A Waltz in Crimson

Воздух в бальном зале старого замка был густым, как красное вино. В зале витала сладкая вязкость духов, пудры и запах алых роз смешивались с терпкой нотой пота и невидимого, но осязаемого напряжения. Свита масок двигалась в такт менуэту, превращая зал в единое целое. Шёлк, бархат и парча переливались в свете свечей, вделанных в люстры из хрусталя. Отсветы дрожали на позолоченных карнизах, как души, не нашедшие покоя даже в этом великолепии. Гости, словно ожившие портреты и скульптуры в движении, скрывали лица за фарфором, бархатом и серебром. Но маски не могли скрыть всего: жадный блеск глаз, дрожь в пальцах, сжимающих веера, нервный смех, вырывающийся из-под клюва полумаски, будто птица, почуявшая свою близкую гибель. У края танцевального зала две дамы в масках, украшенных жемчугом, перешептывались, их голоса были звонкие, обменивающиеся фразами. — Говорят, граф никогда не появляется при свете дня. Его семейство владеет этими землями с незапамятных времен, — произнесла одна, веером указывая на высокого аристократа с неестественно бледным лицом. — И смотрит он так, будто видит тебя насквозь, до малейших косточек, — с легкой дрожью ответила вторая, поправляя перчатку. — А вы видели того юношу в голубом костюме? Словно сошел с картины. Настоящий ангел. Их взгляды скользнули по Феликсу, стоявшему у мощной двери, ведущей в сад из роз. Он чувствовал себя чужим на этом пиру. Его простая белая полумаска лишь подчёркивала ясность взгляда, мягкость розовых губ и ту трепетную уязвимость, что в этом мире казалась роскошью. Он ловил обрывки разговоров из ближайшей группы кавалеров: — …и шкура была сера, как пепел, когти будто из стали. Охотники клянутся, что тварь всё ещё бродит по лесам. — Суеверия, мой дорогой! В наш то просвещенный век? Скорее уж волк-оборотень. — Волк не оставляет тел совершенно бескровными, — кто-то мрачно процедил, а смешки собеседников сразу стихли. Феликс отвернулся, чувствуя легкий озноб. Именно в этот момент его взгляд встретился с другим. Из тени колонны, где свет свечей едва достигал паркетного пола, на него смотрел незнакомец. Его маска была совсем простой — черная, с кружевом, но не она держала внимание. Взгляд его был тяжёлый и пронзителен, как острый клинок. Он смотрел не на лицо, он видел всю его душу. И, кажется, уже давно ждал её прихода. Музыка сменилась на вальс. Незнакомец, словно повинуясь зову самой таинственной ночи, отделился от колонны и двинулся сквозь толпу. Гости расступались перед ним непроизвольно и ничего не говоря в ответ. Он был одет в бордовый фрак, цвета свежей крови, без всяких излишеств, но каждое его движение несло в себе тяжесть веков. Не просто власть, а безусловное право быть во главе всего сущего.  Тень остановилась перед Феликсом, наклоняясь над ухом.  — Танец, который длится вечность, куда прекраснее, чем тот, что обречен умереть на рассвете, — его голос был низким, обволакивающим, как бархат. Холодные пальцы коснулись руки Феликса, в пригласительном жесте.  — Позволите мне эту честь? Феликс, завороженный, словно магом, кивнул, вложив свою руку в такую же, но ледяную. — Вы говорите так, будто знаете цену и тому, и другому, — едва слышно выдохнул Феликс, позволяя незнакомцу вести себя на паркет. — Цену? — в голосе прозвучала тень улыбки. — Я — это монета, отчеканенная вечностью. Меня зовут Хван Хёнджин.  Имя прозвучало как заклятие, как имя из забытой давно легенды. Хотя, может, так и есть ? Оно было старым, холодным и безупречно изысканным. — Ли Феликс, — представился он, чувствуя, как его собственное имя теряет вес в этом пространстве, где правит не время, а сама тьма. — Феликс, — Хёнджин растянул имя, как глоток редкого вина. — Счастливый. Какое хрупкое, трепетное слово для смертного. Счастье — это вовсе не дар. Это мимолётный всполох на краю пропасти. Его рука легла на талию, вторая сомкнулась вокруг пальцев Феликса и мир исчез. Осталась только музыка, пламя свечей и этот холод, что впивался в кожу, но внутри зажигал огонь. Они кружились в танце, а мир и люди перестали существовать вокруг. Феликс чувствовал, как холод от прикосновений проникал везде, но внутри него самого все горело. Он видел лишь острые черты лица, которые были не скрыты маской, черные глаза, которые смотрели прямо на него, слышал, как его собственное сердце бьется в бешеном ритме, пытаясь выпрыгнуть из груди. Вальс закончился, а тишина ударила в уши. — Шум бала стал совсем невыносим, — прошептал Хёнджин, пальцы его слегка сжали запястье, чувствуя пульс. — Здесь слишком много лишних ушей. Пойдём, в западное крыло. Там царит тишина, подобающая разговорам, что ведутся без слов. — Каким разговорам? — выдохнул Феликс. — Тем, что говорят на языке теней. Только мы с тобой. — последнее он пошептал прямо в ухо, заставив второго покрыться мурашками. Хёнджин повёл его через лабиринт коридоров, где свет уступал место мраку, пропитанному воском, старыми книгами, сыростью и чем-то очень древним. Запахом бесконечного времени, застывшего в этом камне. Тяжёлая дубовая дверь с чёрной кованой фурнитурой открылась без лишнего звука. Феликс замер. Комната была огромной, но уютной,  если уютом можно назвать поглощающую, почти божественную темноту и тишину. Стены обиты бархатом цвета запекшейся крови. В камине тлели угли, бросая на пол длинные тени. Массивная кровать с балдахином из чёрного дерева стояла в центре не как красивый декор в спальне, а как что-то таинственное и драгоценное, что стоит тут веками. Хёнджин закрыл дверь, безмолвно отвечая, что теперь, здесь, только они вдвоем. Он медленно обернулся, сняв свою маску. Его лицо в свете свечей казалось высеченным из мрамора, прекрасным и нереальным.  — Нравится? — спросил он, и голос его наполнил комнату, будто она ждала только этого звука. «Мне нравится лицо перед собой» остается в голове у Феликса. — Мне всегда нравилась эта игра контрастов. Алый — горячий, как жизнь, как кровь, которая бежит по венам. И черный — как вечность, что ждет её в конце.  Феликс не находил слов, чтобы ответить. Он мог только завороженно  наблюдать, как Хёнджин приближается, плавными и бесшумными движениями, как у хищника. — Ты сегодня на балу был единственным, кто не пытался казаться таким же, как и все остальные, — шептал мужчина. Он расстегнул пиджак Феликса и ткань плавно упала на пол. — Они шепчут о чудовищах, — продолжал шептать вампир, развязывая шнуровку рубашки, — но не ведают, что истинные чудовища носят маски вежливости и танцуют вальс, пока их жертвы сами идут в ловушку. Холодные пальцы коснулись шеи и Феликс вздрогнул. — А оборотни? — усмехнулся Хёнджин, и в глазах его вспыхнула алость. — Грубые твари. Рабы луны и плоти. Мы совсем иное. Мы пьём не только кровь. Мы пьём моменты, страх, желание, восторг. Тот миг, когда жизнь становится настолько яркой, что обжигает. Его губы коснулись ключицы. Было холодно, будто в этой комнате была суровая зима, но внутри всё пылало от желания. — Говорят, ваш укус…обращает? — прошептал Феликс, не отстраняясь. — Нет, — Хёнджин прильнул к шее, к самому пульсу. — Он либо забирает всё, либо дарует вечность. Но вечность — это не подарок, мой маленький. Это испытание, которое не каждый способен вынести. Он поднял взгляд, а в его глазах горел огонь. — Скажи, ты хочешь стать тенью? Или остаться мгновением? Прекрасным, хрупким, незабвенным…  Не дожидаясь ответа, он закрыл его рот поцелуем. Он был холодным, из-за чего Феликс немного дрожал, но выглядел настолько потрясающе, что оторвать глаза почти невозможно. Рубашка соскользнула. А прикосновения становились смелее. Поцелуи глубже. Чувствовать прикосновения красивого мужчины было слишком хорошо, что у Ликса складывалось впечатление, что всё — это приятный сон. — Твоя кровь… — шептал Хёнджин, исследуя кожу губами, — поёт мне песню, что я не слышал столетиями. — Что в ней? — выдохнул Феликс, захлёбываясь в чувствах. — Страх… — голос вампира приятно обволакивал, — Но не слабости, а страсти, что обостряет мир до боли. И желание. Такое чистое, что аж болит.  В один миг Феликс оказался прижатым в кровати. Вампир медленно скользнул ниже, его язык обрисовал ключицу, заставив мышцы живота Ли непроизвольно напрячься. Каждое прикосновение было одновременно ласковыми и грубыми, когда мужчина царапал нежную кожу клыками. Он целовал уголок его дрожащих губ, скользил по линии челюсти, находил пульсирующую точку на шее, в которой текла жизнь, заставляя мальчишку вздрагивать и издавать сдавленный стон. — Чувствительный, — улыбается вампир.  — Что ты со мной делаешь? — шепчет блондин между тихими вздохами, захлебываясь в них.  —  Я пробуждаю тебя, — голос доносился снизу, с его живота, куда тот опускал свои поцелуи. — От долгого, скучного сна, что вы, смертные, называете жизнью.   Его путь лежал все ниже, исследуя каждый миллиметр дрожащей кожи. Феликс был полностью открыт и беззащитен перед ним. Губы Хёнджина коснулись внутренней стороны его бедра, вплотную к одной из самых чувствительных точек на теле. Феликс закинул голову назад с глухим стоном, а бедра сами приподнялись навстречу. — Пожалуйста… — шептал он, как молитву.  — Что ты просишь? — Хёнджин поднял на него свой темный, горящий от желания взгляд, но не двигался с места, продлевая муки Феликса. — Проси внятно.   — Я не могу терпеть, это невыносимо.  — Всё, что имеет цену выносимо, — он, наконец, сжал его за бедра своими ледяными пальцами. — И за этот миг ты заплатишь памятью о нем на всю свою оставшуюся жизнь.  Всё произошло мгновенно. Стоило Феликсу прикрыть глаза — Хёнджин перед ним без одежды, растягивает пальцами, принося новые и приятные ощущения, оставляет поцелуи, метки, чтобы всё напоминало ему о сегодняшней ночи.  — Позволь мне услышать, как стучит твое сердце в унисон нашим движениям.  Хёнджин трахал то нежно, то брал грубо, меняя позы. Забирая от этой ночи каждую частичку Феликса. Тот сбито дышал, издавая параллельно громкие стоны, которые были симфонией для ушей вампира.  — Хёнджин! — шепчет как мантру Ликс, задыхаясь в ощущениях.  — Что ты просишь, маленький? — он точно издевается. Улыбается, точно как настоящий хищник, смотрит на раскрасневшееся лицо и про себя радуется.  — Сильнее — шепчет, не в силах быть громче. — Я не могу сдерживаться..  — Совершенство, — выдохнул он, ускоряя движения, пока свободная рука легла на член блондина. —  Не сдерживай себя, покажи мне ту бездну, что прячется за твоей человечностью.  Больше он сдерживаться не мог. Не тогда, когда движение руки Хёнджина на его члене стали быстрее, в такт толчкам. Феликс смотрел в эти глаза, хватался за простыни, ни на секунду не прекращая стоны, которые превращались в крики. И на миг в глазах помутнело. Всё тело затрясло мелкой дрожью, а Хёнджин, крепко держа его за бёдра, не дал ему упасть. Не останавливаясь, он продолжал двигаться в нём глубже, ещё быстрее, пока собственное наслаждение не вырвалось на свободу, и он не излился внутрь с тихим рыком.  Ликс, вымотанный балом и продолжением, клевал носом, потихоньку проваливаясь в сон. — Спи, —  прошептал Хван, — Пусть твои сны будут сладки, как воспоминания об этой ночи.  Укрыв человека одеялом, вампир встал собирая вещи, чтобы исчезнуть в ночи.  — Любовь — это нежность вечности к мгновению, —  сказал он перед тем, как уйти и раствориться. — И если в твоем сердце останется хоть искра того огня, что горел между нами сегодня, мы встретимся вновь. Не завтра, возможно и не через год, но когда времена сменятся, и судьба снова протянет нить между нашими мирами, между тобой и мной.  Хёнджин отошел к двери, напоследок оборачиваясь.  — До той поры, пусть жизнь будет к тебе благосклонна, Ли Феликс.  И прежде чем исчезнуть совсем, он добавил едва слышно: — Ведь вечность умеет ждать.