Тепло твоего тела

Мысль прорастала в сознании тихо и незаметно, но со временем пустила такие глубокие и цепкие корни, что стала частью его самого. Она мучила долгие, бесконечные дни и бессонные ночи... Мысль о том, что его Такемичи — настоящий, тот самый, чьи глаза горели бесстрашием и преданностью к своим друзьям, — ушёл. Исчез в каком-то непостижимом будущем, оставив его в настоящем с пустотой. А то, что осталось, что ходило рядом, говорило его голосом, смотрело его глазами — было неведомой подделкой. Чужой, чужеродной сущностью, облачившейся в знакомые черты. Эта подделка пыталась копировать жесты, повторять слова, эта разница была огромной. От одного упоминания этой фальшивки к горлу подступало неконтролируемое отвращение. Желудок скручивало, а зубы стискивались до боли. Кожа покрывалась мурашками, а внутри поднималась тошнота. Хотелось ударить. Разорвать. Вырвать эту чужеродную душу из знакомого тела. После того как Сано окончательно отдалился от друзей, скованный цепями своего чёрного импульса, эта мысль приобрела новую, ужасающую силу. Изводящее подозрение переросло в неоспоримую, мучительную истину. Изоляция, на которую он сам себя посадил, стала плодородной почвой для этого ядовитого убеждения. Он оставался один в тишине своей комнаты, возвращаясь к этим мыслям снова и снова. Каждое мгновение, проведённое в одиночестве, усиливало ощущение чуждости, которое исходило от образа Такемичи, всплывавшего в памяти. Всё в нём было неправильным: взгляд, в котором недоставало твёрдости, улыбка — недостаточно яркая, решимость — недостаточно огненная. Его Такемичи никогда не смотрел на него с такой осторожностью, неуверенностью и страхом. Отдалиться от Дракена, Мицуи и остальных… не было спонтанным. Это была сознательная потеря последних якорей, последних нитей, связывающих его с прежним миром — миром, где его настоящий Такемичи существовал. Каждое отдаление причиняло боль, но оставаться рядом было ещё более невыносимо, потому что всё вокруг теперь казалось пустым и бесцветным. Сейчас, наедине с собой, он испытывал навязчивый импульс, который не давал ему покоя. Его мысли вращались вокруг одного: того, кто пытался занять место его любимого человека. Всё, что когда-то наполняло его мир светом и смыслом, теряло краски. И самая больная, самая невыносимая часть — это понимание, что он не может принять это. Он не мог позволить никому заменить того, кого любил. Всё, что оставалось, — это холодная, ясная мысль: он не мог позволить никому занять место его Такемичи, и он должен был понять, что делать дальше. Чёрный импульс не нападал внезапно. Он медленно проникал в сознание Сано Манджиро, постепенно занимая каждый уголок его разума. Импульс не ломал психику мгновенно — он заполнял собой каждую пустоту, каждую трещину, оставшуюся от сомнений, страха и одиночества. Мысли становились нечёткими, внутренний голос путался, границы между его собственными мыслями и навязчивым шёпотом стирались. И этот шёпот звучал постоянно. Он не приходил извне, а исходил изнутри — тихий, настойчивый, неотвязный. Сначала Манджиро пытался его игнорировать, но шёпот усиливался, заполнял собой всё пространство внутри него. Он говорил на языке сомнений, на языке слабостей, которых глава раньше не замечал в себе. Глаза, чернее ночи, каждый раз закрывались, пытаясь сосредоточиться, но шёпот усиливался, пробираясь в каждую клетку сознания. Внутри него росло напряжение, жгучее и неизбежное, и он понимал, что, пока не найдёт способ справиться с этим, он остаётся пленником самого себя, в ловушке, которую создал этот чёрный импульс. «Почему же ты несчастлив?» — спрашивал голос. — «Разве всё не идёт так, как ты хотел? Ты добился своего. Твои друзья живы. Они улыбаются, смеются, строят своё будущее. Они в полной безопасности. И твой Такемучи… встречается с Хиной. Все обрели то, о чём мечтали. Так почему в твоей груди пустота? Почему ты не чувствуешь ничего, кроме боли?» Майки долго сопротивлялся. Он сжимал зубы до боли. Пальцы впивались в собственные волосы, хватались за кожу головы, будто можно было вырвать этим ядовитый голос из своей головы. Он пытался перекричать его, отрицал каждую произнесённую фразу, отталкивал слова от себя всей силой воли. Но однажды, стоя перед зеркалом в своей квартире, он поднял голову и внимательно посмотрел на своё отражение. Мужчина искал в этих глазах знакомое пламя, ту непоколебимую уверенность, что когда-то определяла его. Он пытался вспомнить ту силу, что всегда позволяла ему держаться, не поддаваться страху. Но взгляд, который встречал его из-за стекла, был другим. Глубина взгляда, оттенок и сама энергия уже принадлежали не ему. Собственные черты постепенно теряли прежнюю ясность, как мимика, жесты, движения начинают подчиняться той сущности, что жила внутри него. Он понял, что борьба, возможно, уже проиграна. Он стоял перед зеркалом, не двигаясь, слушая шёпот, который теперь звучал не извне, а как продолжение его самого, как неотделимая часть его мыслей и действий. Это осознание вызывало у него холодный страх. Он чувствовал, как в груди образуется тяжёлый ком, мешающий сделать полноценный вдох. Горло сжималось, грудная клетка не поддавалась, мышцы реагировали на тревогу болезненным напряжением. Майки прикладывал ладонь к груди, будто это могло облегчить тяжесть, но, очевидно, это не приносило никакого облегчения. В один момент, который стал кульминацией долгого падения, чёрный импульс преодолел последний барьер и сломал волю Сано Манджиро. Постоянная тревога, изматывающая и давящая, преследовала его без перерыва. Она сопровождала его во время бодрствования, не исчезала даже во сне, превращая отдых в мучение. Депрессия укоренилась глубоко. Она лишала его интереса к привычным вещам. Он перестал находить смысл в движениях, в разговорах и даже в себе. Подолгу сидел на полу, обхватив колени руками, уткнувшись лбом в руки, и не мог заставить себя подняться. Внутри не оставалось сил ни для отчаяния, ни для надежды. Всё растворялось в тягучей пустоте. Его психика была истощена до предела. И в тот момент, когда чёрный импульс преодолел последний барьер, Майки ощутил, что сопротивляться больше не мог. Воля растворилась, уступив место тому, что давно жило в глубине и теперь забрало его полностью. Майки наблюдал за очередной казнью, стоя неподвижно. Его взгляд скользил по фигурам, выстроившимся перед ним, по лицам, полным ужаса и отчаяния. Голос чёрного импульса, обычно звучавший как навязчивый шёпот, нарастал, становясь всё громче и отчётливее. Он больше не был тихим — он гремел в голове, заполнял собой каждую мысль, заглушал разум, вытесняя сомнения. Он требовал, приказывал, настаивал. Его цель была простая и чудовищная: убийство. Терпение Майки достигло критического предела. Внутри него что-то надломилось, и контроль, который он так долго поддерживал, исчез. Его тело пришло в движение до того, как сознание успело полностью это осмыслить. Он резко шагнул вперёд, его плечо задело подчинённого, нарушая личное пространство. Его правая рука молниеносно метнулась к кобуре на бедре подчинённого. Пальцы с силой обхватили холодную рукоятку чужого пистолета и вырвали оружие. Владелец оружия отшатнулся от неожиданности, но Майки уже не обращал на него внимания. Указательный палец нашёл спусковой крючок и лёг на него, занимая естественное положение. Раздались три выстрела. А после наступила абсолютная тишина. Он стоял, глядя на тела, и ожидал, что почувствует ужас, отвращение, сожаление. Но ничего такого не было. Вместо этого он ощутил тугую волну удовлетворения — непривычное чувство, которое медленно заполняло всё тело. Лёгкое головокружение пронзало его, кровь застывала в жилах с пьянящей теплотой. Чуть позже Сано познал другое чувство: возбуждение. Ему понравилось это. Ему понравилось ощущение абсолютного контроля, когда он мог оборвать чью-то жизнь. Понравилось, что один его приказ, одно движение рукой решало судьбу других. Ему понравилось убивать. После того дня голос чёрного импульса больше не звучал в его сознании. Та тихая, навязчивая речь, которая годами терзала его разум, оборвалась. Она ушла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя абсолютную тишину. Вместе с ней исчезли и все остальные чувства. Тревога, жгучее чувство вины… всё это перестало существовать. Он больше не ощущал боли, страха, сожаления… Тело и разум существовали, но внутри не осталось ни малейших чувств. Сано Манджиро стал бездушным. Его действия были лишены всякой эмоциональной окраски и даже смысла. Каждое лишение жизни было попыткой достичь чего-то, заполнить пустоту, которой он уже не мог осознать. Он наблюдал, как жертвы падают замертво, и ждал отклика внутри себя. Но внутри была лишь полная тишина. Ни отвращения, ни ужаса, ни даже облегчения — только пустота. Он продолжал действовать, словно запрограммированный, движимый импульсом. Сано пытался заглянуть внутрь себя, пытался понять, чего именно ищет. Он искал отклик, эмоцию, цель, но не находил ничего. Внутренняя тьма, которая раньше казалась источником страха и мучений, теперь была пустой, неотвечающей. Он не понимал, что движет им. Не мог назвать это желанием или потребностью. Однажды братья Хайтани решили устроить «разрядку» для своего босса и привели в комнату девушку. Она была с пышной грудью и широкими бёдрами. Они объявили своему боссу, что это «подарок на ночь», и ушли, хлопнув дверью, уверенные, что теперь тот снимет накопившееся напряжение. Только никто из них не подозревал, что Майки никогда не был с женщиной… Он стоял посреди комнаты. Руки спокойно находились в карманах, взгляд был направлен на приближающуюся девушку. Она подошла ближе, положила ладони ему на грудь и толкнула. Мафиози без сопротивления опрокинулся спиной на кровать. Матрас прогнулся под их весом, но тело оставалось неподвижным. Майки лишь наблюдал за происходящим и дальнейшими действиями. Девушка поднялась сверху, коленями раздвинула его бёдра и расстегнула рубашку. Его чёрные глаза были безучастны, устремлены в потолок, отражая полное отсутствие эмоций. Она провела пальцами по его ключицам, потом ниже, исследуя тело. Ладони коснулись её плеч, ощутив тепло кожи. Он проводил руками вверх, к шее, затем к щекам. Лицо обжигало, но не вызывало привычной реакции — только фиксированное внимание на телесных ощущениях. И в этот момент произошло внезапное: всё прежнее ощущение пустоты, безразличия, механической бесстрастности, которое жило в нём, исчезло. Сано Манджиро ощутил новую, неожиданную искру внутри себя. Он понял. Все эти годы он жил в холоде. Убивал, командовал, терял людей — с каждым разом становилось холоднее. Никто не прикасался к нему просто так. Никто не оставался на ночь. Никто не грел. А сейчас было тепло. Настоящее, живое. От чужого тела, от чужой кожи, от дыхания, которое касалось его губ. Майки сжал её плечи крепче, притянул ближе к себе, уткнулся лбом в её шею. Грудь женщины ходила ходуном под его руками. Он вдыхал её запах, и в груди рушилась ледяная стена, которую сам строил годами. Девушка замерла, ощущая дрожь, которая не исходила от возбуждения. Она провела ладонью по его волосам, осторожно, но с решительностью, позволяя себе большее. Привыкшая проводить ночи с опасными людьми, она быстро уловила сигнал чужого тела. Она почувствовала золотую жилку в лице главы «Бонтена» и действовала, рассчитывая на результат. Майки всё ещё прижимал её к себе, когда в голове всплыло лицо Ханагаки Такемичи. Каждое его прикосновение, крик, плач, падение на колени, объятия после драки — всё это тепло, которое он получал. Такемичи всегда грел его. А ведь его Такемучи в этом мире нет. Есть только копия. Фальшивый Ханагаки, который улыбается Хине, держит её за руку, живёт чужой жизнью в чужом мире. Настоящий исчез. Растворился в поисках лучшего будущего. Оставил Сано одного в холоде. Грудь сжало, дыхание перехватило. Пальцы сами сжались на шее девушки. Она не Такемичи. Её тепло чужое. Пустое. Ненастоящее. Но глава «Бонтена» неожиданно отстранился. Губы растянулись в привычной ленивой улыбке. Он встал с кровати и поправил рубашку. Девушка осталась сидеть, растерянная, глядя на него снизу вверх. Он подошёл к куртке на стуле, достал пистолет. Щёлкнул затвором. Девушка открыла рот, но не успела издать звук. Выстрел. Глухой хлопок. Пуля вошла точно в центр лба. Тело рухнуло назад на простыни, глаза широко раскрыты, кровь растекалась тёмным пятном на белой ткани. Майки стоял над ней, наклонив голову, разглядывая. Улыбка не сходила с лица. Он смотрел с детским любопытством и удовольствием. Тепла больше не было. Только холод. Холод, который был с ним всю жизнь. Тепла больше не было. Только холод. Как и должно быть. Только в голове Манджиро прочно закрепилась одна мысль. Она заполнила собой всё нутро, полностью овладела сознанием.

Мысль о том, что Ханагаки Такемичи должен стать его.

Однако в глубине сознания оставалась малая толика здравого смысла, последний остаток прежнего себя. Он был слаб, почти неощутим, не мог бороться с новой природой, которая полностью овладела им, но сумел наложить на его желание одно условие. Он принял твёрдое решение. Оно было простым и ясным. Если Ханагаки проявит инициативу, если каким-то образом: словом, жестом, действием — даст знак, что хочет встречи с Майки, что добровольно делает шаг в его сторону, это станет решающим моментом. Тогда он заберёт его. Он изолирует своё солнце от всего мира, от всех людей, которые могли бы ему помочь, отнять его. Долгие, невыносимые двенадцать лет тянулись медленно и мучительно. Информация дошла до него через надёжные источники. Вернулся его Такемучи. Ни фальшивка, ни подделка, а тот самый. Ах, сколько раз за эти чёртовы годы мысли Манджиро возвращались к одному и тому же. В тишине пустой комнаты после работы, на работе, во время пыток и убийств он прокручивал в памяти одно и то же навязчивое желание. Вспоминал то тепло, которое исходило от его солнца. Страстное желание снова ощутить это тепло за годы не ослабело. Оно не просто оставалось, оно выросло, превратилось в центральную цель его существования. Каждый день, каждая мысль, каждая минута жизни были подчинены этому желанию. Всё, что было до этого: убийства, власть — теперь имело только одну ценность: оно вело к тому, чтобы Ханагаки оказался во власти самого опасного мафиози. Эти мысли наполняли его не просто предвкушением. Они вызывали в нём всепоглощающее физическое возбуждение. Болезненное желание, рождённое годами тоски и одержимости, находило свой выход. Он мастурбировал, лёжа в пустой, тёмной комнате. В его сознании существовали только образы Такемичи — его глаза, его голос, его гипотетическое тепло. Он достигал оргазма, кончал тихим, сдавленным стоном, ощущая кратковременное облегчение. Напряжение уходило, но внутренней пустоты это не заполняло. Сано ждал. Фанатично, с непреклонной уверенностью, что его герой сделает тот самый шаг. Эта вера существовала в нём независимо от реальности. Он полностью игнорировал содержание той кассеты, где его собственный голос, полный отчаяния, умолял Такемичи держаться подальше, бежать. Майки отсёк этот факт, выбросил его из сознания. Существовала только одна мысль: если Ханагаки придёт к нему добровольно, всё станет его. Это было единственной надеждой, центром его жизни и главной целью. И вот наступил тот день. Санзу вошёл в кабинет главы крупной мафиозной группировки. В его руке находился белый, неприметный конверт. Санзу молча, с привычным подобострастием, протянул его своему боссу. Он пояснил, что это письмо передали его люди, пешки, выполняющие поручения. И что этих людей лично попросил передать конверт Ханагаки Такемичи. Манджиро принял конверт с уверенностью в своей вере в любимого, что тот искал его. Он вскрыл его и извлёк сложенный лист. Перед его глазами лежало свадебное приглашение. Имена Такемичи и Хины стояли там рядом. В этот самый момент в его сознании произошёл окончательный и бесповоротный срыв. Все оставшиеся внутренние ограничения, те последние цепи, что ещё как-то сдерживали его, — сорвались. Он не увидел в этом приглашении ни обмана, ни предательства. Его искажённое восприятие выстроило картину по-своему: Такемичи сам позаботился, чтобы приглашение дошло именно до него. Он думал о нём и хотел, чтобы он присутствовал.

Ханагаки Такемичи ждал его.

Волна радости затопила его. Уголки его губ медленно поползли вверх, формируя широкую, неестественную улыбку. Тихий смешок вырвался из его горла, который быстро перерос в полнозвучный, почти истерический смех. Он смеялся, сжимая в руке злосчастный листок. Сано Манджиро ликовал. Его вера оправдалась. Его жертва, объект одержимости, сама протянула ему руку. И теперь он был свободен. Полностью свободен в своих действиях, без каких-либо ограничений. Всё было под его контролем. Глава мафиозной группировки повернулся к Санзу. — Ты придёшь на свадьбу, — голос прозвучал ровно, без повышенного тона, но каждое слово было весомым и не допускающим возражений. — И ты заберёшь оттуда Такемучи. Харучиё не задавал вопросов, не просил пояснений. Приказ был ясен, его роль заключалась только в том, чтобы выполнить волю босса. В его глазах вспыхнуло привычное рвение, смешанное с фанатичной преданностью. Его поза выпрямилась, подбородок чуть приподнялся. — Сделаю, — послышался короткий и быстрый ответ. В этих двух слогах не было ни тени сомнения, лишь готовность немедленно привести волю Майки в исполнение. — Я приведу его к вам. Больше не было необходимости что-либо добавлять. Санзу ещё раз кивком подтвердил полученный приказ и развернулся, чтобы выйти из комнаты и начать подготовку. План был приведён в действие. Всё произошло стремительно, за несколько мгновений превратив праздник в кровавое месиво. Такемичи стоял с Хинатой у алтаря. Он держал её руки, готовый произнести последние слова клятвы до того, как они официально станут мужем и женой. Однако мысли Ханагаки были заняты другим. Единственное, что огорчало его в этот день, — это отсутствие Майки. Именно благодаря Сано он мог стоять здесь, рядом с Хиной, и это осознание одновременно вызывало благодарность и горечь. Сердце сжималось от чувства долга и тоски. И вдруг дверь с грохотом распахнулась. В зал ворвался Санзу, с ним — группа вооружённых людей. Розоволосый поднял руку и отдал приказ: — Убить всех. Кроме Ханагаки Такемичи. Прежде чем кто-либо успел среагировать, Санзу быстрым движением выхватил пистолет и, не целясь, трижды выстрелил в Хинату. Глухие хлопки прозвучали один за другим. Девушка с громким стоном рухнула на пол. Её тело затряслось от боли, изо рта потекла тёмная струйка крови, окрашивая белое платье. Присутствовавшие бывшие командиры «Тосвы» инстинктивно бросились вперёд, пытаясь дать отпор. Но организованная атака и огнестрельное оружие оказались слишком сильны. Один за другим они падали под точными выстрелами людей Санзу. Такемичи, не веря происходящему, опустился на колени рядом с Хинатой. Его руки судорожно прижали ладони к ранам, пытаясь остановить кровь. Тёплая, липкая жидкость просачивалась сквозь пальцы, растекалась по полу, окрашивая ткань. Его руки дрожали, пальцы сжимались, но давление оставалось недостаточным. Сердце билось с бешеной скоростью. В глазах застыли ужас, растерянность и паника. Он шептал её имя… Хината с трудом открыла глаза. Её веки дрожали, взгляд оставался мутным, грудь поднималась рывками, дыхание едва удерживалось. Она повернула голову на звук голоса, пытаясь сфокусироваться на лице несбывшегося мужа. — Я люблю тебя… — прошептала она и слабо потянулась, касаясь пальцами его щеки. Её рука тут же безжизненно упала. Свет в глазах погас. Из его груди вырвался крик: долгий, хриплый, наполненный болью, которую он не мог удержать внутри. Он обхватил Хинату обеими руками, притянул к себе и прижал к груди. Он прижал её крепко, надеясь, что почувствует хоть малейшее движение, но тело оставалось неподвижным. Харучиё остановился рядом, бросил безразличный взгляд на Хинату, затем перевёл взгляд на Такемичи. В его выражении не было ни интереса, ни сожаления. Он сделал знак своим людям. — Оттащите его, — приказал он. Двое крепких мужчин подошли с обеих сторон. Их руки схватили Такемичи за плечи и локти. Тот дёрнулся, прижимая Хинату ещё сильнее, но его резко оторвали от тела. — Не трогайте! Отпустите! — его голос сорвался. Он бился, пытаясь вывернуться, но хватка была железной. Санзу наклонился над телом Хинаты. Он взялся за фату, поднял её и освободил от шпилек, которыми она была закреплена, снимая аккуратно ткань с мёртвой девушки. Он развернулся к источнику шума. Ханагаки всё ещё боролся, рыдал, задыхался от собственных криков. Розоволосый подошёл ближе и, не глядя на отчаянное сопротивление, водрузил фату на голову. Белая ткань упала на плечи, закрывая заплаканное лицо. Санзу отступил на шаг и оглядел результат. — Какой же прекрасный подарок получился, — констатировал Санзу, с удовлетворением оглядывая свою работу. Такемичи затряс головой, пытаясь сбросить фату. Материя липла к его мокрым от слёз щекам. Он снова задыхался от рыданий. — Кто ты такой?! Почему вы всё это сделали?! — он едва произносил слова, голос дрожал и ломался. — Убейте меня! Просто убейте меня! Харучиё флегматично покачал головой. — Ну-ну, чего ревёшь? Если я тебя убью, тогда не смогу выполнить приказ. Радуйся, — наклонился к чужому уху, а голос стал тише и отчётливее. — Ты станешь королевой для моего короля! Такемичи широко раскрыл глаза, не понимая. — Кем?! — выкрик сорвался прежде, чем он успел остановиться. Удар пришёлся в бок головы, чуть выше уха. Тупая сторона клинка ударила тяжело и резко. Сознание погасло почти сразу. Ноги подкосились. Такемичи не успел выставить руки — они безвольно повисли, и тело рухнуло на пол. Уже без сознания, когда тело обмякло, розоволосый легко подхватил его под колени и под спину. Хватка была крепкой, но аккуратной. Он поднял его, прижимая ближе к себе для устойчивости. После развернулся, избегая тел и луж крови, которые покрывали зал.

***

В подготовленном номере стояла мёртвая тишина. Харучиё уложил Ханагаки на спину. Его руки свободно упали на матрас. Мужчина поднял одно запястье, защёлкнул вокруг него металлический браслет, затем второй. Лодыжки зафиксировал так же, проверив соединение, чтобы исключить слабость конструкции. На прикроватную тумбу он поставил небольшую коробку. Внутри лежал наркотик-афродизиак. Санзу предусмотрел это, чтобы у Майки не возникло трудностей с сопротивлением. Одной таблетки будет достаточно — и Ханагаки будет сам жаждать его господина. Майки, осмотрев приготовления, одобрил эту меру. Одна только мысль о том, как Такемичи, теряя волю, будет желать его, возбуждала Майки ещё сильнее. Эта фантазия подогревала нетерпение. Такемичи приходил в сознание медленно. Не открыл глаза сразу, а сначала ощутил физическую реальность вокруг. Его тело покоилось на матрасе, который был чрезмерно мягким. Эта мягкость казалась чужой и непривычной. Когда его сознание полностью прояснилось, он отдал мысленный приказ мышцам пошевелиться. Но его конечности не отреагировали. Тело лежало неподвижно, тяжёлое и непослушное. Первым чётким ощущением стала тяжесть, охватывающая его запястья и лодыжки. Она не была частью его тела. Это был чужой груз, плотно прилегающий к коже. Озадаченный, он попытался приподнять правую руку. В ответ раздался резкий, механический шум: короткий, глухой лязг металла о металл. Звук повторился, когда он инстинктивно дёрнул ногой. Его мозг мгновенно идентифицировал его: это был звук цепей, звук замков, звук кандалов. Где он? Он хотел подняться, но тело не слушалось, потому что ещё одно ощущение не сразу дошло до сознания: чьи-то руки обнимали его за талию. Такемичи напряг мышцы живота и попытался вырваться из этих рук, но движения были ограниченными. Он резко поднял взгляд. Полумрак скрывал детали, и черты лица над ним не сразу проявлялись. Небольшой наклон головы, очертания волос, линия плеч, глаза: всё складывалось в образ постепенно. И в следующую секунду догадка ударила в сознание. Он почувствовал зарождающуюся панику и ужас. — Майки… — Ах, ты уже проснулся, Такемучи ~ Я всё не могу насладиться теплом твоего тела. Его голос был сладким и певучим, но взгляд, которым он обводил лицо Такемичи, — абсолютно безумен. Губы почти касались уха, и горячее дыхание обжигало кожу, заставляя покрыться гусиной кожей. Но взгляд чёрных глаз, когда он отклонился назад, чтобы увидеть лицо возлюбленного, был пустым и ярким одновременно, внимательно сфокусированным. Руки, обнимающие Такемичи, не дрожали. Они держали крепко, как стальные обручи, прижимающими тело к его собственному, не оставляя ни шанса для сопротивления. Сначала дрогнули губы. Нижняя губа чуть приподнялась, предательски затрепетала, и он на секунду прикусил её, пытаясь удержать себя в руках. В горле встал плотный ком, который мешал дышать. Воздух входил рывками, неглубокими вдохами, грудь поднялась и опустилась быстрее обычного. Он пару раз моргнул, надеясь, что напряжение в глазах пройдёт, но жжение усилилось. Первая слеза выступила не сразу. Сначала глаза наполнились влажным блеском. Он зажмурился, и тогда из уголка глаза выкатилась горячая капля, прокатилась по щеке, оставив мокрую дорожку. Дыхание сбилось. Он попытался втянуть носом, успокоиться, но это только усугубило дрожь. Слёзы теперь текли постоянно, одна за другой. Щёки быстро намокли. Новый всхлип вырвался громче. В нём слышались усталость и боль. Голос сорвался, когда он попытался что-то сказать, и вместо слов из груди вышло рваное «ха…». Слёзы стекали по подбородку, капали на одежду, оставляя тёмные пятна. Нос заложило, поэтому дышать стало совсем невозможно. Подхватив воздух ртом, он сорвался на ещё один, более громкий всхлип. На этот раз звук был длиннее, с хриплым окончанием. Внутри эта волна боли поднялась из глубины и прорвала остатки самоконтроля. — Почему ты это сделал? — прозвучал прерывисто-хриплый голос. — Все умерли… Хина… Имя сорвалось с его губ на выдохе, наполненном болью. Рука, таившаяся на талии, резко пропала и в ту же секунду взметнулась вверх. Ладонь опустилась на щёку с полной силой. Голова Такемичи рывком ушла в сторону. Кожа на щеке запульсировала. Волосы соскользнули с лба и упали на глаза, закрывая часть взгляда. В ушах поднялся тонкий, назойливый звон. Несколько секунд он не слышал ничего, кроме этого звука. Щека горела. Жжение разрасталось от точки удара к скуле и к уху, с каждой секундой пульс усиливал боль. Челюсть напряглась, губы дрогнули, но он не произнёс ни слова. Рука снова взмыла вверх. Движение стало короче и резче. Удар пришёлся ещё раз по уже горящей щеке. В глазах Ханагаки на миг потемнело, во рту появился металлический привкус крови. Не давая прийти в себя, тяжёлая рука вернулась и снова сорвалась вперёд. На этот раз ладонь пришлась чуть ниже, ближе к уголку губ и скуле. Кожа встретила удар уже разогретой, чувствительной поверхностью, и боль вспыхнула ещё ярче. Лицо словно онемело и одновременно горело, пульс бился в каждой точке удара. Глаза защипало сильнее, дыхание стало неровным. Защититься или хотя бы закрыть лицо руками не представлялось возможным. Тело словно было тяжёлым, не откликалось на желание двигаться. В мышцах не было ни ответа, только вязкая усталость, которая тянула вниз. Будто из него уже вытянули всю силу: он ощущал только слабость, тяжесть в конечностях. Мафиози наклонился к чужому лицу, былой голос потерял слащавость, став низким и жёстким: — Не смей произносить здесь это имя. Ты принадлежишь мне. Только мне, а не ей. Такемичи медленно повернул к нему лицо. В глазах стояла непроглядная муть непонимания. — Не понимаю… Что я сделал не так… Майки замер на секунду, затем его выражение лица смягчилось, вернулась прежняя томная интонация. — Ох… Нет-нет, ты всё сделал правильно, — он наклонился ещё ниже. Его губы коснулись щеки, именно того места, где кожа уже начинала воспаляться и краснеть. Поцелуй был лёгким, почти воздушным, но контраст после удара заставил тело Ханагаки содрогнуться. — Наконец-то смогу насладиться твоим теплом. — Не верю… — голос предательски дрогнул. — Ты бы никогда… Это всё Чёрный Импульс? Поэтому ты решил разрушить счастье всех нас? На что получил неоднозначную реакцию. Оцепенев на пару секунд, будто бы слова нашли внутри отклик. Но это было лишь на долю секунды. — Точно… — начал он, и его голос стал задумчивым, отстранённым. — Такемичи, знаешь, я до этого был крайне несчастлив. А после того, как Чёрный Импульс слился со мной, мне стало всё равно на счастье или несчастье. Но однажды я понял, чего всё же хочу. Эти слова нашли отклик в чужом теле прежде, чем до хозяина дошёл их смысл: мышцы спины напряглись, а по коже пробежала ледяная волна мурашек. Манджиро придвинулся ближе, чтобы его солнце чётко услышало его желание: — Я хочу тебя. Хочу то тепло, ту верность, что ты дарил мне двенадцать лет назад. Ты должен быть моим. И только моим. И вот тогда я стану действительно счастливым. Чистые бездонные глаза смотрели на знакомые черты лица напротив и не находили в них ничего от того человека, которого он когда-то знал. Перед ним был незнакомец, занявший тело друга. — Я уже счастлив, ах… На что вызвал смех самого опасного мафиози. Губы приподнялись, уголки рта дрогнули, и из горла вырвалось хриплое «х». Затем к нему добавился ещё один смешок. Смех постепенно усиливался. Он стал громче, пронзительнее. Отдельные смешки начали срываться в странные, неровные звуки. Тембр постоянно прыгал — то низкий, надтреснутый, то неожиданно высокий, почти писклявый. Глаза блестели, а зрачки казались расширенными, взгляд цеплялся за пустоту перед собой и не задерживался ни на чём. Щёки натянулись, улыбка стала слишком широкой, неестественной. — И обязательно сделаю тебя счастливым, Такемучи. Ханагаки не ответил. Нижняя челюсть напряглась, он плотно сжал губы. Отвернул лицо к стене, упрямо уводя взгляд, пряча выражение глаз, которое не хотел показывать. — Всё молчишь~ Смущаешься, да? Ну, в этом и заключается твоя натура, моя милашка. Голос звучал легко, с привычной насмешливой интонацией из прошлого, но за ней чувствовалось что-то ужасающее. Глаза Майки ненадолго отвлеклись. Взгляд скользнул по номеру, задерживаясь на прикроватной тумбочке. На её поверхности стоял стакан с водой, на дне которого колыхалась тонкая рябь, и рядом лежало несколько белых таблеток, аккуратно разложенных на расстоянии друг от друга. Он потянул руку к тумбочке, легко подхватил одну таблетку, прижал её к подушечке большого пальца, после чего положил таблетку на язык. Рука уверенно легла на чужое лицо, обхватив челюсть. Пальцы впились в щёки, под кожей болезненно сжались мышцы. Захват был жёстким, контролирующим, не оставляющим и шанса для сопротивления. Он подтянул его лицо к себе, заставляя повернуться. Большой палец чуть надавил у края челюсти, вынуждая расслабить губы. Рот приоткрылся, воздух вырвался наружу коротким, сбивчивым выдохом. Затем он прижался губами к его губам. Поцелуй не нёс в себе нежности: в нём было давление, власть, твёрдое намерение. Он прижал его крепче, не давая зажать зубы вновь. Язык толкнул таблетку вперёд, внутрь чужого рта. Глава мафиозной группировки удерживал его голову рукой, не позволяя отвернуться или оттолкнуть его, пока не убедился, что таблетка уже оказалась там, где он и хотел. — Хина… — едва успел вырваться хриплый шёпот, когда губы освободились. Снова удар. На этот раз сильнее. Удар пришёлся по той же щеке, боль пронзила челюсть, в глазах потемнело. В грудь ворвался короткий, рваный вдох, он всё ещё держался, ловя остатками сознания реальность, которая ускользала вместе с каждым новым всплеском боли. — Не делай глупостей. Ах.. — прошипел Сано. Перед ним лежал Такемичи. Слёзы текли по его лицу непрерывно, смешиваясь со слюной у рта. Он больше не пытался говорить, лишь бесконечно, в такт собственному дыханию, повторял шёпотом «прости». Майки склонил голову набок, изучая его. Его взгляд скользнул по рубашке уже бывшего жениха, по тёмным пятнам, выделяющимся на светлой ткани. — Такой красивый свадебный костюм испорчен кровью. Что ж… Пальцы потянулись к пуговицам на одежде. — Пришло время тебе поделиться со мной теплом своего тела… Я буду нежен. Внезапно Манджиро врезался губами в его рот с такой силой, что голова откинулась назад и ударилась о стену. Зубы лязгнули о зубы, верхняя губа треснула, солёная кровь тут же разлилась на языке и подбородке. Язык ворвался без спроса, толстый, жёсткий, сразу пронизывая до самого горла, трахая рот короткими, яростными толчками. Синие глаза расширились от шока и боли, а бездонно-чёрные, пустые, впились в них в упор. Ни один не моргал. Дыхание обжигало лицо, слюна и кровь смешивались, капали на подбородок. Ханагаки сломался. Губы дрогнули, рот приоткрылся — и язык тут же ворвался глубже, обвивая его собственный, выкручивая, высасывая остатки воздуха. Слюна хлынула ручьём: густая, горячая, стекала по подбородку, по шее, пропитывала ворот рубашки. Горло судорожно сжималось, лёгкие горели, но хватка на затылке была железной. Он брал, что хотел, и как хотел. Никаких «можно», никаких «подожди». Было плевать на слёзы, плевать на дрожь, плевать на кровь на губах. Натешившись вдоволь, Сано оторвался от плоти партнёра. Губы второго были распухшие, багровые, в мелких ранках, кровь тонкой струйкой всё ещё стекала по подбородку. Щёки пылали, глаза стекленели от удушья и унижения. Майки медленно провёл большим пальцем по нижней губе, размазывая кровь и слюну, и ухмыльнулся: хищно, торжествующе, будто только что поставил клеймо на своей вещи, которую никто больше никогда не тронет. — Тебе же это нравится, — бросил насмешливо мужчина со светлыми волосами. — Вижу по глазам, сука. Тебе в кайф, когда я тебя ломаю. — Отвали… от… меня… — огрызнулся Ханагаки. На что вызвал смех у самого опасного преступника Японии. Ладонь грубо легла на пах, слегка надавливая. Пальцы впились сквозь ткань, сжали член и яйца разом. Тот выгнулся, воздух вырвался свистом, ноги сами попытались сомкнуться, но колено грубо врезалось между бёдер, раздвигая шире. — И от этого отвалить? — прошипел прямо в лицо, сжимая ещё сильнее. — Смотри, как стоит. Готов раздвинуть ноги и скулить, как дешёвая шлюха на районе. Глухой, животный стон вырвался из горла, когда пальцы сжали ещё раз, до синяков. Глаза закатились, тело само выгнулось дугой, будто по нему прошёлся ток. Это стало последней каплей. Штаны и трусы были стянуты вниз одним рывком, до колен, кожа вспыхнула от холодного воздуха и жгучего стыда. Такемичи не успел пискнуть, как рот накрыл его плоть целиком: до самого основания. Тело взлетело вверх, позвоночник хрустнул, бёдра сами толкнулись вперёд, вгоняя глубже. Пальцы вцепились в светлые волосы мёртвой хваткой, чуть ли не выдирая пряди, но это только раззадорило. Рот работал упёрто, без жалости: губы сжимали до боли, зубы слегка царапали тоненькую кожицу. Цепи на руках оставляли хоть какую-то свободу движения. Металл был закреплён так, что длины хватало, чтобы он мог тянуть кисти вперёд и немного в стороны. В отличие от ног, где короткие звенья почти не позволяли шевельнуться. Он мог согнуть руки, дотянуться до груди, до лица... Каждое движение сопровождалось лязгом металла, но эта подвижность всё равно давала ощущение, что он не полностью обездвижен и у него ещё остаются варианты и хоть какая-то возможность действовать. Ханагаки кусал себе губу, чтобы не завыть в голос, но тот будто знал все его привычки и уловки. Знал, где нажать языком, где провести зубами, где втянуть так, чтобы пальцы на ногах сжались в комочек, а цепи громко звякнули. Тело предавало на глазах: член дёргался в чужом рту, предательски пульсировал, бёдра дрожали, живот сводило судорогой. Он мог сколько угодно шипеть «ненавижу», но ствол стоял колом, головка блестела от слюны и предэякулята. И Сано пользовался этим знанием без зазрения совести, вылизывая каждую венку, втягивая головку, загоняя язык в щель уретры, пока тот не начал задыхаться от собственного стона. Ханагаки почувствовал себя неожиданно странно. Сначала в животе стало легче, ушло привычное напряжение, которое скопилось там тяжёлым комком. Затем волна прошла по груди, разлилась по всему телу. Кожа будто стала чувствительной. Пальцы слегка дрогнули, захотелось чем-то занять руки — сжать ткань под собой, провести по простыне, дотронуться до чего-то живого.

Тепло внутри тела нарастало.

Он осторожно провёл ладонью по простыне. Шероховатая ткань отдалась в пальцах неожиданным, ярким ощущением. На коже побежали мурашки. Хотелось ещё касаний. Он не сразу понял, что потянулся ближе — к теплу другого тела. Внутри разлилось желание быть ближе. Грудь ходила ходуном, пот катился по вискам, но он всё ещё цеплялся за остатки гордости, стиснутыми зубами и кулаками, вцепившимися в простыню. Только бы не сорваться, только бы не показать, как сладко, как невыносимо приятно. Но тот уже не контролировал себя. Мафиози «впился» в член ещё жаднее: язык скользил медленно, мучительно точно, вычерчивая каждую набухшую вену, каждую выпуклую жилку. Кончик языка кружил по кругу, вылизывал капли, выбивающиеся из уретры, а потом внезапно втягивал головку целиком, до боли в челюстях, и отпускал с громким чмоканьем. Зубы едва-едва царапали уздечку, губы сжимали ствол у основания так, что кровь приливала ещё сильнее и головка наливалась тёмно-багровым. Потом отпускал и снова брал до самого горла, пока нос не утыкался в лобок, пока слюна не текла по яичкам. Внизу живота Такемичи всё полыхало, будто расплавленным свинцом. От копчика вверх по позвоночнику бежали разряды, будто кто-то бил током прямо в нервные окончания. Колени дрожали, ноги сами пытались сомкнуться, но сильные руки разводили их шире, впиваясь до синяков. Глаза закатывались, зрение плыло, в ушах стоял гул, а из горла рвались хриплые, прерывистые стоны, которые он уже не мог заглушить. Он был на грани обморока: сознание то проваливалось в небытие, то выныривало от очередного выкрутаса чужого языка по самой чувствительной точке. В ушах гудело, перед глазами плыли белые пятна, мысли растворялись в густом, липком тумане. Он уже не чувствовал ни стыда, ни боли, только невыносимое, обжигающее напряжение в паху и внизу живота. Губы сами собой шевельнулись, голос вышел хриплый, надломленный, неузнаваемый: — Ещё… ещё чуть-чуть… Слова вырвались жалким, прерывистым всхлипом. Член выскользнул из горячей влажности с громким, непристойным чмоканьем и шлёпнул по животу, мокрый, багровый, дёргающийся от неудовлетворённости. Холодный воздух обжёг перегретую кожу, и он невольно взвыл от этой внезапной пустоты. Мафиози медленно поднял голову, глаза горели безумным, голодным огнём. Голос прозвучал тихо, но так твёрдо, что по спине пробежали мурашки: — Кончишь, когда я тебе это позволю, — он схватил за бёдра, одним движением перекинул на живот, будто тот весил не больше тряпичной куклы, оковы вместе с ним громко звенькнули, в очередной раз напоминая о себе. Здесь Ханагаки — не по своей воле. Металл неприятно тянул кожу. Железные браслеты давили на запястья, и ноги, натирая одно и то же место. Там уже образовались красные полосы, кожа стала чувствительной, чуть припухшей. Каждый рывок руками и ногами отдавался болезненным трением металла о кожу. Разум под экстази не отдавал этому должной оценки. Где-то на краю сознания мелькали слабые сигналы опасности, но они тонули в тепле, в тяжёлой волне удовольствия, растекающейся по телу. Мысли шли медленнее, чем происходили события. Осознание происходящего не успевало закрепиться, всё казалось размытым, нереальным, не до конца страшным. Тело реагировало ярко, а голова не успевала назвать это насилием. Лицо утонуло в подушке. Ткань плотно прилегла к губам и носу, запах стиранного белья и чужого тела наполнил лёгкие. Дышать стало сложнее, воздух приходилось втягивать глубже, с усилием. Руки были вывернуты за спину, цепи не позволяли повернуть кисти так, как хотелось. Пальцы вцепились в ягодицы. Хватка была грубой, не терпящей сопротивления. Затем Майки раздвинул его сильнее. Бёдра разошлись так, что в тазобедренных суставах потянуло тугой, неприятной болью. Спина прогнулась. Холод воздуха коснулся обнажённой кожи там, где обычно не было доступа ни свету, ни взгляду. Шлёпок. Ладонь рухнула на обнажённую кожу с резким хлопком. Звук ударил по ушам так же сильно, как боль по телу. Кожа под ладонью взорвалась жгучим, острым ощущением. Тепло мгновенно хлынуло в это место, и буквально через пару секунд на ней проступил багровый отпечаток пяти пальцев. Второй шлёпок. Удар был не слабее первого. Нога дёрнулась, бедро попыталось уйти от ладони, но хватка на затылке и тяжесть сверху не позволили сдвинуться. — Тихо, — прорычал он, склонившись ближе. Голос был низким, охрипшим от возбуждения, слова вибрацией отозвались в его спине. — Не дёргайся. Сейчас получишь всё, что просил… и даже больше. Ещё один шлёпок, сильнее, кожа начала гореть огнём. Такемичи всхлипнул в подушку, бёдра сами собой раздвинулись шире, тело дрожало от смеси злости, стыда и предательского жара, который разливался внутри. Он рывком стянул с себя штаны и трусы одним движением, до щиколоток, и встал на колени позади. Член уже твёрдо стоял. Кожа на нём потемнела, приобрела насыщенный, багрово-фиолетовый оттенок. Вены на стволе вздулись, проступая рельефом под кожей. Головка блестела, по ней растеклась густая, прозрачная смазка. Он даже не посмотрел в сторону бутылочки с лубрикантом на тумбочке, не потянулся к ней. Всё его внимание было сосредоточено на теле перед ним, на дрожащих бёдрах и открытом, беззащитном виде Ханагаки. Головка упёрлась в сухой, сжатый до судороги вход и одним безжалостным ударом бёдер вломилась внутрь на всю длину. Немой крик застыл на губах: рот распахнулся до хруста в челюсти, глаза выкатились, слёзы хлынули горячими потоками. Тело выгнулось дугой, пытаясь вытолкнуть чужеродное вторжение, но Сано только сильнее вдавил и вонзился ещё глубже. Внутри всё вспыхнуло адским огнём. Казалось, раскалённый прут пронзил его насквозь, разрывая стенки. Кровь потекла сразу: горячая, обильно стекала по внутренней стороне бёдер, капая на простыню тёмными пятнами. Даже наркотик, что обычно притуплял, теперь не помогал. Боль пробила его насквозь, заставляя тело корчиться и выгибаться, несмотря на все дозы, что текли по венам. Мафиози вбивался с животной яростью: короткие, рваные толчки, каждый раз выходя почти полностью и вгоняя снова до упора, чтобы снова почувствовать, как сфинктер рвётся и кровь хлюпает вокруг члена. Кожа на ягодицах горела от шлёпков, внутри всё пульсировало, а тот только ускорялся, впиваясь пальцами в бёдра до крови. Член скользил по крови, хлюпал, чавкал, выходя почти полностью и врываясь обратно с такой силой, что бёдра хлопали о ягодицы с громким шлепком. Ханагаки уже не кричал, выл. Высокий, надрывный вой, в котором не осталось ничего человеческого: только боль, только разрываемое нутро, только отчаяние. Слёзы лились без остановки, смешивались с соплями и слюной на подушке. Тело билось в судорогах, пыталось уползти вперёд, но железная рука на затылке вдавливала лицо в матрас. — Стой… пожалуйста… разорвёшь… — хрипел он сквозь всхлипы, но слова тонули в рыданиях. Ответом был только ещё более жёсткий удар, до самой глубины, до тошноты, до ощущения, что внутри всё перевернулось. Манджиро рычал от удовольствия, глядя, как тело под ним извивается в агонии, как спина выгибалась, как ноги дрожали и не могли сомкнуться. Этот вид, эти жалкие, мокрые звуки, эти слёзы, этот запах крови и страха сводили с ума. Хотелось трахать сильнее, глубже, до потери сознания, до полного разрушения, чтобы потом собрать по кусочкам и снова сломать. Наконец он вошёл до конца, до самого основания, яйца прижались к разодранной промежности. Замер, наслаждаясь спазмами, которые сжимали его внутри, будто пытаясь вытолкнуть и одновременно удержать. Мафиози наклонился, прижался грудью к мокрой от пота спине, а губы прильнулись к самому уху, горячее дыхание обожгло кожу. Голос вышел низкий, дрожащий от безумия и нежности одновременно: — Тебе от меня не сбежать. Никогда. Ты мой, Ханагаки Такемичи. И так будет до самой смерти. Твоей или моей. Сознание несчастного Ханагаки уплывало. Боль стала такой невыносимой, что перестала быть болью. Тело обмякло окончательно: ноги раздвинулись, а руки безвольно раскинулись, щека прижалась к мокрой от слёз и слюны подушке. Он уже не дёргался, не пытался уползти, не стонал, просто лежал тряпичной куклой и принимал. Каждый толчок отдавался где-то далеко-далеко, будто это трахали не его, а уже кого-то другого. Внутри всё хлюпало и горело, кровь текла непрерывной тёплой струёй, но он уже не чувствовал ни стыда, ни ужаса, только оцепенение. Голова кружилась, зрение то темнело, то вспыхивало красным. Он плыл по этому красному морю, и единственное, что держало на поверхности, — эти слова, повторяющиеся снова и снова:

«Мой… мой… мой…»

Этот монстр вбивался с такой яростью, что кровать стучала о стену, словно вот-вот была готова вылететь в соседний номер. Член стал полностью красным: от головки до основания, блестящий, скользкий, будто обмакнули в краску. Каждый раз, когда он выходил почти полностью, кровь тянулась за ним длинными нитями и тут же рвалась. Где-то в глубине сознания, туда, куда не добирался чёрный импульс, понимал: перебор. Слишком сильно, слишком глубоко, слишком жестоко. Но эта мысль вспыхивала и тут же тухла под напором этого импульса: «Мой. Не отдам. Никому. Никогда». Остался только безумный ритм, рычание в горле и слёзы, которые сам не замечал. Вдруг он рухнул всем весом вперёд, вдавившись в спину, уткнулся лицом в мокрые от пота и слёз тёмные волосы. Бёдра всё ещё дёргались сами, вгоняя член короткими, судорожными толчками, но голос уже сорвался в отчаянный, детский лепет: — Почему… почему ты всё время пытаешься уйти… я тебе надоел, да? Я плохой? Не могу тебя удержать? Пожалуйста… не бросай… я же без тебя умру… Такемучи… люблю тебя… люблю… ты всё, что у меня есть… всё… не уходи… умоляю… не уходи… Слова путались, срывались на всхлипы, горячие слёзы капали на шею, смешивались с потом. Он целовал затылок, виски, ухо, кусал кожу до красных отметин и всё твердил, твердил-твердил, будто если остановится, тот исчезнет навсегда. Сначала Такемичи ничего не понял из его речи, но, когда до него дошло… Он истерически засмеялся. Сначала тихо, сдавленно, потом громче, надрывнее, истерично, до кашля… Слёзы катились по щекам, смешивались с кровью из разбитых губ, капали на подушку. Смех рвался из горла хриплыми стонами, будто кто-то внутри него выдрал лёгкие. «Люблю… не бросай… без тебя умру…» И он хохотал, потому что это было смешно. Смешно до тошноты. Потому что его только что разорвали изнутри, а теперь этот же человек плачет и молит остаться и говорит, что любит. Он не мог выдавить ни слова. Горло перехватило спазмом. Осталось только лежать в луже собственной крови и спермы, дрожать и скорбеть молча: о себе — о том, как далеко зашёл, пока не заметил, что обратной дороги нет; о нём — о том, кем тот мог бы быть, если бы не утонул в своей тьме; о них обоих — о том, во что превратилась их связь, когда-то казавшаяся спасением; о игре в героя, которая закончилась не победой, а вот этим… Тот всё целовал шею, затылок, мокрыми, солёными губами и твердил, как сломанная пластинка: «Люблю… люблю… люблю… люблю…» Голос дрожал, ломался, переходил в детский плач. Последний, безумный рывок бёдер — и он кончил с глухим рыком, вливая в разодранное тело горячую, густую струю. В ту же секунду тело под Манджиро свело судорогой: сперма брызнула на живот, на простыню, на грудь сверху, смешиваясь с кровью в липкую, алую кашу. Оба задрожали, будто их ударило током одновременно. Несмотря на раздирающую боль внутри, тело предало Такемичи окончательно. Внизу живота внезапно скрутило острым, судорожным спазмом. Насильный, жалкий, вырванный благодаря адским мукам оргазм. Майки рухнул на него всем весом, сбивая остатки воздуха из лёгких. Руки обхватили его так крепко, что пальцы врезались в кожу. Объятие было не лаской, а хваткой утопающего, который вцепился и не собирается отпускать. Он впился в его губы так, будто пытался вдохнуть в него жизнь, в нём не было прежней жестокости. В нём была паника, отчаяние, страх потери. Сейчас рядом был не монстр. Не тот убийца, насильник… Сейчас рядом оказался тот самый хрупкий, сломанный пацан из прошлого, в котором ещё жило что-то человеческое. Тот, который когда-то без раздумий отдал бы жизнь за друзей и, по сути, до сих пор её отдаёт, только теперь это было нацелено на одного человека. На него. Потухшие синие глаза закрылись. Такемичи ответил на поцелуй. Слабо, без прежней отдачи, обречённо. Но всё же ответил — едва заметным движением губ навстречу, редким, неровным выдохом в чужой рот. Вкус крови никуда не делся.

Тепло чужого дыхания обжигало.

***

И он сделал его своей личной игрушкой. Живой, дышащей, ценной и принадлежащей только ему. Каждый вечер, когда тяжёлая дверь спальни захлопывалась, за ней исчезал весь остальной мир. Майки подходил к кровати так медленно, подобно хищнику. Касался обнажающейся кожи ладонями неспешно, изучал реакцию возлюбленного, находящегося под кайфом. А потом начиналось другое. Там, где заканчивалась ложная нежность, начиналась яростная, всепоглощающая потребность. Он входил в него, в его тело, с такой сокрушительной, неумолимой силой, что каждый раз казалось — этого не пережить. Казалось, он хотел не просто обладать, а разрушить изнутри. Выпотрошить из плоти всё, что было до него. Каждое воспоминание, каждую привязанность, каждый след чужого счастья, не принадлежащей Сано Манджиро. Стремился залить всё это собственной болью, своим присутствием, своей волей. И только в эти минуты, когда его собственное сердце колотилось так, что кровь гудела в ушах, когда воздух вырывался из лёгких хриплым, прерывистым дыханием, когда тело под ним содрогалось, плакало, сопротивлялось и подчинялось, — только тогда что-то внутри него наконец отзывалось. Глухое, онемевшее за годы существо в его груди шевелилось. Он чувствовал себя живым. И доказательством этой жизни было не его собственное существование, а тот факт, что этот человек под ним ещё дышал. Он был жив, потому что этот настоящий Ханагаки всё ещё принадлежал ему. И пока это длилось, в мире не существовало ничего важнее этого ужасного, единственного подтверждения. После этого он всегда ложился головой ему на колени и закрывал глаза, замирал, после чего прислушивался к собственному дыханию, которое постепенно замедлялось. И тогда пальцы любимого героя начинали двигаться, касались его волос, осторожно проводя между прядями, гладя его по голове. Эти прикосновения были единственными, каким он позволил остаться от прежнего Такемичи. Всё остальное он уничтожил сам. День за днём, неделю за неделей. Он вкалывал ему дозу за дозой сильнодействующих препаратов, лишающих воли, ясности, памяти. Наблюдал, как свет в синих глазах меркнет, как взгляд становится мутным и расфокусированным, пока в нём не оставалось ничего, кроме пустоты. Как тело под его руками постепенно теряло мышечный тонус, как оно переставало сопротивляться, когда его касались, как оно просто принимало любые его действия. «Теперь ты идеален, — думал он, глядя в эти ничего не выражающие глаза. — Теперь ты совершенен. Ты кукла. Моя кукла. И ты никогда, никогда не уйдёшь». Но однажды мафиози утратил привычную бдительность. И эта оплошность стала для него самой дорогой ошибкой. В один из таких вечеров, когда его голова покоилась на тёплых бёдрах, а пальцы Ханагаки неторопливо перебирали светлые пряди, мягко скользили по коже головы, вызывали лёгкие мурашки на затылке, в комнате стояла тишина, нарушаемая только их дыханием и редким тихим шорохом ткани, когда кто-то из них чуть менял положение. Свободная рука Такемичи осторожно, почти незаметно для стороннего взгляда, ушла под подушку. Под кончиками пальцев ощущался холодный металл. Хватка стала крепче. Пистолет. Тот самый, который он вытащил у заснувшего охранника неделю назад, скрытно спрятал и с тех пор мысленно возвращался к нему каждый день. Этот момент он прокручивал в голове много раз и сейчас понял: время настало. В груди поднялось тяжёлое, твёрдое решение. — Манджиро. Майки поднял голову, оторвавшись от колен, привычно ожидая увидеть усталую, но мягкую улыбку, ту самую, к которой успел привыкнуть за эти месяцы. — М? Что такое, Такемучи? И он увидел. Перед ним был дуло пистолета. Тёмный круг прямо напротив лица. Точка наведения приходилась точно в центр переносицы. Расстояние между ними было настолько малым, что мафиози ощутил исходящий от оружия холод. Почему же глава Бонтена не предпринимал попытки выбить холодное оружие? Взгляд чёрных глаз опустился ниже — к руке, сжимающей пистолет. Пальцы Ханагаки держали рукоять уверенно. Кисть оставалась устойчивой, без колебаний. В твёрдой руке не просматривалось привычной нерешительности. Владелец отобранного оружия был готов. Затем он поднял глаза выше и встретился взглядом своего героя. В этих глазах не было прежней пустоты, не было размытости и безысходного отчаяния. Лишь твёрдая решимость и ясность. Тот самый плаксивый герой. Полностью понимающий, что делает и для чего. — Это тебе за Хинату и наших друзей. Ствол пистолета медленно опустился ниже, к животу. Палец, лёгший на спусковой крючок, чуть напрягся. Выстрел. Выстрел разорвал тишину. Звук врезался в уши резким толчком. Тело Сано дёрнулось вперёд от удара. В груди у него на мгновение пропал воздух, дыхание прервалось. Затем он ощутил всё. Руки инстинктивно прижали рану поверх рубашки, под которой быстро распространялось влажное, горячее пятно. Боль поднялась из глубины тела сразу. Острая, рвущая на части, она разошлась по всему животу и ударила по сознанию, заставив его всхлипнуть от внезапности. — Ненавижу тебя. Страдай. А я наконец-то встречусь со всеми ними, как того и хотел. Жестокие слова ударили по нему не меньше, чем выстрел. Голос любимого героя оставался твёрдым, в нём не было страха или сожалений. Эти фразы легли в голову мафиози, не успев полностью осмыслиться, но уже причинили боль, которая не уступала физической. Он попытался протянуть к нему руку, но тело не слушалось. Пальцы дрожали, дыхание потяжелело. Мысли путались, не успевали оформиться в слова, рвались обрывками: «стой», «не надо», «подожди». Но ни одна из них не проросла в ясную фразу. Он видел только Такемичи: его лицо, его глаза, его руку с пистолетом. На что тот поднял пистолет к своему правому виску. Тот самый уверенный взгляд плаксивого героя из прошлого. Палец снова лёг на спусковой крючок. Майки будто вырвало из собственной боли. На секунду рана перестала существовать, тяжесть в животе отодвинулась куда-то на задний план. Всё внутри него сжалось в один огромный, обжигающий страх, который перекрыл и боль. В голове мелькнула короткая, отчаянная мысль: «Нет. Только не это». — ТАКЕМИЧИ! — крик Майки сорвался с губ, хриплый и полный невыносимого ужаса. Выстрел. Второй выстрел показался тише первого. Может быть, потому что кровь всё ещё стучала в ушах, а боль перекрывала часть звуков. Он увидел, как тело возлюбленного ослабло. Руки потеряли опору, пальцы разжались. Пистолет выскользнул и упал вниз. Ноги подломились. Манджиро рванулся вперёд, тело сорвалось с края кровати и тяжело рухнуло вниз. В животе в ту же секунду вспыхнула новая, ослепляющая волна боли, она ударила так резко, что в глазах потемнело. Но руки всё же сработали. На чистом инстинкте они вытянулись вперёд, ухватили Такемичи под плечи, подхватили падающее тело. Пальцы вжались в ткань, он прижал его к себе, приняв весь вес на себя, не позволив ему лицом удариться о холодный пол. Тело было ещё тёплым. Он опустился на колени, тяжело, оставляя за собой кровавый след. Он прижал тело к груди сильнее, как будто мог удержать в нём жизнь одним этим усилием. Тёплая кровь Такемичи потекла по его рукам, по груди, смешалась с его собственной, сочащейся из раны. На полу под ними расползалась общая тёмная лужа крови. Влажное месиво, в котором они оба тонули. Пальцы вцепились в мятую рубашку на груди бездыханного тела, будто мог удержать его здесь, не дать уйти. Из глубины груди поднялся звук. Он не был похож на слово или осмысленный звук. Это был долгий, рваный, горловой вой, раздирающий гортань. В нём не было никаких оттенков человеческой речи. — ТАКЕМИЧИ!!! Он кричал. Горло жгло. Грудь сжималась от попыток вдохнуть, но он всё равно кричал. Слова перестали быть чёткими, остались только звуки, наполненные отчаянием.

Тепло уходило. Кожа постепенно остывала.

Сано чувствовал, как в его собственном теле силы таяли. Кровь продолжала течь. Живот ныл прерывистой, тянущей болью, которая то усиливалась, то вновь заглушалась. Лужа расширялась, но Майки не обращал никакого внимания. Он кричал, пока собственной крови вытекало достаточно, чтобы мир перед глазами начал плыть. Первой ушла чёткость. Очертания комнаты расползлись, линии и края растворились, будто их смазали. Цвета поблекли, сливаясь друг с другом. Она неотвратимо затягивала его сознание в неизвестность. Не помнил, сколько просидел в обнимку с трупом. Одно он чувствовал отчётливо: герой уже давно остыл. Тело в руках утратило остатки тепла. Сил почти не оставалось. Руки дрожали, он едва удерживал чужое тело, но всё равно не отпускал. Пальцы скользнули вниз, к безжизненной руке, чтобы осторожно взять её и приподнять к своему лицу. Мужчина прижал холодные пальцы к своей щеке. — Ах, как же я хочу… чтобы никакого Чёрного Импульса не было… а мы с тобой… были счастливы… со всеми остальными… — слова обрывались. Он часто глотал, задыхался собственной кровью. Его веки начали опускаться. Внутри не осталось сил на сопротивление. Сознание отступало. Он не чувствовал резкого падения, не ощущал удара. Вместо этого появилось чувство плавного, тянущего движения, как будто тело и душа отделялись друг от друга.

***

Над ним был знакомый потолок его старой комнаты. Те же мелкие трещинки, пятнышки старой краски, которые он когда-то разглядывал, лёжа здесь ребёнком. Под спиной он ощутил упругость узкого матраса своей детской кровати. Руки лежали по бокам, расслабленные, не сжимали никого и ничего. Ладони были пустыми, чистыми: никакой липкой крови, никакой тяжести чужого тела. В воздухе стоял запах пыли и старого дерева, до боли знакомый. Он неподвижно лежал, глядя в потолок. Несколько секунд не шевелился совсем, даже не пытался поднять голову или пошевелиться. Внутри, в груди и животе, не было боли. Живот оставался целым, спокойным, дыхание проходило свободно. Никакой раны. Но память о ней всё ещё жила в этом маленьком тельце. Сердце билось чаще обычного, намекая своему хозяину о том, что происходящее не было сном. Понимание приходило. Он перенёсся в прошлое. В голове вспыхивали образы: тяжёлое, безжизненное тело в руках; крик, рвущий горло — тот самый, после которого уже невозможно говорить. Всё это ещё совсем недавно было его единственной реальностью, последними минутами его жизни. В памяти тела оставалась чужая кровь на руках, вкус собственной крови во рту, всё ещё звучавший отголосок выстрелов. Проклятие путешественника во времени не растворилось в момент переноса. Не исчезло вместе с прошлым телом. Оно осталось, перешло вместе с ним. И сидело глубоко. Манджиро чувствовал его присутствие так же отчётливо. Оно всё ещё здесь. Оно снова с ним.

И оно обязательно вновь даст о себе знать. В своё время.