно сказал Хаск низким, хриплым голосом.–Не до конца. Но она хотела вырваться наружу. Как будто это было связано с этим. Он постучал по саксофону. Энджел наклонил голову. –И что? Дай волю чувствам. По одной ноте за раз”.

***

Позже, тем же вечером, в той же гостиной. Энджел все еще там с Хаском. Саксофон лежит у Хаска на коленях, тихо. На заднем плане слабо играет пластинка — что-то старое и прокуренное. Энджел заговаривает первым, в его мягком голосе сквозит любопытство и что-то более глубокое. –Эй... можно у тебя кое-что спросить?–Энджел все еще лежал, свернувшись калачиком, на диване, поджав одну ногу под другую, подперев щеку тыльной стороной ладони, и смотрел на Хаска. Демон хмыкнул, все еще не открывая глаз.–Ты уже спрашиваешь, не так ли? Энджел издал тихий смешок, но не позволил ему отвлечь себя. –Та песня, которую ты играл. Она была твоей? Хаск моргнул. Медленно. Затем посмотрел на саксофон, лежащий у него на коленях, словно на реликвию. –Да,–пробормотал он, стряхивая ворсинки с рога.–Одна из моих. Раньше я постоянно их писал. До того, как...–он неопределенно махнул рукой, как будто это могло скрыть столетнюю историю его падения. Взгляд Энджела смягчился.–До того, как появилось казино? –Нет,–сказал Хаск.–Это был самый пик, малыш. Именно тогда я и играл больше всего.–Он слегка наклонился вперед, упершись локтями в колени, все еще благоговейно держа саксофон в руках.–У меня было шоу каждую пятницу вечером. Называлось оно "Бархатные часы". Обычно весь клуб затихал, как только я выходил на сцену. Свет приглушен, прожектора горят, только я, этот саксофон и микрофон. Энджел моргнул.–Ты тоже пел? Хаск невозмутимо посмотрел на него–Чего? Ты думаешь, имея такой голос, я им не пользуюсь? Уши Энджел порозовели.–Ладно, это справедливо подмечено... Последовала пауза. Энджел накрутил прядь своих волос на палец, затем тихо спросил,–Почему ты прекратил? Хаск ответил не сразу. –...Не думал, что это больше имеет значение. Не чувствовал, что у меня осталось что-то, что стоило бы сказать. Энджел сел прямее.–Но это не правда. Хаск приподнял бровь.–Да? Что ты впринципе знаешь об этом? –Я просто знаю,–сказал Энджел, теперь уже более твердо,–что это имеет значение. Что это что-то значило. Для них тогда. И для меня. Сегодня. Он поколебался, затем добавил,– Иногда не обязательно быть на сцене, чтобы достучаться до кого-то. Эта фраза заставила его замолчать. Не потому, что он не верил в это, наоборот, какая—то часть его, возможно, наконец-то начала в это верить. Он посмотрел на паука рядом с собой — весь гламур, блеск и печаль, объединенные в одной упрямой, сияющей душе. Энджел спрашивал не просто для того, чтобы поддержать диалог. Он действительно хотел понять. –...Ты действительно хочешь узнать больше?–Спросил Хаск тихим голосом. Энджел кивнул. Хаск откинулся на спинку дивана, его плечи поникли.–Тогда ладно. Но тебе лучше не смеяться. Ангел перекрестил сердце двумя пальцами. –Клянусь, не буду. И вот Хаск начал рассказывать — о том, как он впервые играл в Hell, о группе, которая была на пике его карьеры, об одной песне, которая всегда заставляла его плакать, хотя он никогда в этом не признавался. Его голос становился все более хриплым, но Энджел его не перебивал. Он просто слушал. Как будто музыка все ещё играла.