С чистого листа

Весна А мама говорила: надо было поступать на психолога. Модно это сейчас, Федь, язык-то у тебя подвешенный и склад ума аналитический; да и деньги большие крутятся в той области — с пустым кошельком в терапии делать нечего. Федя говорил: художник должен быть голодным. Припоминал, как его еще в начальной школе запихнули в художку, чтобы перестал корябать на партах матерные лозунги собственного сочинения. Читать и писать Федя научился очень рано, поэтому ему было скучно на уроках. Вот — рисуй, направляй энергию в мирное русло. Федя художку презирал всем сердцем, по десятый класс аж; а там — любовь до гроба и конца четверти, а там — портреты на тетрадных листах и томные вздохи восхищения. В целом же все шло как-то наперекосяк. После того, как не стало отца, мама уже не смогла управляться с дачным домом, и пришлось его продать. Это решило некоторые проблемы с поступлением в Иркутск, а проблемы в Фединой голове остались теми же. В душе он был романтиком, но Сибирь романтиков покрывала лишь снегом и трехэтажным. Отучился, несмотря на невзгоды и метания, на дизайнера — самое близкое к творческому — так что в «трехэтажных» и не только мог спроектировать, как минимум, ремонт без угроз разнести в щепки несущую стену. Только заниматься этим в Иркутске не хотелось совершенно. Да и вообще работать по специальности Федя желанием не горел. Теперь, будто всем назло, ему хотелось рисовать: доказать, что часы и деньги, потраченные на художку, были вложены не зря. Бабуля, заломив руки, причитала: на завод бы шел лучше, а то все тебе шутки, ой, доиграешься, Феденька. И правда, после переезда в Питер уже не было так весело. Палки в колеса ставить ему не стали, решив, что жизнь и так напихает их куда надо. А жизнь и рада была стараться. Федя тоже старался не меньше, чтобы оправдать абстрактные надежды. Спесь сбивалась, как молочная пенка с карамельного латте, а на дне осадком мелкого помола оседали амбиции. Федя хотел бы каждое утро пить кофе из кофейни и добираться до студии с натурщицами на такси впритык, но приходилось довольствоваться растворимым «Нескафе» и давкой в метро, а потом вываливаться возле типографии, заткнутой между обшарпанными домами. Все шло вразрез мечтам, и после первой зимовки в северной столице Федя начал думать: а не пошло ли оно все? Вернуться в Иркутск, или даже к маме в область; больше залезать в ее казну не хотелось — чувство долга тяготило, тянуло как якорь, схлопывая на нет все ростки сепарации. «На первое время» — снять однушку-бабушатник в доме с двором-колодцем и надеяться, что не придется всю жизнь рисовать коммишки с фурри. Хотелось писать пейзажи маслом — холсты: дорого; краски: дорого — для души и прибыли, но Феде будто светило только морозить задницу на набережной и рисовать шаржи прохожих, отбивая клиентов у Екатерин, Петров и чаефилов с голубятниками. Развлекайся, пробуй, пока молодой — как будто ему лишь разрешали поиграть во взрослую жизнь, в ожидании, что он вот-вот прибежит домой ни с чем. Бежать было некуда: надо было оплачивать себе диджитал курсы, раскручиваться через бездушные соцсети и готовить портфолио. Чтобы стать посредственностью среди посредственностей. А потом началась весна. Календарная, но такая коварная питерская, что с утра норовила уложить прохожих навзничь на гололедице, к обеду плавила замерзшую корку солнцем, а к вечеру заливала моросью. В свободное время Федя выходил на пленэры в поисках живописной серости и памятников архитектуры, граничащих с подворотнями. Рисовал акварелью, карандашом и мелками в скетчбуке, а тоскливыми вечерами осмыслял свое бремя непонятого художника. В эту ночь — четвертую подряд — снова стучали по трубам. Федя жил на третьем этаже, а на первом происходила какая-то вакханалия, помноженная на ведьминский шабаш с нотками культурного колорита: в промежутках между треками богемы русского рэпа кто-то в полный голос декламировал Бродского. Сбивался, пропускал строки и начинал с начала. А потом его опять прерывал ор музыки. И стук по батарее от соседки со второго этажа. На улице вдобавок завопила сигнализация, и Федя со стоном накрыл голову подушкой, пытаясь урвать хотя бы пару часов сна. А в шесть утра его поднял будильник.

***

— Сигаретки не найдется? Федя вообще-то на работу торопился, но его так не вовремя окликнул один из нарушителей спокойствия с первого этажа. Невозмутимо запахнул полы розового махрового халата, заправил осветленную прядь за ухо — в мочке блеснули две сережки-колечка — и беспалевно пошарил рукой под подоконником, вывалившись из окна почти наполовину. Пробормотал что-то про молодых и тупых курьеров, будто сам был сильно старше и мудрее, и Федя подумал: Господи, куда я попал. От души понадеялся, что он просто чей-то «плюс один», а не хозяин этого притона. И не школьник. Вроде бы, не должен, но черт разберет — щетина и волосы на груди могли быть и у девятиклассников. Этот под халатом был в черной футболке и голой грудью целомудренно не светил. — А я сигареты не курю, — со скрытой гордостью ответил Федя. — Траву? — заметно оживился собеседник, аж глаза загорелись. Взгляд у него никак не фокусировался. — Вейп. — Никогда не пробовал. — Ну попробуй. А Федя вот бросал, но по сути просто пересадил себя на химию с глицерином. Зачем-то достал курилку из кармана куртки и протянул парню в окне. Тот сделал слишком глубокую тягу и закашлялся, выдыхая на Федю пары ягодной жижи и перегара. — Бля, — он сильно оттянул ворот футболки, пытаясь отдышаться. — Ну и хуета. — Это тебе карма за гулянки, — не остался в долгу Федя. Парень вроде как утихомирил кашель и зевнул, прикрываясь рукавом. — Не рановато спать собрался? — А мне ко второй, — и вдобавок к ехидству и вейпу Феде протянули и руку с приветствием. — Андрей. Ладонь у Андрея была влажная и горячая. Федя представился. — Снимаешь тут? — как же он надеялся услышать «нет», но: — Ага. Это было очень странное чувство. Одновременно знакомое: все, от прикосновения до пробирающего ветра, и новое: кто жил на первом этаже до Андрея Федя не знал. Может быть, квартира и вовсе пустовала. Оконная рама старого образца дребезжала от любого сквозняка, а помимо нее от суровой реальности квартиру оберегала лишь неопределенного цвета давно не стиранная штора с язвами сигаретных ожогов. — Давайте потише, — ну вот, а по возрасту Федя будто бы и должен был тусоваться с ними. Но нет — работа, а Андрей этот — на попечении родителей поди. Универ, квартира почти в центре, на работу в шесть утра не ходит, аж постыдная зависть уколола. Не «золотая молодежь», конечно, но к позолоте куда ближе, чем праведный трудяга Федя. У него типография-дом-коммишки-курсы, весь день расписан. Андрей потянулся до хруста в позвонках, лег на подоконник и взглянул на Федю из-под челки. — А до табачки не сходишь? — Не охуевай, Рапунцель. Время — деньги, а он уже минут десять потерял; Андрей только хихикнул. — Ты прикольно злишься. У Андрея была растянутая речь, и он то и дело шмыгал покрасневшим носом. В квартире наверняка оставался кто-то из его сокупюрников, и свое «ко второй» он явно проспит. Федя решил, что ему до этого нет никакого дела.

***

На удивление, Андрей не прилагался к окну как старушка-сказочница и совсем уж затворником не был. После недельного загула и барабанной дроби по стояку — ха! — он действительно собрался на учебу. В одно время с Федей, и даже немного раньше — Федя чуть не уперся Андрею в спину, прямо в его рюкзак с пинами из аниме: помимо покемонов Федя узнал «Евангелион», «Токийского гуля» и «Наруто». Обесцвеченные волосы Андрея безбожно желтили, так что ему с тем же успехом пошел бы и чистый «цыплячий». Он торопливо докуривал, пялясь в телефон. — Пробки шесть баллов, — вместо приветствия сказал Федя. — Долго Ваша карета ехать-с будет, сударь. — Мискузи, но сударь на метро ездит, — отозвался Андрей. Сосредоточенно что-то напечатал одной рукой, выкинул окурок. Федя задумчиво кивнул и попытался обойти, в полной мере не осознавая, что им было по пути. Хотелось просто послушать музыку, но повороты судьбы не заканчивались — оба выходили на Приморской, и Андрей превратил все полчаса поездки в свой личный подкаст. Как будто он год не общался с людьми или бесконечной болтовней отвлекался от отходов — то ли это вагон так потряхивало, то ли его самого. А может быть и Федю — разговор нужно было поддерживать, но в случае с Андреем это было необязательно, потому что на свои вопросы он тут же давал ответы. Третий курс философского факультета СПбГУ, а дальше Федя не слушал. В типографию поступил крупный заказ на визитки и баннеры от рекламного агентства, и нужно было нарисовать им приятный бонус в виде постера и подсунуть свою. Прорекламьте по бартеру, от души, я уже не вывожу. В такие моменты Федя искренне ненавидел попрошайничество, которым ему приходится заниматься. Андрей толкал речь о том, как тяжела жизнь нищего студента-поэта, и вообще — скоро сессия. — У тебя пары до скольки? — перебил его Федя. — До трех, — с готовностью отозвался Андрей. Федя крепче сжал поручень. — А я до шести работаю. — Не получится вместе домой поехать. И Андрей вздохнул как-то разочарованно. Федя подумал: ну и отлично.

***

— Классно поболтали в прошлый раз. Андрей снова прогуливал пары, собираясь ложиться спать, когда Федя выходил из дома. Ждал, что ли, подгонял график курения. Федя подумал, что Андрей мог показаться ему знакомым, потому что видел его в толпе студентов еще до того, как тот переехал в их дом — маршрут-то приблизительно один, хоть и от станции их пути расходились в разные стороны. Да и было ли в нем что-то примечательное? Глаза, разве что. Сначала показалось, что они голубые, потом — что зеленые. Оказалось, и то, и другое, потому что у Андрея была гетерохромия. Интересная особенность, если приглядеться. Федя не приглядывался, он просто был художником. И ему первый раз повезло. Рекламное агентство — то самое — оценило Федины старания, и его отметили в соцсетях. Начались хоть какие-то сдвиги, даже поступила пара предложений по анимационной рекламе, на которые Федя согласился, особо не думая. Да и дежурные коммишки в этот раз не были связаны с фурри. Скрестив пальцы, можно было выдохнуть. — А ты рисуешь, да? — в тему его мыслям спросил Андрей и стряхнул пепел через подоконник. Федя нервно затянулся вейпом и кивнул. — Покажешь? — Скетчбук только, — Федя спустил с плеча рюкзак и расстегнул молнию. В Иркутске он много писал маслом, но картины так и не перевез; они томились дома в кладовке. Выставка для темноты и пауков. Андрей, заинтересовавшись, сел на подоконник полубоком и уперся ногами в стену. Он был в том же розовом халате и домашних штанах с аниме-принтом. Федин взгляд ненароком зацепился за ахегао у него на коленке, и он предпочел смотреть на асфальт. Зашуршали страницы скетчбука. С кончика сигареты падал пепел, норовя прожечь наброски дворов и арок, величественных зданий, тронутых плесенью и трещинами фасадов. Андрей особенно засмотрелся карандашными рисунками Обводного и питерской акватории. — Пиздато, — он пальцем провел по графитовой линии, смазывая остроту. — У меня аж привстал. Федя притворился, что не слышал. — Нет, я серьезно. Очень круто рисуешь, — Андрей протянул ему закрытый скетчбук, будто запечатав в нем впечатления. — Если бы я когда-то написал книгу, позвал бы тебя иллюстратором. Это «позвал бы» прозвучало настолько самонадеянно, что Федю покоробило. Наверное, если бы Андрей сказал, что рисунки «так себе», вылетел бы со своего первого этажа от руки инквизиции и по чистой случайности. Федя нормально относился к критике, просто обычно обыватели восхищались как-то более красочно. А тут — элита. Показывать фотографии своих картин маслом Андрею резко расхотелось. Опошлит все своими комментариями, не поймет, что за каждым мазком кроется упорный труд. — Решетки бы хоть поставил, — перевел тему Федя. — Так и вломиться могут. За все время он ни разу не видел, чтобы Андрей закрывал окно. — К тебе, — Андрей указал окурком наверх. — На втором-то они есть. У тебя тоже нет. Если я поставлю, то кто-нибудь залезет и спиздит твои шедевры. За свои нетленки Андрей, видимо, не переживал и поэзией никак не зарабатывал. А значит — не страдал, а значит — не «свой». — Ну спасибо, что остаешься на страже, — сдержанно проговорил Федя. Сегодня в типографии его ждал очередной крупный заказ, и возможный провал с рекламой себя любимого бесил заранее. Так что дело было и не в Андрее, может быть. Но Федя очень по-детски хотел переложить на кого-то ответственность, потому что несмотря на весь энтузиазм, никак не мог побороть внутреннюю неуверенность. Андрей шутливо отсалютовал ему двумя пальцами, мол — «не за что» — спрыгнул с подоконника и ускользнул в недра квартиры.

***

Вечером его окно все так же оставалось открытым, но была задернута штора. Свет был приглушенным, как от настольной лампы, из колонок громко играл тягучий психодел; в квартире в дикой пляске извивались темные силуэты. В одном из них явно угадывался Андрей — выделялся ростом и отвратной осанкой — яро жестикулирующий и говорящий что-то девушке с каре и кошачьей грацией. Федя мысленно посочувствовал пассии этого пьяного романтика и хотел было открыть домофон, но уловил краем глаза некий привет от булгаковской бесовщины. У девушки были рога. Витые, достаточно массивные. Федя моргнул. Рога остались на месте. Ничего удивительного, вечеринка могла быть и костюмированной. А потом рука Андрея будто прошла сквозь них, когда он откинул ее волосы с лица и притянул к себе. Федя был зрителем в театре абсурдных теней, находясь по ту сторону ширмы, и очень ненадежным рассказчиком с хорошим воображением. Он потряс головой, чтобы развидеть увиденное и вошел в подъезд. Соседушка со второго этажа уже начала стучать по батарее.

***

Наутро Федя был уверен, что после вчерашнего так рано Андрей не встанет. Не было его ни в окне, ни возле подъезда, ни на веренице эскалатора; Федя уже устроился на сиденье, когда тот появился из ниоткуда, влетая в вагон в последний момент. И Федя зачем-то уступил ему место. — Привет, — Андрей сонно потер глаз мизинцем. — Спасибо. И уже тише добавил что-то типа «мне пиздец плохо». Выглядел соответствующе, ни прибавить ни убавить. Так и подмывало спросить насчет той девушки вчера — а не заметил ли чего странного? Тебе провериться бы. Но так и не спросил, потому что не должен был подглядывать в окна. Феде бы тоже провериться, ага. В этот раз ехали молча. Федя слушал свой плейлист, понимая, как же он осточертел. Всю дорогу Андрей сидел, уткнувшись носом в рюкзак, и то ли спал, то ли смиренно терпел последствия похмелья. На выходе из метро они сухо кивнули друг другу и разошлись.

***

Когда Федя вернулся с работы, за распахнутой оконной рамой Андрея не было никаких признаков жизни.

***

Не появился он и на следующий день. И на следующий. Федя было решил, что все — переехал к своей суккубе, и больше сон жильцов тревожить не будет, а потом раздалось хриплое: — Федь. Федя затормозил спиной к окну. — Можешь в аптеку сходить? Пожалуйста. На работу опоздает, если пойдет. На языке так и вертелось: собутыльников попроси. Федя со вздохом развернулся. — Что там у тебя? — Тридцать девять почти, — Андрей потрогал лоб ладонью и упер локти в подоконник. Даже капюшон своего халата накинул и пояс затянул. — Ангина походу. Кажется, он не врал, хоть и нос был красный опять и шелушился, и зрачки в расфокусе. Конечно, ведь шпингалеты на окнах не просто так придумали, а весна выдалась дождливой и холодной. Или это демоница та из него всю энергию высосала через… Федя прервал сам себя. Повисло неловкое молчание. — Я деньги дам, — пауз Андрей не выносил. Каждое слово давалось ему с трудом, он то и дело тяжело сглатывал и морщился. — Давай. Было не то чтобы сильно не по пути — аптека находилась в соседнем дворе, но для Андрея будто в открытом космосе. Правда, сляжет еще где-нибудь на повороте; у Феди и самого голова начинала кружиться, как только температура переваливала за тридцать семь. А тут — ну не за пивом на опохмел же послали. Он торопился, но в аптеке не было очереди. Взял стандартный набор от всего и сразу, и гематогенку для настроения, туда же в пакет сложил сдачу и чек; Андрей особо нудным не казался, да и сейчас ему было как-то особенно все равно. Лекарства передал так же через окно. — Рыцарь мой в доспехах, — и Андрей тут же зашелся кашлем, растекшись по подоконнику. Пай-мальчик, ни дать ни взять; и не скажешь, что снова будет своим плейлистом терроризировать весь дом, как только оклемается. — Я два дня не вставал почти. За спиной Андрея были лишь отклеившиеся обои, будто цветы на них завяли и начали сыпать лепестками. Даже как-то жалко его стало, но Федино сердце было так просто не растопить. — Хорошо, когда родители всем снабжают? — не сдержался он. К Андрею у него чисто по-человечески накипело. — Хорошо, — тот открыл пачку с жаропонижающим и прищурился, читая инструкцию. — Знать бы еще, как это, — и поплывшим от болезни взглядом посмотрел на Федю. Чек и сдачу он так и не проверил. — Если бы я на бюджет сюда не поступил, хрен бы мне кто учебку оплатил. Жилье тем более. Какой бюджет, какой переезд — Федю от таких откровений нехило так переклинило. Он в свое время на бюджет не прошел, и в Иркутске в коммуналке с такими же бедолагами выживал за счет продавшей дачу мамы и подработки в салоне сотовой связи. — Так ты не из Питера? — Из Краснодара я, ало, — Андрей повысил голос, но тот тут же сел. — Я же еще в первый раз сказал. В метро. Точно. Федя его тогда совершенно не слушал. У Андрея были плохие отношения с родителями, у Феди же, наоборот — слишком хорошие. А теперь вдобавок как будто в грязь лицом сунули. Мало того, что разговор не поддержал, так еще и надумал себе всякого; впрочем, особой чести Андрею это тоже не делало. — Иди лечись, — Федя быстро посмотрел время на телефоне. Простят, ладно. — Там… есть кто? — кивнул он в оконный проем. — Если вдруг хуже станет. Андрей покачал головой. Ясно, больным он никому не сдался. — Я спать, — он устало потер лицо. — Спасибо еще раз. Федя хотел сказать: должен будешь. Но сказал: — Не за что.

***

Они не виделись еще три дня. Федя то и дело посматривал на задернутую штору, на открытое окно — на улице становилось теплее, и страсть Андрея к проветриванию была хоть как-то оправдана. На четвертый день он, уже повеселевший и твердо стоящий на ногах встретил Федю у подъезда. — Живой? — Федя пожал протянутую руку. Все такую же горячую и влажную. — Ага, — Андрей шмыгнул носом. — Теперь бы сессию пережить. Они вместе пошли к метро; Федя думал о своем, Андрей не затыкался, все еще охрипший, но очень громкий. Его реплики продирались через плотный слой мыслей — вот, вроде как два автомата наклевываются, не сорвались бы. А я ведь когда только в Питер приехал, и меня еще не определили в общагу, у друга жил тут, и спал у него на кухне на полу. Такие дела, а куда деваться, я ведь ненавижу Крас и все, что с ним связано. Да не выселили меня из общаги за пьянки, я… накопил. Федя недовольно поднял бровь. — Переехал в съем, чтобы бухать. Андрей только развел руками. — Я постараюсь потише. Главное, не думать, откуда у Андрея деньги помимо стипендии — Федя никак не мог выключить мысленный счетчик, потому что его амбиции все никак не совпадали с уровнем дохода, а Андрей... Как бы не приняли этого студента в отпуск по нарядной статье. — Уж постарайся. Эскалатор человеческой многоножкой потянул их вниз. Андрей долго копался в рюкзаке, выловил из него какой-то философский талмуд и уткнулся в него со страдальческим выражением лица. Федя вставил в уши наушники, считая свой долг по выслушиванию Андрея выполненным.

***

Конечно же, Андрей наврал. Той же ночью пьяная студентота закатила очередной рейв на выселках. В этот раз чтение стихов Бродского и Инбер прерывали задорные вопли «халява приди». Лето — На «отлично»? Гонишь, — Федя скептически закатил глаза. Андрей с готовностью протянул ему зачетку. — Зачем мне врать? Федя переводил взгляд с ровных граф с подписями преподавателей на стоящее перед ним юное дарование. Пролистал от новой сессии к старым — «отлично», чаще всего. Чуть реже — «хорошо», а «удовлетворительно» и вовсе редко. Зачеты сданы, бесхвостый как птичка киви. — Ну ты даешь, — Федя не мог скрыть граничащую с уважением зависть. — С такими-то пьянками? — Талант не пропьешь, — Андрей тостом поднял бутылку с пивом. Никак не хотели продавать, даже паспорт не помогал; даже Федя не помогал, потому что тоже выглядел как старшеклассник. Их спас какой-то мужик с полной корзинкой спиртного. Купил, и деньги брать не стал, мол, отмечайте. — Но я чуть ли не до одиннадцатого троечником был. — А потом? — Мефчик попробовал, — буднично выдал Андрей. Федя напрягся. — Шутка, — его похлопали по плечу. А дальше — привычные уже рассуждения на тему, что люди — это раны на теле смерти, и что они не живут, а заживают. А безумие — это насекомое. Если оно будет корябать лапками по барабанной перепонке, человек сойдет с ума. А что, если оно уже внутри? — У тебя правда в голове всегда вертится столько… всего? Они шли по Обводному; Федя искал новый угол обзора на свое творчество. Андрей сказал, что его это место вдохновляет. — Да, но я не все успеваю записать. Федя остановился, чтобы зарисовать одну из горделивых чаек. Из «Красного треугольника» высыпала стайка подростков и пронеслась мимо дежурной машины полиции — сегодня без жертвоприношений — перекрикивая птиц. Федя меланхолически за ними проследил; ему жилось как-то поспокойнее, стабильнее, что ли. Заказы приходили регулярно, пусть и небольшие, но приятным бонусом к зарплате. Он отрисовывал рекламные постеры, начал вести аккаунты типографии, в которой работал; совмещал дизайнерские навыки с художественным видением. Его стиль был достаточно острым, гравюрно-четким, без излишеств цвета, но для заказчиков он мог и расчехлить предпочитаемую палитру. И «поиграть шрифтами», господипрости. Да хоть пожонглировать, только дайте какой-никакой буст. Вообще-то Федя собрался сюда по делу, а Андрей прицепился по пути и теперь тащил под мышкой средних размеров холст, завернутый в бумагу. Там была готовая картина — Нева с ее темными, как вина, водами, написанная маслом. Феде вчера пришло сообщение в соцсети — куплю, дорого. Пожилой мужчина с фотографиями на странице аж из Лувра. И Федя ответил: зачем? «Картина станет бесценной, когда ты прославишься.» Федя не поверил, но на встречу согласился. От нервов приехал на час раньше, а дальше произошла эта вся история с Андреем и пивом. Часы показывали время встречи. — Он не придет, — сказал Федя. — Придет, — сказал Андрей. — Вот увидишь. И Федя действительно увидел. Тот самый старец, который ему писал, шел прямо к ним с Андреем и широко улыбался. Они оба, как по команде, выкинули бутылки с недопитым пивом в урну. — Приветствую, молодые люди, — мужчина чуть приподнял шляпу. Несмотря на лето, был в строгом костюме и лакированных туфлях; на запястье блеснули часы стоимостью примерно как Федина почка. — Здравствуйте, — первым нашелся Андрей. Федя пробормотал невнятное «ага». — Не зря мы тут этот шедевр выгуливали, да, Федь? — Андрей пихнул его локтем. Пришлось кивнуть. — Он стесняется. Мужчина достал из кармана кожаное портмоне. — Скромность творца только красит, — и вручил Феде оговоренную сумму наличкой. Фактически, оплатил ему квартиру на пару месяцев. Взял картину, отогнул угол бумаги и удовлетворенно хмыкнул — Федя вставил холст в рамку, которую самостоятельно состарил и покрыл лаком. — Тонкая работа, — похвалили его. Федя бы душу продал, чтобы держаться так же уверенно, как Андрей. Тот начал с чувством говорить об Уорхоле, и покупатель охотно поддержал разговор. Впрочем, тот вскоре сослался на занятость и распрощался, еще раз назвав их «приятными молодыми людьми». И удалился. Чувство максимальной неловкости давило как бетонная плита. Даже тут Андрей отличился, обаял, перетянул на себя одеяло сделки; Федя был настроен более по-деловому, по-взрослому, но непосредственность Андрея сыграла главную роль. И он будто не требовал ничего взамен, но Федя не хотел обманываться, поэтому затронул щекотливую тему первым: — Я типа… проставиться должен? Андрей только пожал плечами. — Можешь просто купить мне сахарную вату.

***

Андрей говорил: попробуй что-то новое. Что давно хотел. И Федя понял: это знак. Всегда хотелось попробовать нарисовать граффити. Бэнкси будоражил своей анонимностью, но сильно косить под него Федя не собирался. С момента продажи картины прошло уже две недели, и с Андреем они пересекались как-то точечно, как морзянка. Тот курил, водил к себе друзей и подруг, чудил стихотворными перфомансами под ставший привычным аккомпанемент стука по батарее. А Федя в это время работал над очередным проектом, анимацией для ветклиники или баннером для магазина канцтоваров. Клиентов было пока не так много, чтобы выбирать, так что он не отказывался практически ни от чего — и на удивление, находил что-то для себя в каждом макете. Местная инди-группа предложила отрисовать им мерч, чтобы продавать на концертах. Не коллаб с Лазерной Бородой, конечно, но неплохой старт. «А есть кто на модель на примете?» «Да есть парень один. У него глаза прикольные, разного цвета», — написал было Федя и влепил себе ладонью по лбу. — «И шило в одном месте», — добавил он. Он не хотел рекламировать им Андрея, но тот никак не сходил с языка. «Супер. Как будет готово — ждем. И разноглазого своего приводи» Андрея не знали, но уже ждали. Федя не мог уловить связи. У Феди в рюкзаке бились друг о друга и булькали металлические баллоны с краской: черная, серая, коричневая, зеленая и белая для бликов. Завтра у него был выходной в типографии, и он вышел из дома далеко за полночь, с детально продуманным эскизом в голове — Андрей то и дело говорил про сколопендру, которая однажды утащит их всех в свою обитель зла, и Федя никак не мог прогнать этот образ из головы. Наверное, тоже был одним из безумцев. «Красный треугольник» манил. У Феди с собой был налобный и обычный фонарики и перцовый баллончик на всякий случай. Руки предательски вспотели, когда он начал распылять на стену заброшки первые линии наброска. Работал в респираторе — для конспирации, и чтобы уберечь легкие. Первый раз почувствовал себя бунтарем — вот, вступает в битву с коммунальщиками, привносит свой вклад в местную культуру. Сколопендра, выползающая из трещины, также нарисованной струей краски; угловатая, около метра в длину, с витыми демоническими рогами вместо тонких усиков, потому что она и была королевой сумасшествия. Федя быстро потерял счет времени, увлекшись; он любил работать с ограниченным количеством цветов в диджитале, и решил попробовать передать максимум эмоций минималистичным набором оттенков. От света налобного фонаря по сколопендре бежали тени, некоторые из которых служили шаблоном для краски, вселяя в рисунок душу. Иногда казалось, что ее ножки шевелятся на шероховатом камне, и это зрелище гипнотизировало. Федя совсем забыл о безопасности. — Че делаешь?! Без приветствия, не представив себя, к нему шел грузный человек в форме, а неподалеку стояла машина. Сине-красные огни. Повод для паранойи. — Блядь, — Федя не снимал респиратора. Штрафанут, вменят вандализм, а то и закроют — варианты в голове крутились, как мозг в мясорубке. План заброшки Федя изучал по старым пастам и постам сталкеров. Он покидал краски в рюкзак и наугад рванул в сторону. — А ну стоять! Впереди был только тупик из красного кирпича, и Федя заметался, поддавшись панике. — Сюда! — его настолько резко дернули за руку, что в локте что-то щелкнуло. А дальше поволокли вдоль «тупика» и запихнули в щель между примыкающими стенами. — Давай-давай, погнали! И они побежали через полные эхом помещения, которых Федя в плане не видел. Сбоку маячили красно-белые полосы на футболке; Андрей — Федя узнал его еще по голосу — зажмурился, когда Федя ослепил его лучом от налобного фонаря. — Прожектор выруби, — на бегу простонал он. Федя послушался. Стянул респиратор, и в нос ударил прохладный воздух с примесями строительной пыли. — Гонится еще, — Федю потянули вперед еще сильнее, до синяков вцепившись в запястье. — Отстанет… никуда не денется, — запыхавшись, отозвался Андрей. Вывел его на улицу, протащив через все здание; они еще немного попетляли по улице, пока шаги не стихли, и остановились только когда достаточно затерялись в Екатерингофе. Федя привалился к дереву, чтобы перевести дух; Андрей впечатался рядом, тяжело дыша. — Жесть, — он откинул челку со взмокшего лба. — Никогда так не бегал. Федя бы точно влип, если бы не он. — Спасибо, — сердце колотилось где-то в горле. Был бы человек, а статья найдется, как и повод отбить что-нибудь задержанному резиновой дубинкой. Андрей только засмеялся, а потом отшатнулся от дерева и потянул Федю за собой. Для него это было просто приключение, как будто он не осознавал всей возможной фатальности. — Охуенное граффити, — сказал он, держась за правый бок. — За такое и от разрыва печени помереть не стремно. Федя самую малость не закончил — несколько штрихов на рогах и спине. И думал: это все уже было. Запах листвы и дезодоранта Андрея, который то и дело лип к нему, вис на плече и шел какими-то зигзагами по аллее, прозрачный вечер с редкими хлопьями туч на небе. Плеск воды от лодочной станции, смех компании чуть поодаль. Вес рюкзака с красками за спиной. — И знаешь, сколько у меня на новом стихе лайков? Пять, — Андрей сунул Феде в лицо растопыренную пятерню. — А подписчиков в паблике пятнадцать. Я и говорю, хороший поэт обречен сдохнуть нищим. Это нормально. Мне заходит и еще кому-то — не всем же дано. Андрей не просил Федю оценить его стихи или подписаться — он просто делился мнением. Федя не спрашивал, что Андрей делал в «Красном треугольнике». Мог сказать, что догадался. Андрей явно был под чем-то; оно отражалось в затмениях его зрачков, в жестах, в том, как он старался говорить предельно четко, чтобы не спалиться, и именно этим палился. Двадцать лет почти, а мозгов ни грамма. Наверное, Федя слишком много от него ждал. Но ведь тот был нормальным, умным парнем, несмотря на всю маргинальщину. А Феде вот говорили: сначала учеба, потом гулянки. Нельзя маму расстраивать. Он и не расстраивал. И не нагулялся еще, хоть никогда толком и не начинал. Андрей жил на полной скорости, не боялся показаться инфантильным или неловким — он просто был собой. Взрывным, раскрепощенным, свободным. И круглосуточно обдолбанным. И его типаж вызывал у Феди слегка постыдный художественный интерес. — Пошел бы ко мне натурщиком? — выпалил он. Андрей задумался. — А я буду голым? — Нет. — Жаль, — он театрально вздохнул. — Тогда откажусь. Рисуй меня, как своих француженок. А могли бы в участке ночевать, и Андрей тест на наркотики бы точно завалил. Федю передернуло. И как так повезло, что именно Андрей знал выход из сложившейся задницы? В нем стремительно садилась батарейка. Сначала он начал сбиваться в речи, потом в походке, а потом и вовсе попросил присесть. Шнурок на одном вэнсе развязался, но Андрея потряхивало, и он долго не мог с ним совладать. — Ты нормально? — спросил Федя. Андрей кивнул и вытер нос рукой. — Ща посижу немного и пройдет. Он обнял себя за плечи, и Феде захотелось то ли обнять поверх, то ли сказать: что ты с собой делаешь, дурак. И то, и другое тоже уже было, но ни к чему не привело. Андрей не возражал, когда Федя вызывал такси, помогал ему залезть назад; Федя всю дорогу молча играл в гляделки с водителем, пока Андрей дремал у него на плече. Потом, уже в подъезде, ждал, пока Андрей найдет в кармане ключ и сообразит, в какую сторону поворачивать. Нужно было остаться и его проконтролировать. Федя не стал. — Что делать планируешь? — Алкашкой попущусь и спать лягу, — Андрей стекал по косяку, норовя перейти сразу к последнему пункту плана. Нужно было — Нет. — Осторожнее, — сказал Федя и ушел к себе. За спиной щелкнула дверь. И это тоже уже было.

***

Чувство дежавю копилось, как грязь в поре, грозя перерасти в бодихоррорный фурункул, на — а что, если? — коже смерти. Феде зажить было не суждено, как будто, а только болеть, хоть внешнее благополучие и успокаивало. И финансовое. Из хорошего: Андрей справился с отходами и явил себя на свет божий на следующий же день. Федя как раз возвращался из магазина, когда привычным уже взглядом оценил обстановку в знакомом окне. Андрей сидел на подоконнике и курил. В ярко-желтой футболке и шортах, с мокрыми волосами. — Спасибо, что не бросил вчера, — поприветствовал он Федю. — Взаимно. И как будто с наступлением утра говорить стало не о чем; между ними натягивалась нить неловкости, не давая разойтись слишком далеко. Но и сблизиться тоже не давала, на дистанции в несколько шагов превращаясь в грабли. Будто Феде снова десять, а Андрей — тот самый мальчик с последней парты, с которым «нельзя дружить, ведь плохому научит». У Андрея был образ свободного самиздатовца, и ему было плевать на критику: его стихов, его жизни. А может и на жизнь в целом. Под кругляшкой ключа запищал домофон. — Федь, — позвали его. Пришлось придержать дверь ногой, вместо того, чтобы притвориться, что не услышал. — А приходи ко мне сегодня вечером? Федя выгнулся вбок, к окну — благо, рост позволял; его тоже садили на последнюю парту в школе, чтобы не загораживал остальным обзор на доску. Андрей свесился с подоконника, глядел заискивающе, будто извинялся. Кусал губы, сдирая с них корочки. — Хорошо, — он накрутил на руку пакет с продуктами. Стало как-то нервно; как будто это все уже было, как будто он уже нервничал так. — Приду. А зачем — не знал. Торопливо побежал к себе на третий этаж, перепрыгивая через ступеньку, будто опять от кого-то убегал. Едва попал в замочную скважину — так сильно дрожали пальцы. Нужно было успокоиться; Андрей не преминул бы залиться бухлом, но это было не в характере Феди. В квартире-мастерской вещи были беспорядочно навалены друг на друга, будто и вправду пил неделю. Федя не обращал внимания на хаос, на остывший чай в кружке, а рядом — стакан с кисточками, замоченными в воде. Кисточки были дорогими. Нужно достать, пока ворс не деформировался. Федя потер висок — волосы начали отрастать, а на макушке были собраны в узелок — и потянулся за телефоном. Даже не знал, что ищет, но как-то нашел: паблик «пока нервишки в рабочем», а по наполнению так было и не скажешь. Там были не только разномастные стихи, но и отрывистая проза — выдумка или личный дневник — скрупулезно подписанная как Ан. Пир., а в админах числился только сам Андрей. На аватарке он, с сигаретой в зубах, стоял на фоне подъездной стены; в кадр попала часть двери его квартиры. Над имиджем он не заморачивался, и на личной странице было свалено все в кучу: мысли, репосты, видео с игрой на гитаре, и практически нулевой отклик — лишь комментарии от пары друзей, будто Андрей существовал в полнейшем одиночестве и вакууме. Будто Андрей не существовал вовсе. Последний раз в сети он был сегодня в пять утра. Федя сглотнул ком в горле. Квартира стала серой, будто пыль всосала в себя все цвета красок, в тюбиках разбросанных по столу; серость была в полосатых обоях, в дореволюционном ремонте и на стеклах серванта, которому было место или в музее или на помойке. И чем больше Федя листал паблик Андрея — что-то личное, но выставленное напоказ — тем больше реальность вокруг него становилось плоской, как лист бумаги. В стихах Андрей был другим — резким, мрачным, циничным. Если любовь, то: «в два раза больше счастья гнить вдвоем», если творчество, то: «я стал поэтом шлюх и блядей». Какая жизнь — такая поэзия. А потом Федю бросило в жар от осознания — даже стены поплыли перед глазами — он отбросил телефон в сторону, будто обжегся. Откинулся на спинку сложенного дивана и тяжело задышал. Андрей не называл ему свой творческий псевдоним. Андрей ни разу даже не обмолвился, как называется его паблик. Федя вскочил с дивана и бросился к столу — старому дубовому, с разбухшими от сырости ящиками; он так долго гнал от себя мысли, что они атаковали его как стайка взбесившихся журавликов-оригами, клевали и царапали, пока он копался в содержимом, и наткнулся на скетчбук. Обычный, дешевый из канцелярки, на пружинке. Начал листать, шевеля губами в такт плывущим перед глазами датам, которыми были подписаны рисунки. Наброски, местами незаконченные, но узнаваемые: вот Андрей первый раз курит вейп и кашляет, согнувшись возле подоконника; вот его силуэт за шторкой притягивает к себе девушку с демоническими рогами; вот он помирает от похмелья в метро, обняв рюкзак, а скетчем позже идет с картиной под мышкой по Обводному. Убегает от полиции и его полосатая футболка развевается на нем, как флаг — на этом скетче Федя не был прорисован полностью — лишь часть его кисти, зажатой в худых пальцах, и рукав. Андрей на эскалаторе с книгой, потом спящий в аудитории — неожиданная смена локации — их были десятки, от примостившихся в углу страницы до тех, что занимали полный разворот. Отдельный фрейм был посвящен его глазам — тут Федя не поскупился использовать акварельные мелки: голубой и зеленый, схематически блеклые, полупрозрачные. Андрей писал: «от сентября до марта, от алкоголя к маркам». Федя рисовал его с сентября — месяца, когда он переехал — по конец февраля. Они встретились в марте. И тут Феде стало страшно. Он не помнил, когда успел нарисовать все это и спрятать от самого себя. Хоть некоторые рисунки и были свежими, но или месяц не совпадал, или день: у Феди была хорошая память на числа, потому что он постоянно смотрел на календарь, чтобы не пропустить дедлайны. У Андрея дедлайнам была посвящена целая поэма. — Это ничего не значит, — прошептал Федя в сложенные у лица руки. — Просто совпадение. Нет, Андрей совершенно точно не был Фединой музой. Феде бы в музы какую девушку эльфийской внешности, а не студента-наркомана, но судьба — сука страшная. Федя был сталкером, сумасшедшим, и от того самого безумия-сколопендры его обдало холодом изнутри. Наверное, так чувствуют себя пациенты ПНД перед тем, как их отправят на вязки как буйных. Он вырвал один лист из скетчбука — на нем они с Андреем сидели у него на кухне; от Феди оставался лишь прерывистый лайн, а Андрей был прорисован почти полностью. Полы халата подметали линолеум с узором в виде ромбов, а на столе стояла шахматная доска. Андрей задумчиво держал в руке пешку, не решаясь сделать ход. Возле его щиколотки стояла бутылка. Федя не хотел приходить. Федя порвал рисунок, и больше остановиться уже не мог — все они, наработки за долгие месяцы, разлетались по квартире как конфетти. Он сам это сотворил, имел право и уничтожить; внутри клокотала истерика, потому что страшнее провалов в памяти не могло быть ничего — считать себя нормальным, когда для окружающих все уже давным-давно ясно. Нельзя было оставаться здесь, рядом с Андреем — с его обсессией — в зоне доступности. Что дальше? Федя решит его похитить и запереть у себя в кладовке? Будет ревновать его к каждым отношениям и сидеть в засаде в кустах возле его дома, если тот вдруг решит переехать? Если он и так способен на такое, совершенно не помня, то на что еще? И вот, это была уже не стайка журавликов, а побоище бумажных солдатиков, проигравших на поле боя искусства. Пол был усыпан обрывками — здесь расчленили творчество, препарировали, как лягушку — и Федя хладнокровно собирал их в темный мусорный пакет, будто действительно избавляется от улик. Он сломал пополам плотную картонную обложку — «Звездная ночь» Ван Гога, конечно же — порвал по линии сгиба и даже выдрал пружинку, как кабель телефонной трубки. В голове был лишь статический шум. Федя собрался с силами и вышел во двор, перебежками добираясь до мусорного бака. Выкинул завязанный пакет в него, вытер вспотевшие руки о штаны и пошел обратно, но легче не стало ни на грамм. Андрей вот явно любил граммы. В шотах и порошках. А завтра начинался сентябрь — время очередного дедлайна, но проект был доделан и отправлен заказчику еще утром; на вечер оставались только шахматы, но Фединого короля уже растерзали подданные. Андрей снова курил в раскрытое окно; завидев Федю он улыбнулся и махнул рукой. Федя прошел мимо, не посмотрев. Осень Вчера еще было лето, а сегодня ничего не изменилось. Федя не пришел к Андрею играть в шахматы и вообще не покидал квартиру — выходной, нужды не было. Подумал вдруг, что если бы не скетчбук, то вышел бы специально, чтобы как в курилке постоять с Андреем и послушать его рецензию на Сартра или Кафку. Андрей и правда был таким до неимоверности тамблеровским, таким «мальчиком с сохраненок», таким «Эстетика омерзительного», что фоткался в ванной нанюханным. Федя боялся, что в нем спит чудовище. Не знал, зачем ему это, и в каком угаре он нарисовал тонну скетчей парня, от которого было столько проблем. Андрей своими вписками будил весь дом, при любом удобном случае говорил о дрочке, а потом писал стихи про смерть. Ночью было тихо. Ни музыки, ни стука по батарее. Федя затянулся вейпом и вдруг закашлялся, как Андрей тогда. Потом вышел на балкон, жалея, что окно первого этажа находилось далеко под ним, и как ни вертись — не увидишь даже подоконника. Иногда из форточки чувствовался запах табака Андрея — девчачьи сигареты. Сегодня не пахло ничем. Девять утра, наверное, спит еще. Федя всю ночь ворочался, потому что перед глазами, стоило только их закрыть, вставали рисунки-предсказания. Он почему-то знал, что осень будет долгой.

***

Андрей пропадал и раньше — когда болел, например. Федя не придал этому особого значения, но потом вся сцена оказалась в его скетчах. Теперь он боялся снова не сдержаться и в трансе нарисовать всякого; что он будет объяснять полиции, когда Андрей заявит на него за преследование? Казалось, что слежка уже началась. Это нормально, думал Федя. Человек не может пропасть только потому, что ты уничтожил рисунки с ним. Андрей существовал и до — совершенно точно — вскользь говорил о родителях, о несладком детстве с постоянными переездами. Что гитару в шесть лет ненавидел, а лет в семнадцать вдруг зашло. Федя думал: у дурака четвертый курс на носу, а он все где-то прохлаждается. Это нормально, думал Федя. Я просто хочу проверить. Возле двери подъезда лежал круглый пин с Пикачу, расстегнутый, будто дернули слишком резко. Федя машинально поднял находку — зацепку, как детектив в нуаре — повертел в пальцах и положил в карман куртки. Вот и повод, чтобы постучаться и отдать; но реальность отрезвила не хуже ледяной воды. Первый раз за все время окно Андрея было закрыто на шпингалет. Федя подцепил шершавую кромку ногтями и до боли потянул на себя. Не поддалась. Попробовал еще раз и снова потерпел неудачу. В щели между шторой и стеной проглядывал кусок знакомых обоев в цветочек, а больше не было видно ничего, как ни всматривайся сквозь пыльное стекло. — Тебе че тут надо? — недоброжелательно раздалось откуда-то сзади. Федя резко обернулся. Перед ним, засунув руки в карманы кожаной куртки, стоял высокий парень. «Высокий» — это значит выше них с Андреем. Покачивался на носках и сверлил Федю взглядом как коршун добычу; сейчас схватит крысенка в клюв и утащит в свое гнездо. С неба сыпала мокрая крупа, и они оба выглядели как взъерошенные дворовые коты. — Я… — Федя растерялся. — К Андрею. — Нет здесь таких. Если ты стафф принес, то вообще не по адресу. И хрустнул пальцами — татуировки были и на них, и на кистях рук. Федя попятился. На том же месте в тот же час уже дважды его приняли за закладчика. Было бы смешно, если бы не было так грустно. — Я сосед, — попробовал доказать он. Я переживаю, наверное, но это осталось только в мыслях — первое впечатление он уже произвел провальное. — С третьего. Федя. — И я Федя. Вот и поговорили. А где, а что случилось — все билось об стену. Бестолку. На вопрос: а что, он правда больше тут не живет? — самый глупый из возможных — раздалось грубое: — Да ты вообще, бля, его знал? И сталкерское нутро Феди притихло. — Нет, — пришибленно сказал он и торопливо пошел к метро. Пока по стенке не размазали — физуха у тезки была внушительная. Нет, не знал. Совершенно ничего, даже фамилию. Возраст и то только примерно; а ведь Андрей столько всего ему рассказал. Зато знал, что тот терпеть не мог сказку «Колобок», потому что в детстве заставляли читать ее на двух языках. Это очень странно запомнилось. А чего тут ошивались друзья-собутыльники Андрея, неужели пропустили приглашение на бал? «Нет тут таких» прозвучало как приговор. Он даже хотел было проследить за другим Федей — вдруг войдет в подъезд — но понял, что перегибает. Наверное, нужно было отдать все рисунки Андрею, и они вместе бы как-то разобрались. У Андрея была парочка стихотворений про тульп — точно! — Федю озарило прямо в метро; без соседского жужжания под ухом подземка казалась голодной утробой гигантского монстра, переваривающего пассажиров заживо. Можно зайти в его паблик и откомментировать что-нибудь или написать в личку. Да хотя бы просто посмотреть, когда Андрей был в сети в последний раз, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. «пока нервишки в рабочем» — поиск — не найдено. Недавние сообщества: не найдено. Ан. Пир. со ссылкой на личную страницу — без логичных результатов; цифровой след Андрея растворился, как круги на воде. У Феди пересохло во рту, и он чуть не проехал свою станцию. Он чувствовал себя конченным идиотом — конечно, надо было насесть на другого Федю и все у него выспросить, рискуя получить по лицу. А теперь Андрей пропал. Федя продолжал успокаивать себя, что так уже случалось.

***

Окно оставалось закрытым неделю, две, месяц. В вагонах метро ехали сонные студенты: кто-то дремал прямо стоя, кто-то читал электронные или бумажные книги, некоторые парочки не отлипали друг от друга всю дорогу. Андрея не было среди них, и Федя с мрачным видом мониторил криминальные сводки Питера, боясь наткнуться на знакомые черты в описаниях пострадавших: осветленные волосы, две серьги в ухе, разноцветные глаза. Пока что везло. От осенней хандры и переработок в типографии он выгорел, заказы спали на нет — фортуна начала ходить налево к кому-то более хваткому и продуктивному. Федя больше не рисовал для себя. Забросил пленэры, чтобы не всматриваться в прохожих и не пытаться решить загадку окна на первом этаже. — Стало как-то тихо, не находите? — сказал он соседке со второго этажа. Это была худощавая, средних лет женщина в длинной готической юбке. Она только равнодушно пожала плечами. — И хорошо. Основной скетчбук теперь лежал дома. Федя не хотел залипнуть на ком-то еще и подкармливать свою зависимость. Он работал по регламенту, перестал подсовывать свои визитки, потому что его настигла жесточайшая волна творческого кризиса. Теперь как никогда начало казаться, что и мама, и бабушка были правы — найди себе нормальную работу. Проектировать кухни и детские — в жизни пригодится, а что тебе эти рисульки? Федя говорил, что будь он кем угодно, его заменят программы и он станет ненужным — это вопрос времени. Андрей в это не верил. — Ничего не заменит людей, — он задумчиво выдыхал дым, что по цвету сливался с небом. — Машина, что она может? Душу человека имитировать? Да не смеши меня, — и действительно смеялся. — Души там с птичий хер. Алгоритмы только. Холодный расчет, и все. Жизненного опыта у машины нет, из примеров в литературе — только краткое содержание по ГДЗ. — Искусственный интеллект рисовать учат, — возражал Федя. Получалось пока что плохо, но если разработчики поднажмут, то будет не отличить от настоящих художников. — И стихи писать скоро сможет. Андрей отвечал просто: — И похуй. Андрей писал стихи, потому что хотел рассказать историю — выдуманную или нет — а не клепать сборники в промышленных масштабах, где от постоянной нагрузки у него бы сварился мозг. Он не писал «лишь бы было», и иногда даже не писал хорошо. Федя был перфекционистом, и от неправильных ударений или форм слова его натурально корежило. Наверное, искусственный интеллект будет писать грамотно и коротко, не оставляя места для ошибочных маневров. Наверное, искусственный интеллект будет рисовать что-то гиперреалистичное на всякий случай, чтобы не париться над выработкой стиля. От Андрея оставались лишь всплывающие в мозгу фразы и значок с Пикачу, но Федя уже начал было сомневаться: а его ли? Ответа не было, а штора за закрытым окном оставалась в одном и том же положении уже полтора месяца.

***

В конце октября он познакомился с Ильей. Илья жил в подъезде напротив, в квартире напротив, тоже на третьем этаже. Федя не замечал его раньше, а потом тот пришел к ним в типографию печатать курсач и с порога выдал, что они живут в одном доме двора-колодца. — Точно, — вежливо улыбнулся Федя. Он понятия не имел, кто еще живет в их доме, и считал эти познания ненужными. Ему одного Андрея хватило на годы терапии вперед. Но на терапию не было денег, потому что матушка была права — с пустым кошельком там делать нечего. Пока принтер выплевывал сотню листов, отформатированных по ГОСТу, они нашли несколько общих тем — Илья уважал живопись, хоть и учился на экономическом. — А еще я пишу. Стихи, прозу. Илья тут же пригласил Федю к себе в гости. Так и сказал: «приходи в гости, я тебе почитаю», видимо, с публикой дела пока что обстояли никак. А попробовать заменить главного чтеца с первого этажа или не решался, или не мог. Федя вот тоже не мог, но решил попробовать. Он давно никуда не выбирался. С Андреем это было небезопасно, а круг общения в Питере у Феди был в основном рабочего толка. Коллеги, с которыми было не о чем поговорить, помимо проектов, потому что в свободное время: йога, пилатес, рейд по магазинам в поисках ПП-продуктов, а еще надо бухгалтеру на уши присесть, чтобы завела на всю контору абонементы в бассейн со скидкой. Феде до бассейна было ехать почти два часа, так что свой абонемент он отдавал секретарше. Она стеснялась и благодарила. Наверное, даже нравилась ему, но с работы ее забирал мускулистый шкаф в костюме. У Андрея тоже был свой шкаф, подумалось вдруг. Федя согласился зайти, потому что после прошлого раза пропал человек. Он слишком много на себя брал, наверное, доводил и накручивал, как детскую спутанную пружинку. Из окна Ильи было очень хорошо видно закрытое окно квартиры Андрея. Шпионить Федя не собирался.

***

Он ждал, что туда неминуемо заедут новые жильцы; быть может, тогда Федя почувствует облегчение и перестанет думать о непутевом соседе. Он гнал от себя мысли, что можно позвонить в универ и спросить у них об Андрее, ведь такие позывы сквозили помешанностью. Дома у Ильи было уютно. Такой же старенький ремонт, как у Феди, но добротная мебель и чистые занавески — парнем он был хозяйственным. Мечтал издаваться официально и оформить сборник стихов своими же рисунками. — Нормально? — в первый же вечер спросил он. Глаза у него сияли, как у младшего брата, который подсовывает тебе поделку из детского сада. — Я тут набросал вчера кое-что. Федя не хотел ничего оценивать, но вчитался в написанные от руки строки; Илья писал грамотно и коротко, как искусственный интеллект в его воображении. Рисовал же наоборот — правильно и посредственно, но истина могла скрываться и в простоте. В случае Ильи же оно никак не сочеталось, выглядя пресно и скучно — наверное, он был еще слишком молод, чтобы чувствовать баланс. — Очень хорошо, — ровно сказал Федя. Отпил ягодный чай, который ненавидел Андрей и постоянно об этом говорил. Илья ждал, напрягшись на краешке стула. — Можешь что-то посоветовать? — Да нет, — Феде было неловко. Стихи были хорошие, правда. Просто он не любил стихи. Не любил критиковать чужие рисунки, потому что и свои толком не понимал. Наверное, чтобы не повторять предыдущих ошибок, он слушал все, что говорил ему Илья. Он был отличником, совсем обычным, а не взбалмошно-удачливым, как Андрей; его содержали родители: платили за учебу и жилье, пока сын «искал себя». У него был обычный черный рюкзак без пинов, а Федя постоянно колол пальцы о то и дело расстегивающийся пин с Пикачу в кармане. Так и не выложил, как будто нарочно. Илья тоже пытался привлечь Федино внимание как старшего товарища. Но Андрей делал это громко и уверенно, и всем, что было у него на уме, Илья — робко и заискивающе, через тонну комплиментов, когда Федя показал ему свои рисунки. Никаких пошлых шуток или фаллических сравнений, только сухая «академическая» речь, потому что в художку Илья записался совсем недавно, и свое мнение пока что не выработал. Он тоже был максималистом, но в какой-то степени выдрессированным, с перспективами в уже проторенной стезе. Федя нисколько его не осуждал. Просто ему было скучно. От Андрея такой «ненастоящестью» не веяло, и Федя уже ненавидел себя за то, что подсел на эмоциональные качели, которые не раз били его по макушке. Хоть весь переломайся, а скажешь: хочу еще — раскачивай, родной. А очень хотелось не хотеть. И чтобы у него самого был «старший товарищ», который даст инструкцию, кем быть и что делать, и чтобы можно было от души с ним поспорить. В такие моменты ему очень не хватало отца; даже когда тот еще был жив. На Федю клевали лишь студенты. — …баттлы смотрю. Учусь, ну, может когда и заявку подам, почему бы нет? Биты в эфэлке писать пытаюсь, кстати, хочешь заценить? Да, конечно — давай. Да, очень круто, продолжай в том же духе, только не пиши о том, что у тебя «нервишки в рабочем», пожалуйста. Хватит уже сходств. Илья говорил, о жизни, об искусстве — со вкусом и много, но не так и не о том, и рисовать его рука не тянулась. Федя кивал головой и ждал, когда в окне на первом этаже зажжется свет.

***

— Я скоро на стену полезу. — А что так? — насторожился Илья. Федя неопределенно махнул рукой. По пути им было только до метро, и Федя искренне хотел забыться в чьей-то болтовне. Стал чаще звонить маме, и еще чаще — думать, что Питер его отторг, как донорский орган. — Не знаю. Заебало все, — Федя выше застегнул воротник куртки и пожевал собачку. — Дом этот. Город. — А я Питер люблю, хоть я и из Москвы. Не понравилось в одной столице учиться, пожалуйста, перепоступай в другую. Так вот у Ильи все в жизни было просто — Федя запрещал себе завидовать. Пусть учится, если не талантом, так упорством вывезет; Андрей вот сказанул как-то, что талант — это путь, и даже спустя десять лет посредственности можно выдать свой магнум опус. Или через двадцать. Или получить посмертное признание, как Ван Гог. Федя потер лоб — чувствовал, что заболевает. А обложку со «Звездной ночью» уже давным-давно вывезли на городскую свалку. Как и все, связанное с Андреем.

***

В этот вечер он не удержался — пугающе отточенными жестами сделал набросок знакомого лица в скетчбуке; просто чтобы не забыть. По штриху акварельного мелка на глаз — голубым и зеленым — а потом подумал: для алкоголика одна рюмка — это уже слишком много, а тысяча — слишком мало. Выдернул листок из скетчбука, скомкал в кривой шарик и выкинул в открытое окно, где его тут же прибило к асфальту первыми снежинками. Зима Федя не заметил, как закончился ноябрь, потому что весь он ощущался бесконечным депрессивным сном, липким от холодного пота, который было не смыть даже горячим душем. Не запить горячим чаем или чем покрепче; он так же вел соцсети типографии, так же общался с одиночными заказчиками, но уже без креативного подхода. — Подпишешься на мой паблик? — спросил Илья. Федя пожал плечами. — Давай. Только я сейчас редко захожу. Он юлил, потому что давно уже завел себе фейк «для души» и таких случаев. За время их общения стало понятно, что Илья действительно был талантливым парнем, просто именно в его случае — оцени, подскажи, я выложу, как буду готов — Федю это утомляло. Он сидел на кухне и бесцельно смотрел в окно; снег сахарной пудрой посыпал козырьки подъездов и проплешинами лежал в клумбах. Над двором навис монохромный полдень, потому что сегодня Илья попросил прийти пораньше и «за компанию» помочь ему подготовиться к сессии — просто так. — По билетам потом погоняешь меня? — Ага. По двору шел человек, и Федя непроизвольно вгляделся. Черная куртка нараспашку, слишком короткая для зимы; из-под нее торчала серая толстовка. Выше такими же полосками как зебра — черная шапка и светлая челка. Фигура долговязая и сгорбленная, она зависла возле подъезда и начала хлопать себя по карманам в поисках ключей. За спиной болтался знакомый рюкзак с яркими бляшками пинов. Федя чуть не подавился чаем, чуть не прокатил кружку через весь стол, как стакан с виски по барной стойке в вестернах. — Мне пора, — он вскочил со своего места и рванул в прихожую, не дожидаясь реакции от Ильи. Накинул куртку и даже не стал завязывать шнурки на кроссовках, просто запихав их внутрь. А вдруг обознался? Мало ли по улицам Питера ходит парней с пинами на рюкзаке? Федя выбежал из подъезда Ильи и побежал к своему, едва не поскользнувшись на замерзшей луже. — Андрей! Имя растрескалось на холоде. Изо рта шел пар. Копающийся в своем бездонном рюкзаке Андрей вздрогнул; Федя на полной скорости налетел на него и крепко обнял в порыве чувств, чтобы доказать себе — руки не пройдут сквозь воздух. А все остальное он позже объяснит; под курткой ощущалось вполне себе реальное худое тело. Андрей растерялся уже окончательно и неловко приобнял Федю одной рукой. Во второй он держал расстегнутый рюкзак, из которого норовила выпасть какая-то одежда. — Ты… чего? — Андрей похлопал Федю по спине. От него пахло морозом, мылом и чем-то неуловимо церковным. За ухом у него торчала сигарета, но он так и не покурил, потому что был слишком увлечен поиском ключей. И руки у него тряслись от холода, когда Федя выпустил его из объятий. — Пойдем, — Федя своим ключом отпер домофон. — Околеешь. Андрей кивнул и тенью проскользнул внутрь. Уже там уперся ногой в перила, поставил на колено рюкзак и, после долгих поисков, из самых дебрей выудил ключи. — Зайдешь? — буднично спросил он. Все это уже было. Потому что и вправду — было. Будто кто-то поставил жизнь на паузу на три месяца, а теперь нажал кнопку «плей». — Зайду. Ключ заедал в замочной скважине, но через четыре тугих оборота дверь открылась. Федя весь напрягся, потому что ожидал, что его привели в по-настоящему злачное место, но по прихожей так было не сказать. Тесно, душно и очень одиноко. — Тапки бери, — Андрей махнул рукой в сторону полупустой обувницы и кинул рюкзак на пол. Федя засунул руку в карман — палец привычно уже уколола игла пина. — Вот, — пробормотал он, протягивая его Андрею. Тот на мгновение замер, рассматривая чуть потертого Пикачу, радостно бегущего в покемонские дали. — Прикол, — Андрей прижал застежку под каким-то хитрым углом, и она осталась в правильном положении. — А я думал, что совсем его потерял. Спасибо, — он окинул Федю болезненно-трезвым взглядом. Тому как будто ледышек напихали за воротник. — Не за что. Увидел, и вот… подобрал. Федя подождал, пока Андрей еще раз провернет все манипуляции с пином и вернет его на рюкзак к сородичам. Андрей упомянул друга Федора, у которого есть запасной ключ от квартиры — вот спасибо, выручил так, вещи мне привез — и Федя не стал говорить, что чуть было от этого Федора по лицу не огреб. Тот с пинами твоими не слишком нежничал, а я вот нашел. И хранил, пока ты был… где ты там был. А потом его провели в комнату. Помимо обоев в цветочек там был старый шкаф, перевернутый вверх дном, и односпальная кровать, небрежно закинутая клетчатым пледом. Комп в углу, несколько распечатанных на черно-белом принтере советских агитплакатов: «не болтай!», «скажи водке НЕТ!», в трех экземплярах аж. Ничего слишком уж маргинального, как Федя себе успел нафантазировать. Андрей, созерцая свой бардак, нервно потер шею — явно не знал, за что браться. — Мда, — задумчиво изрек он. — Надо покурить. И первым делом отпер со шпингалета окно, пуская в комнату колкий сквозняк. Центр уже вовсю украсили к Новому Году, но у Феди настроения не было и в помине — а теперь вдруг понял: не обязательно терпеть взрывы салютов и речь того, кто не устал и не уходит в одиночестве. Андрей оперся на подоконник, уже до боли знакомо, и Федя достал свой вейп и пристроился рядом. Он за последние три месяца несколько раз срывался на сигареты, но пару недель назад снова взял себя в руки. На улице было еще светло. Андрей был похож на выпавшего из гнезда птенца — потерянный, сутулый и суетливый, как выцветший, прибитый к асфальту хлопьями снега скомканный портрет. Как Федин неудавшийся коммерческий проект, притихший без взрывного амплуа, совершенно незнакомый и настоящий одновременно. Обесцвеченные волосы стали короче, примятые с одной стороны, и встопорщенные с другой. — Мне девчонка в рехабе пыталась корни подкрасить, — зачем-то пояснил Андрей. — Но что-то перехимичила, и волосы немного отвалились. Пришлось стричь. — В рехабе? — Ага, — Андрей дернулся и в очередной раз ткнул кончиком сигареты в занавеску. Потушил кончиками пальцев. — Прямо из «КиллФиша» в невменозе забрали, но я даже не помню, что употребил. Ну и… — он снова затянулся. — Сначала в больничку, а там уж я немного отошел и подумал: «ну бля, так больше нельзя», и… если так можно выразиться, сдался добровольно. В область. При церкви, но зато бесплатно. При церкви. Бесплатно. Ничего из этого не звучало оптимистично. — Вас там не били хоть? — Федя был наслышан о кошмарах и издевательствах в государственных рехабах; чего было ждать от православных, он не знал. — Не, ты что, — Андрей помотал головой. — У меня от абстинухи и так все болело постоянно. Если бы меня еще и били, я б вообще оттуда не вышел. И добавил: три месяца тотального воздержания от всего порочного, включая рукоблудие, Федь, это пиздец. Ладно хоть курить разрешали, потому что иначе было бы совсем не по-божески. У Феди немного отлегло. Андрей по щелчку пальцев не превратился в святошу с библией под мышкой, он просто… повзрослел. Одумался после трех месяцев чистоты, в конце концов. Ему помогли оформить академ «по здоровью» и на пять лет поставили на учет в наркологию. «Засветился», — вздохнул он. То и дело запшикивался спреем в нос, потому что зависимость помимо никотина у него теперь была только от сосудосуживающих. Говорить о рехабе в подробностях Андрей пока не хотел — «это нормально? тогда не будем» — и Федя не стал наседать. Андрей отзвонился некоему Владиславу и сказал, что обратится за помощью, если станет совсем уж невмоготу. Федя догадался: наставник. Духовный или по духу — неважно, лишь бы человек был хороший. Андрею нужно было как-то держаться без загулов. А значит — тихих вечеров станет больше. Федя успел разглядеть шахматную доску на столе в кухне — там даже была расставлена партия, прерванная на месяцы. И Федя сказал горькое: — Я не пришел. — Я и не ждал, — Андрей задернул штору и отвернулся от открытого окна. — Сразу же понял, как ты «согласился» зайти, — он показал пальцами кавычки. Он не знал, что Федя нарисовал сотню скетчей со всеми сферами его жизни, а потом все их уничтожил и боялся, что обнулил его личность. В мозгу назойливым сверчком стрекотал эгоизм: а что если нарисовать его бодрым и задорным, и он снова станет таким? Черты «прежнего» Андрея все еще угадывались весьма четко. С чистого листа, только без бухла и наркоты. Федя не мнил себя богом; Федя все еще думал, что сходит с ума, шиза доводит его до ручки — шариковой — и наполняет странным вдохновением. Андрей сел на кровать и привалился к стене. — Из меня как будто вырвали все живое. Вырвали душу, как лист из скетчбука. Или его самого рвало слишком часто. За Дориана Грея страдал его портрет; Федины муки творчества проклятьем легли на Андрея. — А три месяца не маловато будет? — Федя не хотел показаться грубым, но такие вопросы в принципе не могли звучать вежливо. — Мне там надо было минимум полгода куковать, — ответил Андрей. — Владислав сжалился, в честь дня рождения, типа — у меня через неделю. А там посмотрим, говорит. Сорвусь — не сорвусь. У Андрея через неделю, у Феди — еще через полторы. Андрей сказал, что давно не отмечает, потому что смысла нет. Двадцать, тридцать, шестьдесят, дожил и ладно. Повезло, что хата оплачена была на несколько месяцев вперед и его не выселили — а теперь вот придется работать и работать, чтобы наверстать и отвлечься. Правда, Андрей сам подвел к насущному. — А кем ты работаешь? — не удержался Федя. — Прокачиваю игровые акки, — так прозаично, ничего нелегального. Андрей аж усмехнулся, когда Федя уставился на него с недоумением — он в уме перебрал почти все криминальные варианты. — Друг у меня стримит, я тоже с ним иногда. Курсачи делаю еще, но это сезонная подработка, скорее. Не только по философии и прочей гуманитарщине, но и в физике неплохо шарил — если бы в Питер не пробился, пришлось бы в родненьком Краснодаре поступать на инженера. Вышкой Андрей не грезил, он просто хотел свалить от родителей куда подальше, а чего они хотели? Оставить с бабушкой — в/на другой стране — и не видеть последствий. Андрей упоминал это как-то вскользь, но застарелая обида чувствовалась. — Тяжело было морально перестроиться? — спросил Федя. — Я ходил в католическую школу в детстве, так что церковный рехаб меня уже не смутил. Федя сидел рядом с ним на кровати и слушал, вникал, потому что чувствовал свою вину за все предыдущие разы, когда посчитал, что Андрей болтает только о ерунде. Андрей как будто жил в параллельной вселенной и вывалился из нее из-за Фединых художеств. Но он был настоящим, осязаемым, не глюком — его видели окружающие, взаимодействовали с ним, но им как будто не было до него никакого дела. Как и до того, что за свое и чужое творчество он заплатил огромную цену. Андрей похудел, и черты его лица заострились; Федя не мог отделаться от мысли, что теперь они еще больше подходят под его угловатый стиль. — Можно тебя нарисовать? А после повисло молчание. Андрей не спрашивал, будет ли он голым, даже наоборот — засмущался и постарался прикрыть все видимые участки кожи толстовкой. А потом рвано кивнул. Прихорошился как мог: достал из кармана старую-добрую-детскую гигиеничку «Морозко» и быстро намазал ей губы, попытался пригладить челку, но она спуталась, и Андрей замер в неловкой позе, прижав одно колено к груди. Феде слабо был нужен референс — все было отработано до автоматизма, образ выжжен на сетчатке, что в футуристическом фильме он без труда бы смог создать 3д проекцию Андрея. Под руку очень удобно попалось «Дженерейшн Пи» Пелевина. За неимением скетчбука сойдет и разворот книги с ручкой; права на ошибку в линиях у Феди не было, но на то он и был профессионалом. И сталкером, наверное. И шизиком вдобавок. Ярлыки Федя вешать ой, как не любил. Андрей не мог усидеть на месте. То и дело дергался, крутил в руках шнурки от капюшона толстовки, доставал из горловины крестик на серебряной цепочке и прятал обратно. Дважды отпросился в туалет и даже рассказывал что-то пространственное по привычке. Федя поддакивал, но не отвлекался, рисуя практически по памяти. Опомнился он только когда увидел, что на его рисунке Андрей держит на руках котенка. У Феди сердце провалилось куда-то в желудок. Котенка в планах не было, и стереть было уже никак, ведь рисовал он ручкой — а выдрать лист из разворота он бы не посмел. Довыдирался уже. — Что там? — Андрей заинтересованно подался к нему. Федя резко захлопнул книгу; их обоих сбило с толку тоненькое «мяу» со стороны окна. — А там что? — он тут же отвлекся, и Федя выдохнул. Подошел к подоконнику, когда Андрей уже отдергивал истерзанную штору. Под окном на едва улегшемся снегу сидел рыжий котенок, нахохлившийся как колючка от репья. — Хера се, — Феде только и оставалось, что почесать в затылке. — Федь, ты смотри, солнышко какое, замерзнет ведь, — ахнул Андрей и, недолго думая, прямо в домашних тапочках полез из окна на мороз. А после Феде в руки посадили дрожащий рыжий комочек. На Федю он смотрел как-то сердито и фыркал. Минутой позже, все так же — через окно, используя все преимущества первого этажа — с облаком морозного пара в комнату ввалился Андрей. Федя поразился его прыти — только что ветром сносило, а теперь вон как скачет. К Андрею на руки котенок пошел куда более охотно, а тот уже вовсю перебирал варианты имени и оттаивал от ступора, первый раз улыбаясь по-настоящему. Не обдолбанно или нагло, а чуть растерянно и криво, пытаясь распробовать, как оно. И Федя думал: все налаживается. — Ра? — обращался Андрей то ли к котенку то ли к Феде. — Ра. Я в детстве мифологию любил. Федя никогда раньше не видел Андрея счастливым, и от осознания этого перехватило горло. Андрей не знал, что у него в жизни с рисунками Феди были такие… совпадения, и Федя в очередной раз решил слукавить. На скетче Андрей сидел на кровати, а котенок сладко дремал у него на руках — прямо как сейчас. Нужно притвориться, что дополняет композицию, чтобы Андрей ничего не заподозрил. Федя снова потянулся к книге и ручке. — Присядь на минутку, — обратился он к Андрею. Тот уже собирался бежать в магазин покупать все необходимое для нового жильца. — Мне нужно дорисовать котенка.