Волчица в змеиной шкуре

Время шло. Лиара стала не просто послом, а реальной фигурой между Севером и Дорном. Брандор вернулся от драконов с новыми знаниями, ожогом на руке, лёгкая, но символичная отметина и странным спокойствием человека, который видел смерть в огне и понял, что мир не сводится к белому и чёрному. Элиса укрепила свою репутацию так, что даже самые отчаянные идиоты трижды думали, прежде чем шепнуть что-то лишнее. Санса с Оберином стали тем, кем когда-то были только в мечтах: парой, которая не скрывает, что любит друг друга, но при этом играет в политику так, будто это вторая кожа. Она не считала себя старой. Но когда в один прекрасный день терпко любимое вино вдруг показалось ей отвратительным, а утром она поймала себя на знакомом подташнивании, первая мысль была не о ребёнке. Она честно решила, что это нервы. Возраст. Плохая еда. – Или вы снова беременны, – спокойно сказал мейстер, когда Санса, всё же, пришла к нему с жалобами. Сансe понадобилось несколько секунд, чтобы просто… моргнуть. – Нет, – сказала она абсолютно уверенно. – Нет. Это… вряд ли. Мне уже… – Тело не знает цифр, – отрезал лекарь. – Оно знает, что делать, если в нём жизнь. А она, похоже, опять решила к вам зайти без спроса. Санса сидела молча очень долго. – Вы уверены? – спросила она наконец. – У вас трое детей, – сухо заметила тот. – Я видел каждую из ваших беременностей. Я уверен, как никогда. Она вышла от мейстера, чувствуя, как мир вокруг словно стал чуть… тяжелее. Не хуже. Но плотнее. Ещё один, – бродило в голове. – Сейчас? Когда дети уже почти выросли. Когда жизнь вошла в новый ритм. Оберину она сказала вечером. Он вошёл в их комнату после тренировок, всё такой же, с легкой походкой, с тем же блеском в глазах. Времени над ним тоже властвовало, конечно: больше тонких морщин у глаз, чуть медленнее движение в плечах. Но он всё ещё был тем человеком, который смеётся и идёт вперёд, даже когда мир рушится. – Ты слишком серьёзна, – сразу заметил он, сняв плащ. – Кто-то умер? – Нет, – ответила она. – Кто-то объявил войну? – Косвенно, всегда. – Тогда, может быть… – он прищурился, – кто-то решил родиться? Она замерла. – Ты… – выдохнула. – Откуда ты знаешь? – У тебя тот же взгляд, что был три раза, – спокойно ответил он, подходя ближе. – Секунда перед тем, как сказать что-то, что изменит всё. Она села на край постели. – Я… беременна, – медленно проговорила она. – Мейстер уверен. Он молчал несколько ударов сердца. А потом… рассмеялся. Тихо, сначала почти беззвучно, потом громче. – Она меня убьёт, – вырвалось у него сквозь смех. – Эллария меня просто убьёт. Она же говорила, что надо остановиться. – Это всё, что ты можешь сказать? – устало спросила она. Он сразу посерьёзнел. Присел перед ней на колено, как делал когда-то давно, в другой жизни, в другой стране. – Как ты? – спросил он. Она задумалась. – Честно? – спросила. – Я женат на тебе достаточно давно, чтобы знать, что иначе ты не говоришь. – Я боюсь, – произнесла она. – И… злюсь. Немного. На себя, на тебя, на жизнь. Всё только-только… выровнялось. Дети уже большие. Мир по-прежнему безумен, но хотя бы более предсказуем. А теперь… – Ещё один маленький беспорядок, – мягко подсказал он. – Ещё одна уязвимость, – поправила она. – В таком возрасте… – немного горько усмехнулась, – беременность уже не просто «радость» и «ой, поздравляем». Это риск. Он взял её руки в свои. – Я не могу обещать, что будет легко, – сказал он. – Но могу обещать, что буду рядом. Как в первый, во второй и в третий раз. И, – он чуть улыбнулся, – буду ругаться с лекарями, если они хоть на секунду заподозрят, что могут знать тебя лучше, чем ты сама. Она смотрела на него, и где-то внутри ледяной ком постепенно таял. – Ты… не думаешь, что мы старые для этого? – спросила она. – Я думаю, что жизнь упрямая штука, – ответил он. – Если она решила, что у таких, как мы, должно быть ещё одно продолжение значит, у неё на это есть причины. Может быть, именно этот ребёнок однажды сделает то, чего не смогли мы и наши старшие дети. – Ты сейчас на него уже возлагаешь ответственность за весь мир? – прищурилась она. – Я лишь делаю вид, что у него будет выбор, – усмехнулся он. Она ударила его по плечу, но без злости. На этот раз она не торопилась говорить детям. Не из тайны, из осторожности. Срок был ещё маленьким, слишком хрупким. Она не хотела, чтобы у всех троих в глазах загорелось то же, что загорелось в сердце и чтобы потом это пришлось гасить. Но Элиса, конечно, заметила первой. – Ты изменилась, – сказала она как-то вечером, заходя без стука. – Не внешне. И не в словах. В… ритме. – В ритме? – переспросила Санса. – Да, – кивнула та. – Ты стала задумчивее перед каждым решением. Как человек, который уже чувствует, что отвечает не только за себя. – Я и так уже очень давно отвечаю не только за себя, – напомнила Санса. – Сейчас больше, – не отступала Элиса. – Ты беременна? Санса вздохнула. – Да, – сказала она. – Но это… ещё слишком рано, чтобы… – Слишком рано для чего? – спокойно спросила дочь. – Для радости? Для страха? Он всё равно уже здесь. Она подошла ближе, неожиданно мягко обняла её. – Я рада, – прошептала. – И буду бояться вместе с тобой. Это честно. Лиара отреагировала… бурно. – Серьёзно?! – воскликнула она, когда им всё-таки объявили. – Мама, папа, вы… – она замахала руками, искать слова. – Вы вообще… ну… понимаете, как это звучит?! – Как? – невинно спросил Оберин. – Как то, что у тебя будет младший брат или сестра? – Как то, что вас надо закрыть по разным концам дворца, – буркнула она. – Причём срочно. – Радость выражается странно в нашей семье, – сухо заметила Санса. Брандор, как обычно, был спокойнее всех. – Это… интересно, – сказал он. – Дети, рождённые у родителей в разном возрасте, часто имеют разную картину мира. Мы трое выросли вместе. Этот ребёнок будет смотреть на нас как на почти взрослых. – “Почти”? – обиделась Лиара. – Учитывая, что ты вчера пыталась залезть на башню вместе с копьём… да, почти, – заметил он. – Я тренировалась! – взвилась она. – Мне кажется, – вмешалась Элиса, – у него точно не будет проблем с тем, чтобы развить чувство юмора. С нами, несущими такой хаос. Беременность в позднем возрасте действительно была другой. Тело уставало быстрее. Сансe приходилось признавать, что она не может сидеть на совете по шесть часов подряд. Ей пришлось учиться делегировать то, чему она сопротивлялась многие годы. – Ты не должна быть везде, – мягко, но твёрдо говорила Элиса, перехватывая очередной свиток. – Ты учила нас, что сила в том, чтобы выбрать главное. Так выбери. Лиара взяла на себя часть поездок. Брандор связи с теми, кто держит карты и корабли. Элиса внутренние дела. Оберин… чаще оставался рядом. – Я чувствую себя старым, – признался он как-то, когда помогал ей подняться по лестнице. – Раньше я бегал по этим ступеням, как мальчик. – Ты до сих пор бегаешь, просто чуть меньше, – усмехнулась она. – У нас будет сын, – сказал он вдруг. – Откуда ты знаешь? – удивилась она. – Чувствую, – пожал плечами. – И… – хитро улыбнулся, – предчувствие. – Это не предчувствие, – возразила она. – Это твое желание. – А твоё? – мягко спросил он. Она задумалась. – Мне всё равно, – честно ответила. – Я думала, что скажу, что хочу девочку. Мальчика. Но сейчас… я просто хочу, чтобы он… или она… родились живыми. И чтобы я… – тихо добавила, – тоже осталась. Он крепче сжал её пальцы. – Ты останешься, – сказал он. – Упрямые северные змейки не уходят так просто. Роды были самыми тяжёлыми из всех. Тело сопротивлялось. Боли были глубже. Повитуха, всё та же, но уже с сильнее трясущимися руками, ругалась, как солдат. – Вы с вашими родами скоро меня в могилу сведёте, – ворчала она. – В вашем возрасте… – но глаза были внимательными, жёсткими, руки – уверенными. Санса понимала, это борьба. Не только за ребёнка. За себя. В какой-то момент, когда боль накрыла её так, что мир превратился в белое пятно, она вдруг ясно ощутила чужую тяжесть на своих пальцах. – Ты не смей, – прошептал знакомый голос. – Не смей уходить туда, где я не могу тебя достать. Она с трудом открыла глаза. Оберин был рядом. Повитуха, конечно, пыталась его выгнать. Но он не ушёл. Первый раз не ушёл. – Если хочешь, можешь потом ругаться, – сказал он повитухе, – но сейчас я останусь. Та фыркнула, но позволила. Может быть, потому что сама понимала, иногда женщине нужна не только рука знающего, но и рука любимого. – Дыши, – шептал он. – Помнишь, как в первый раз? Ты думала, что умрёшь. Но ты выжила. И подарила мне маленькое солнце. Потом воду. Потом камень. – Его голос дрожал. – Сейчас… будет ещё что-то. Не смей бросать это незавершённым. Она крепилась за его голос, как за верёвку над пропастью. И когда наконец мир разорвался последней волной боли и тишину прорезал громкий, отчаянный крик она поняла, что справилась. – Мальчик, – услышала она голос повитухи. – Маленький, но живой. Громкий чёрт. – Я же говорил, – выдохнул Оберин, и в его глазах одновременно стояли слёзы и смех. Ей положили ребёнка на грудь. Он был… маленький. Сильно меньше, чем Лиара когда-то. Лицо красное, сморщенное, но в этом было столько жизни, что сердце болезненно сжалось. – Привет, – хрипло прошептала она. – Ты… опоздал. Мы тебя уже не ждали. Он ответил ей криком. – Имя, – привычно сказал Доран, заглянув. На этот раз Санса долго молчала. В голове пролистались все. Те, кто был с ней. Те, кого она потеряла. Те, кто остался в снегу, в крови, в песне. – Эдриан, – сказала наконец. – Не совсем Эддард. Не совсем Рикард. Новое. Но с памятью. – Эдриан Мартел, – повторил Оберин. – Поздний, упрямый, громкий. Мальчик в этот момент перестал кричать и просто уставился на них, щурясь, словно уже оценивал, в какую семью попал. Восстановление было длиннее. Она уставала быстрее. Иногда просыпалась ночью и чувствовала, что тело – не то, что было десять лет назад. Но каждый раз, когда она смотрела на маленькую, теплую тяжесть на своей груди, понимала: выбор сделан. Дети… с ума сходили от счастья. Лиара таскала брата, как мешок с зерном, клялась, что научит его правильно держать копьё. – Тебе сначала надо прекратить ломать копья об тренировочные манекены, – добавлял Брандор. – И перестать пытаться учить его говорить раньше, чем он научится нормально дышать, – вставляла Элиса. Эдриан рос, окружённый заботой, которой у первых троих не было в таком количестве. У него были родители, уже с опытом. И сразу трое почти взрослых братьев и сестёр, каждый со своим взглядом на мир. – Я буду его учить воевать, – говорила Лиара. – Я – дипломатии, – говорил Брандор. – А я, когда не надо ни воевать, ни договариваться, а просто ждать, пока враг сам совершит ошибку, – спокойно добавляла Элиса. Санса смотрела на них и думала: Если ему повезёт, он возьмёт понемногу от каждого. И, возможно, станет тем, кто однажды скажет миру «хватит» и его услышат. Поздний ребёнок сделал её мягче и жёстче одновременно. Мягче с ним, с детьми, с семьёй. Она позволяла себе иногда просто сидеть в саду, пока Эдриан пытался поймать светлячков, а рядом спорили Лиара и Брандор. Она позволяла себе смеяться над глупыми шутками Оберина. Позволяла себе думать не только о договорах, но и о том, как Эдриан будет выговаривать первые слова. Жёстче ко всем, кто пытался использовать её детей как аргумент. – У вас слишком много наследников, – как-то заметил один из южных лордов, намекая на разногласия, которые могут возникнуть. – Это у кого-то слишком мало мозга, – холодно ответила она. – Дети не проблема, а варианты. Разница только в том, кто ими управляет они сами или чужая жадность. – Вы не боитесь, что они будут бороться за власть? – продолжил тот. – Я воспитаю их так, что они будут бороться за мир, – сказала она. – Власть, всего лишь инструмент. Иногда ночью, когда все спали, она выходила на террасу. Внизу шорох листьев и песка, шёпот моря. Вверху звёзды. Некоторые она знала по названиям детства, другие по историям Дорна. Оберин подходил сзади, обнимал. – О чем ты думаешь? – спрашивал он. Она смотрела на горизонт. – Я думаю о девочке, которая когда-то мечтала о песнях и прекрасных рыцарях, – тихо говорила она. – О женщине, которая стала ядом при дворе львов. О северянке, которая стала женой дорнийского принца. О матери, у которой четверо детей, каждый из которых может однажды перевернуть мир. – Она вздыхала. – И пытаюсь понять, когда именно я перестала быть просто Сансой Старк и стала тем, кем я есть сейчас. – Ты всегда была ей, – сказал он. – Просто раньше люди смотрели только на твои платья. Теперь вынуждены смотреть в твои глаза. Она усмехнулась. – А ты? – спросила. – Ты кем стал? Ты же хотел мести. Хотел крови. Хотел, чтобы Ланнистеры заплатили за Эллию, за её детей, за всё. Он задумался. – Я всё ещё хочу справедливости, – сказал он. – Но, глядя на наших детей… – кивнул в сторону, где за стенами спали Лиара, Брандор, Элиса и Эдриан, – я понимаю, что лучшая месть, это не мёртвый враг. А живой мир, в котором наши дети будут смеяться, когда произносят их имена, а не дрожать. – Ты стал мягче, – заметила она. – Нет, – покачал он головой. – Я стал… выборочнее. Я не хочу сжечь мир ради мести, как кто-то другой. Я хочу, чтобы мир прожил мою месть долго и мучительно, видя, что те, кто должны были исчезнуть, всё ещё живут, любят, растят детей и держат мечи. Она кивнула. – Тогда… – сказала она, – давай продолжим. – Что? – спросил он. – Жить так, чтобы наши дети… – усмехнулась, – однажды посмотрели назад и сказали «они были не идеальны, но, чёрт возьми, постарались». – О, – рассмеялся он, – это слишком высокая планка. – Мы справимся, – ответила она. – Мы же упрямые. Он поцеловал её в висок. Внизу, где-то в глубине дворца, послышался сонный протестующий крик Эдриана его, вероятно, перевернули с одного бока на другой. Тут же шепот нянь, чьи голоса она уже различала по одному вдоху. Санса закрыла глаза на секунду, впитывая в себя все эти звуки, море, ветер, дыхание мужа, далёкий сонный голос ребёнка. Ланнистеры, короли, драконы, войны, – подумала она. – Всё это будет. Но пока, у меня есть ночь. Дом. И четверо детей. И где-то глубоко внутри в ней поднялась тихая, но очень твёрдая мысль: Я сделала свой выбор. Я создала свой дом. И если мир попытается забрать его у меня – он обнаружит, что снег, песок и яд вместе создают не только красоту. Они создают бурю.