Волчица в змеиной шкуре

Жизнь Сансы в столице стала точным повторением одной и той же пьесы. Смена нарядов, репетиции улыбки, непрекращающиеся уроки, как надо сидеть, как надо склонять голову, как надо сказать: «Да, Ваше Величество, мне очень повезло». Повезло… Ей повезло остаться живой. Вот и всё. Каждое утро начиналось с того, что она надевала маску. Маску, которую сама же создала, послушной, мечтательной девочки, которая всё ещё верит в сказки о благородных рыцарях и хороших королях. В глубине души, на самом дне обиды, страха и боли, что-то в ней ещё цеплялось за такие истории, но каждый день это «что-то» становилось всё тоньше. Она научилась притворяться. Первые уроки преподал ей Джофри. Его улыбка, когда он приказывал избить её перед всем двором, его довольные глаза, когда она опускала голову, чтобы никто не видел слёз. Она поняла главное: плакать можно. Но не когда он смотрит. И не тогда, когда ему от этого хорошо. Вторым учителем стала Серсея. Её презрительные взгляды, ухмылки, холодный голос. Санса научилась молчать. Слова стали оружием, и она пока проигрывала. Значит, ей нужно было сидеть тихо и слушать. Третьим учителем стал Малый совет. Лица людей, решающих судьбы, за одним столом. Варис, смотрящий мягко, слишком мягко. Мизинец, с его липкой «доброжелательностью». Тайвин, в котором не было ничего лишнего только стержень, власть, неизменная уверенность. Она не была настолько глупа, как все привыкли думать. Она заметила, что стоит ей раз заплакать сильно, громко, при всех как многие разговоры рядом с ней становятся более откровенными. «О, это же всего лишь эта девица». «Она ничего не поймёт». «Пускай посидит, ей полезно». И она перестала держаться, когда это было выгодно. Иногда намеренно позволяла себе лишнее. Дрожь в голосе, когда Джофри говорил о казни брата-предателя. Вспыхнувшую «настоящую» злость, когда кто-то намекал, что её отец был изменником так, чтобы Маргери или её бабка Тирелл услышали. По ночам, в тишине, она разбирала в голове все эти сцены, как играющий в кости перебирает комбинации. Она не могла говорить вслух. Не могла себе позволить делать записи. Зато могла думать. В день прибытия дорнийской делегации она почти пропустила мимо ушей глашатая, ей всё равно не позволили бы приблизиться и разглядеть принца Мартелла поближе. Но когда услышала шёпот служанки: «говорят, он убил много людей», что-то внутри неё отозвалось едва заметным вниманием. Убил. Много. Звучало… иначе, чем «Приказал казнить». Там, где Джофри наслаждался чужой болью, был ребёнком с игрушкой, дорнийский принц, по слухам, убивал как взрослый мужчина ради мести, ради принципа, ради чего-то, что было больше, чем просто прихоть. Ей было любопытно. И когда она почувствовала на себе его взгляд в тронном зале, на секунду захотела… отвести глаза. По-настоящему. Но привычка оказалась сильнее. Она сделала так, как должна была. Опустила ресницы. Сыграла роль скромной девочки, смутившейся от присутствия взрослого мужчины, известного своим развратом и скандальной славой. Сердце, однако, забилось чаще. О, она знала, как на неё смотрят мужчины. Сначала в Винтерфелле, потом в столице. Но в этом взгляде была не похоть. Там было… как будто он прикидывал, стоит ли играть с новой загадкой. Не смотри на меня так, подумала она. Здесь нельзя смотреть на меня так. Здесь всё видят. Но глаза у неё оставались опущенными, а на лице остаётся мягкая маска. И никто не видит, что у неё внутри свернулась в тугой узел осторожная надежда. Может быть, он просто проездом. Может быть, он ей не нужен. Но мысль о том, что в городе, где каждый день ей напоминают, кто она такая, появился человек, который смотрит на неё, как на нечто большее, чем «невеста, которой не повезло» или «дочь предателя» была опасной, но слишком приятной.