Перерождённый

Они назначили свадьбу на полнолуние. Когда сказали щенкам, те молчали примерно секунд тридцать, будто оглушённые, непонимающие или окаменевшие — переглядывались меж собой только, словно убеждаясь, что правильно расслышали, а потом вдруг начали визжать. Все. Даже Чанбин. Минхо едва смог выжить, когда на него накинулись сразу трое. Феликс прилип первым, словно банный лист, уткнулся почему-то холодным носом в шею и только бормотал без конца: «Поздравляю, поздравляю, поздравляю». Джисон и Хёнджин налетели следом, и Ли под их весом едва не задохнулся, потому что те на радостях вообще не думали об осторожности — толкались, пинались, даже рычали возбуждённо и счастливо, обнимая старшего до полуобморока. Минхо правда без труда мог бы раскидать их. Но не сделал этого, с трудом наблюдая, как остальные щенки облепили рядом сидящего Чана, точно так же душа в объятиях. Вокруг так сильно пахнет возбуждённой радостью, волнением, а ещё таким чистым счастьем, что Ли правда чуть не задыхается, потому что никогда в своей жизни не чувствовал подобной концентрации. Это даже кажется много, слишком много, чтобы выдержать одному, особенно, когда со всех сторон начинают сыпаться вопросы о свадьбе, о костюмах, о гостях, и Минхо с трудом во всей этой куче находит ладонь Чана — он правда надеется, что это она — и сжимает крепко-крепко, ища спокойствия. То, как в ответ улыбается Бан, сжимая маленькую ладонь своей, правда делает Ли счастливым. Потом пошли разговоры, вопросы, рассуждения и обсуждения, которые все сводились в конце концов к одному — организации. Щенки спорили, кричали что-то о том, где провести церемонию, кого пригласить, что приготовить из еды и рассуждали где купить костюмы. Гостиная в этот момент превратилась в сплошной балаган, в котором что-то расслышать и понять, равнялось невозможному, даже со слухом оборотня. В какой-то момент этого стало настолько много, что Чану пришлось рыкнуть, лишь бы немного утихомирить щенков, которые, кажется, только в этот момент вспомнили про них с Минхо и спросили, чего хотят они сами. Бан не хотел чего-то пышного и громкого. Он никогда не мечтал о свадьбе, потому что не думал, что сможет найти того, с кем действительно захочет провести всю жизнь. Но теперь, когда Минхо сидел рядом, когда держал его за руку, смотря с бесконечной любовью, Чан не хотел делить этот момент с кем-то посторонним, вроде соседских стай, с которыми они, в прочем, были в довольно хороших отношениях. Он хотел тихую церемонию в окружении своей стаи, рядом со своим домом, потому что именно здесь они с Ли узнали друг друга, влюбились и создали семью. После этих слов парни стали дразнить его скучным и старым, одновременно с этим обсуждая, как украсить поляну перед домом. А Минхо просто сидел молча, потому что всё ещё пытался осознать происходящее. Чан станет его мужем. Он поклянется любить его до конца жизни, быть в горе и в радости, защищать ценой собственной жизни. В тот момент, среди не стихающего балагана, среди бушующих эмоций Ли думал лишь о том, что этот потрясающий человек хочет быть с ним не просто как с членом своей стаи — он хочет значить для него больше, чем другие, хочет любить его больше, чем остальных. Минхо всё ещё, даже после одобрения щенков, сомневался в том, правильно ли это, потому что их отношения, баланс их стаи, который они так старательно выстраивали годами, может пошатнуться в один миг. Однако хватает просто посмотреть на то, как светится Чан, чтобы все тревожные мысли куда-то пропали. — Что насчёт лунных цветов? — Хёнджин правда светится просто от мысли, что ему позволено устроить такое торжество — можно сделать из них букет для Минхо-хёна, да? — Мне не нужен букет — отзывается Ли, немного кривясь — и почему именно для меня? Может, Чан больше хочет. — О нет, ты очевидно невеста — Сынмин усмехается беззлобно, наблюдая, как краснеют уши Минхо — это точно твоя роль. — Я не невеста… — сквозь зубы шипит Минхо, сверкая предупреждением в глазах — ещё одно такое слово и я надеру тебе зад. — Почему ты злишься, хён? — Чанбин тот, кто пожимает плечами, будто это ничего не значит, и давит маленькую усмешку, смотря на лицо старшего — ты всегда был больше мамочкой. А Чани-хён папочкой. — Заткнись… Чанбин смеётся, Минхо дуется, Чан мягко целует его в висок. — Вы ведь понимаете, что это никак не отразится на вас? — вдруг непривычно серьёзно спрашивает Бан, мазнув взглядом по лицу каждого щенка — да, Минхо станет моим мужем, но это не значит, что вы перестанете иметь значение. Вы — всё ещё главное и самое важное, что есть в моей жизни. И так будет всегда. — Но ты всё равно будешь любить его немного больше… — в голосе Джисона нет обиды или недовольства, лишь едва различимая тихая печаль — и спрашивать его в первую очередь, да? — Да. Это действительно так — Чан правда спокоен, хотя Ли чувствует, как немного напрягается его тело — именно поэтому мы сейчас обсуждаем это. Динамика нашей стаи сейчас как никогда стабильна, но наши отношения с Минхо перейдут на другой уровень, и она может пошатнуться. Это не критично, но так же зависит от того, как вы воспримите это. Я люблю вас — каждого настолько сильно, что не могу описать словами, правда. И это не изменится никогда, что бы ни случилось, где бы я ни был. И я… мы примем любое ваше мнение на этот счёт, ладно? Вы должны сказать, если кто-то против именно сейчас, чтобы в будущем избежать недопонимания и проблем. Но никто ничего не говорит. — Думаю, я оглашу мнение всех — улыбается Чонин легко и так тепло, что сводит внутренности — свадьбе быть. На том и решили. Это утро выдалось на редкость спокойным. Все были слишком ленивы, чтобы кричать, бегать, суетиться, поэтому лишь медленно передвигались по дому, будто всё ещё слишком сонные, чтобы нормально соображать. Джисон, спускаясь с лестницы, чуть не врезался в Феликса, который шел с полузакрытым глазами, медленно моргая время от времени, а после почти произошедшего столкновения вообще прижался к нему со спины, чтобы они вот так добрались до кухни, где уже собрались все. Феликс целует каждого в макушки, прежде, чем сесть за стол, а Джисон чмокает лишь Минхо, потому что тот единственный, кто всё ещё стоит у плиты, раскладывая последнюю порцию омлета по тарелкам. Старший усмехается тихо, ерошит его и так лохматые волосы, а после отправляет на свое место, сам после занимая свой стул. Чан, что сидит рядом, тут же целует его в щёку мягко прежде, чем приступить к завтраку, и Минхо покрывается лёгким румянцем, потому что после его тихого «Да» Бан стал ещё тактильнее, ещё любвиобильнее и серьёзно не упускает ни единого шанса, чтобы хоть как-то тронуть Ли. Не то, чтобы Минхо хоть раз был против. Они завтракают в тишине, лишь иногда нарушая её тихими разговорами: обсуждают погоду, дела на сегодня, высказывают предложения на ужин. Чанбин предлагает сходить в лес, чтобы поймать зайца или куропатку, но потом, немного подумав, отказывается от своих же слов, аргументируя тем, что слишком лень бегать за едой. В итоге они решают просто сварить рис и потушить овощи с остатками курицы, которую несколько дней назад купили на базаре в ближайшей деревне, а Феликс ещё вызывается испечь ягодный пирог, чем вызывает всеобщий восторг. Вокруг всё так… хорошо. Тихо, мирно, за окном поют птицы, ярко светит солнце, тёплыми лучами грея землю. Минхо кожей чувствует то тепло, что окружает его — оно совсем немного щекотное, но приятное, лёгкое и мягкое, окутывающее с ног до головы, причем не только его, а всю стаю. Всё вдруг кажется таким правильным: их дом, стая, они с Чаном, даже то, что он бета — всё это кажется идеально сложенным пазлом, выстроенным по кирпичикам маленьким миром, который они создали специально для себя. Ли вдыхает полной грудью, просто чтоб почувсвовать это ощущение покоя. Его покой пахнет как немного терпкое дерево, жареные яйца, душистые травы, что Феликс собрал вчера, горьковатый кофе, сахарный мёд в чае, что пьет Хан, тихое счастье и любовь. Он ощущается как улыбка Хёнджина, хрипловатый смех Чанбина, ладонь Чана, что обнимает его, поглаживая по пояснице, маленькие веснушки Феликса, неуклюжесть Чонина, когда тот снова роняет яйцо себе на колени, не удержав палочками, скрытая забота Сынмина, ведь тот хоть и фыркает, но всё равно подаёт младшему салфетку, и неугомонность Джисона, рассказывающего уже третью шутку. Ли впервые настолько ясно понимает, что нашел дом. — Я очень люблю вас… — вдруг говорит Минхо, сам удивляясь внезапному порыву — до Луны и обратно люблю. Просто всегда помните. За столом стихают все, и Ли кажется, что он произнес это слишком серьёзно. Но потом он просто смотрит на лица щенков, на лицо Чана, и понимает, что они слишком тронуты этим. Минхо не тот, кто говорит о любви так открыто и прямо, поэтому сейчас все просто смотрят на него с маленькими мягкими улыбками и нежным блеском в глазах. Бан рядом тихо усмехается, носом боднув его в висок, и обнимает ещё немного крепче, отчего Ли вдруг становится неловко. — Ты такой милый сегодня, хён — говорит Сынмин, доедая остатки еды со своей тарелки — Чани-хён хорошо на тебя влияет. — Даже он не помешает мне надрать тебе зад, щенок. — Это уже пятая угроза за неделю, хён. Я веду список. — И зачем? — Интересно после какой ты наконец сорвешься. Минхо на это лишь фыркает, пригрозив ему кулаком. Завтрак заканчивается с тихим смехом и шуточками Джисона, и это настолько комфортно, что Минхо не хочет подниматься со стула. Но посуда сама себя не уберёт, и парень собирает тарелки, что оставили щенки, пока Феликс, что-то напевая под нос, приносит к раковине палочки и кружки. Остальные тоже начинают подниматься, однако задерживаются на кухне ещё немного, просто бродя из угла в угол или смотря в окно, будто не желают разрушать комфортную атмосферу, что здесь образовалась. Минхо моет посуду, когда со спины к нему подходит Чонин, вдруг обнимая крепко-крепко за торс, и утыкается носом в шею, тихонько опаляя дыханием кожу. — Я тоже люблю тебя, хён — шепчет Ян, и Минхо тихо ворчит, но не пытается отстраниться — до Луны и обратно. Сегодняшнее утро правда чем-то отличается от остальных. Всё кажется более родным, более тёплым, будто их дом под какой-то особой защитой, которая появилась благодаря череде их правильных выборов. Ведь Минхо и Чан сначала не собирались собирать стаю — они лишь держались друг за друга, потому что никого больше рядом не было, а погибнуть одиночками в лесу было не лучшей перспективой. Но потом по одному начали появляться щенки и у них просто не было выбора — дать им погибнуть, одиноким, брошенным, несчастным, было выше их сил. Некогда одинокий дом Чана, который достался в наследство от родителей, начал наполняться голосами, эмоциями, а ещё теплом, которого так не хватало холодным стенам. Минхо правда думает, что довериться ещё раз было лучшим решением. Ли почти заканчивает с посудой, когда в окно что-то с грохотом врезается. На секунду замирают все: Джисон испуганно вскрикивает от неожиданности и жмётся к Чану, Феликс роняет тряпку, которой протирал стол, Чонин ощутимо вздрагивает, заставляя вздрогнуть и Минхо, а Чанбин, Хёнджин и Сынмин перестают дурачится, в миг становясь серьёзными. Они все смотрят на большого чёрного ворона, что только что врезался в их окно. Он не разбил стекло, и громко каркнув и встряхнувшись, тут же улетел прочь, оставив после себя лишь напряжение и какой-то неуловимый страх. — Дурной знак — тихо говорит Чанбин, обнимая Сынмина за плечи. Ему никто не отвечает. Минхо чувствует себя немного напряжённым ещё какое-то время, но потом просто забывает. Это глупость, всякое бывает, хотя где-то внутри всё же шевелится этот неспокойный червячок, говорящий, что что-то не так. Однако, всё действительно так: щенки резвятся на поляне перед домом — шумные, небрежные, но счастливые, пока сам Ли сидит на крыльце, наблюдая за ними с мягкой улыбкой. Чан сидит рядом, он в последнее время вообще всегда рядом: когда Минхо умывается, когда готовит еду, когда спит, когда ходит на охоту. Бан рядом, однако его присутствие не напрягает, не мешает — оно стало просто чем-то неотъемлемым, какой-то маленькой частью ежедневной жизни Минхо, отчего Ли чувствует себя правда хорошо. Сейчас Чан обнимает его за плечи, сидя так близко, что их бёдра соприкасаются, и медленно выцеловывает шею, пуская по коже бесконечные мурашки. Минхо жмурится то ли от яркого солнца, что слепит глаза, то ли от нежных прикосновений чужих мягких губ, и просто слушает, как Сынмин кричит что-то невнятное, когда Чанбин и Хёнджин валят его на траву, начиная щекотать. Феликс громко смеётся рядом, пытаясь освободить Кима из жёсткой пытки, однако сам попадает туда же, только зажатый Чонином и Джисоном. Они визжат так, что наверняка весь лес слышит, а потом снова бегают, толкаются, словно дети малые, но это выглядит так правильно, так уютно, что Минхо даже не собирается после ругать их за следы от грязных ног на полу дома. От тепла и ласк немного клонит в сон, но совершенно внезапно, просто в какой-то момент, за визгами и смехом Ли слышит чужие шаги, что направляются к ним из леса. Он вздрагивает, заставляя Чана вопросительно нахмурится и тоже прислушаться, а потом поднимается на ноги слишком резко, будто нервно, начиная оглядываться. Бан поднимается следом и издает низкий рык, призывая щенков вернуться к дому. Они знают всех в округе: недалеко на восток живёт стая Ким, чуть дальше на юг — стая Юн, в паре десятков километров находится деревня, но люди обычно не забредают так далеко в лес, да и по запаху понятно, что к ним движется оборотень. Да ещё и не один. Щенки вздрагивают, как только слышат рык вожака, и практически несутся к дому, больше просто играя в догонялки, чем чувствуя реальную угрозу. Они замирают почти рядом с крыльцом, на котором стоят старшие, и тоже смотрят в ту сторону, откуда на поляне появляются трое: впереди взрослый мужчина, за ним — двое парней, явно близнецы, потому что их можно отличить только по длине волос. Они не выглядят дружелюбно, однако и опасности пока не представляют, и Чан немного щурится, пытаясь рассмотреть их лучше за яркими лучами солнца, что отражаются в окружающей зелени. Минхо тоже смотрит, однако может чётко увидеть их лица только на середине поляны, ведь они явно направляются к их дому. Мужчина сильно нахмурен, даже зол вроде как, а парни за ним выглядят спокойными и собранными, шагая в ногу, словно дрессированные. У них одинаковые серые рубашки, только у одного из парней она полностью распахнута, являя чужим взорам кубики пресса, у мужчины черные штаны, а у парней — тёмно-синие шорты. Они не выглядят как гости, скорее как захватчики, отчего вдруг становится некомфортно. Не то, чтобы их стая относилась враждебно к чужакам на своей земле, но Чан уважал их ровно до того момента, как они уважали его и его стаю. Щенки немного нервничают, это чувствует по запаху, по их движениям, однако не спешат двигаться или заходить в дом, молча окружая вожака и его пару. Минхо немного благодарен, потому что вдруг чувствует необъяснимую тревогу, причем она нарастает с каждым шагом, что делает троица в их сторону. Ли так сильно старается вглядеться в их лица, чтобы понять, видел ли он их когда-нибудь раньше, пока Чан сжимает мягко его плечо, спускаясь на траву, очевидно желая наконец пойти навстречу. И тут, в один миг Минхо чувствует, как всё внутри обрывается. Он хватает Чана за плечо, едва тот делает шаг, и тянет назад настойчиво и как-то испуганно, не терпя возражений, о чём говорит его резко сменившийся запах — Ли пахнет как сильная нервозность, растерянность и страх. Бан тут же возвращается и обнимает его, притянув к себе крепко, и с удивлением чувствует, как младший в его руках дрожит. Щенки взволнованно смотрят на них, но не спрашивают — лишь подходят ещё ближе, будто защищая, а Минхо лишь хочет загнать их всех в дом и запереть так, чтоб не вышли, пока эти люди не уйдут минимум на несколько километров. — Хо? — мягко зовёт Чан, когда чужой страх едва не заставляет поперхнуться — детка, дыши… Ты знаешь этих людей? Ли чувствует, как сохнут губы. Как подкашиваются ноги, как голова на секунду мутнеет, а потом внутри будто что-то взрывается, умоляя бежать. Бежать как можно дальше, как можно быстрее, лишь бы не догнали, не сделали больно, не заставили вспоминать снова. Это не просто страх, это паника, что медленно подбирается к горлу, заставляя дышать неровно и мелко, хватаясь за плечи Чана так крепко, что тот почти шипит. Парень кусает губы, и едва-едва находит в себе силы, чтобы отстраниться от чужой груди, от ощущения так необходимой сейчас безопасности, и посмотреть в серьёзные глаза Бана своими испуганными. — Хён… Это мой дядя… Это слышат все — и Чан, и щенки, потому что Минхо не в состоянии контролировать собственный дрожащий голос. Ли выглядит слишком бледным, слишком испуганным, будто вот-вот упадет в обморок, и из стаи никто никогда не видел его в таким состоянии. Это действительно пугает, потому что Минхо всегда собран, всегда спокоен, а сейчас его будто подменили, и это заставляет ещё больше начать нервничать. Его тело дрожит в руках Чана так заметно, что на это больно смотреть, и Бан просто делает то, что считает нужным прямо сейчас — отстраняется, перед этим поцеловав парня в лоб с тихим: «Он тебя не тронет, я обещаю», и поворачивается лицом к пришедшим, закрывая Ли собой. — Вам здесь не рады — громко и чётко говорит Чан, смотря на троицу, что остановилась примерно метрах в пяти от их дома — уходите сейчас же. — Но мы шли так долго — отвечает мужчина, сверкая красными глазами. Бан чувствует, что парни за ним тоже альфы — позвольте хотя бы попросить воды. — Убирайтесь — лишь повторяет Чан, чувствуя, как Минхо за спиной крепко сжимает его ладонь — вы зашли на нашу территорию и мы вам не рады. — Как жаль, потому что на вашей территории есть кое-что наше — голос одного из парней грубый и глубокий, заставляющий поморщится. Щенки всё ещё выглядят взволнованными, однако сейчас от них больше исходит желание защитить Минхо, поэтому они выглядят хмуро и серьёзно, сбиваясь вокруг него неровным полукругом. — Здесь нет ничего вашего — угрюмо говорит Чанбин, смотря на лица незнакомцев — убирайтесь по-хорошему. — Ц, как невежливо — качает головой мужчина и делает ещё пару шагов вперёд, сверля глазами Чана — Ли Минхо, разве тебя так воспитывали? К тебе пришла семья, а ты даже не здороваешься, негодник. Бан чувствует, как Минхо крупно вздрагивает. Он замирает, явно не зная, что стоит сделать, потому что выйти сейчас, значит взглянуть в лицо тому, кто безжалостно сломал его жизнь. Однако спрятаться, уйти в дом или остаться за спиной Чана значит, что этот мужчина всё ещё имеет над ним какую-то власть. Что он всё ещё может причинить Минхо боль, заставить его страдать, а он здесь явно за этим, потому что нельзя появиться спустя практически десять лет, просто чтобы поздороваться. — Хён… — зовёт вдруг тихо Сынмин, смотря на Минхо сбоку. Ли чувствует себя таким жалким прямо сейчас, и то, что младшие видят его таким, кажется немного унизительно — ты можешь уйти в дом. Мы разберёмся, правда. Иди. Но Минхо лишь качает головой, потому что действительно не хочет убегать. Он бежал слишком долго, чтобы продолжать делать это. Его стая рядом. Они хоть и альфы, но не будут же бросаться, видя такое численное преимущество. Ли делает глубокий вздох, чувствуя, как Чан крепче сжимает его ладонь, и выходит из-за его спины, становясь рядом — всё ещё бледный, немного дрожащий, но решительно настроенный больше не позволить ранить себя. — Вы не моя семья — сухими губами говорит Минхо, чувствуя, как Бан утешающе обнимает его за талию — убирайтесь. — Как грубо — качает головой один из парней, растрясывая по плечам светлые волосы — мы ведь так давно не виделись. Разве ты не скучал? — Зачем вы пришли? — лишь спрашивает Ли, почему-то вдруг начиная злиться. — Птичка на хвосте принесла новость о том, что ты помолвлен — улыбается мужчина, но его улыбка такая ядовитая, неприятная, что Минхо кривится — вот, пришли поздравить. Ты ведь не прислал нам приглашение на свадьбу, негодяй. — Мне не нужны ваши поздравления. — А кто же поведёт тебя к алтарю, а? Ведь собственного отца ты убил, а больше у тебя нет родственников. — Не смей говорить об отце, урод — рычит Минхо и его глаза загораются голубым почти неконтролируемо — он был лживым, бесчеловечным созданием. Он не знал, что такое любовь и сострадание. Он убивал людей, оборотней, потому что был одержим манией власти, и ему было плевать на меня и мою мать. Так что не смей упрекать меня в том, что он сделал со мной. — Вижу, ты растерял его дар… — говорит брезгливо мужчина, имея ввиду голубые глаза — позволил кому-то отнять у себя такую силу, жалкий щенок. Ты просто никчёмный, раз не смог сохранить наследие отца. Грязный выродок, которого следовало убить ещё при рождении. Твой отец хотел этого, но твоя дурная матушка не позволила, обещая, что вырастит тебя хорошим вожаком, а потом сама сдохла, как недоношенная. Минхо не бросается на него только потому, что его держит Чан. — Заткнись, ублюдок! Закрой свой рот! Он рычит яростно, громко, сверкая холодными кристаллами голубых глаз, однако остаётся на месте, потому что Бан правда немного сильнее. Чан бросает взгляд на щенков, что пышут злобой, искренней ненавистью и презрением к людям, стоящим перед ними, и они выглядят так, будто готовы бросится на них в любой момент. Минхо всё ещё бледный, но теперь больше от злости, от ярости, что горит внутри, и его когти немного блестят в свете солнца, будто угрожающе. — Убирайтесь отсюда — рычит Чан низко и яростно, сверкая красными глазами — убирайтесь или я сам вас прикончу. — О, до нас дошли слухи, что святая стая Бан не терпит насилия — усмехается ядовито один из парней, кривя губы в усмешке — что она такая чистенькая, запятнаная только моим уродом братцем. Неужели нарушишь собственные устои, вожак? — Ради него — да. Минута молчания тянется слишком долго, а потом мужчина делает шаг в сторону стаи, угрожающе рыча, и Чан срывается так быстро, что Минхо не успевает его удержать. Ли просто кричит ему в след, потому что действительно ощущает холодный ужас, раздирающий внутренности, ведь Чан буквально бежит к трём разъяренным альфам, готовым разорвать его. Перед столкновением раздается только оглушительный рык и вот два альфы уже катаются по земле, приминая траву, и рвут друг друга когтями и клыками. Это становится спусковым ключом для остальных. Поляна превращается в беспорядок из тел, криков и рычания слишком быстро. Минхо не может толком понять где кто, потому что всё смешивается: тела, рыки, следы крови на траве, и злость в один момент застилает всё остальное, включая страх, поэтому парень просто рвется в драку. Краем глаза видно, как Хёнджин и Чонин набрасываются на одного альфу, который оказывается сильнее обоих, раскидывая их словно они ничего не весят. Однако парни бросаются снова, повалив его на землю. Хан, Чанбин и Феликс заваливают другого, и кровь вокруг них всё больше и больше пропитывает землю. Сынмин тот, кто бросается к Хенджину, когда слышит хруст его кости, заменяя его на те секунды, пока его рука срастается. А Минхо на секунду чувствует себя таким виноватым, потому что это всё из-за него. Его стая страдает из-за него, щенки ранены, им больно и плохо, просто из-за того, что Минхо такой — травмированный и слишком неудобный. Они готовы драться за него, готовы причинять боль другим, лишь бы Ли был в порядке, потому что сейчас, именно в этой ситуации у него недостаточно сил, чтобы разобраться самому, и для парня это звучит так беспомощно, так унизительно, что он на мгновение хочет завыть. Это больно осознавать, больно думать об этом слишком много, однако мысли, что стая так самоотверженно защищает его, так борется за него, вселяют уверенность. Рык Чана заставляет прийти в себя, и Минхо бросается к нему на помощь. Всё это заканчивается как-то слишком быстро. Хёнджин и Чонин, оба грязные и раненые, со следами крови на одежде и теле, поднимаются на ноги, оставив на земле неподвижное тело безсознательного альфы. Сынмин поднимается следом, зажимая глубокую рану на боку. Чанбин помогает подняться Феликсу, потому что тот сильно ударился головой и теперь шатается из стороны в сторону. Джисон осторожно проверяет его затылок, находя следы крови в спутанных волосах. Хан и сам выглядит потрёпанным, однако всё равно старается улыбаться, смотря на спокойное лицо отрубившегося альфы. Близнецы нанесли много увечий, однако щенки выглядят вполне живыми. Минхо замечает это с чувством гордости и облегчения. Чан рядом наносит ещё один удар по лицу мужчины окровавленным кулаком, и шипит яростно и тихо, смотря прямо в глаза: «Забирай своих шавок и проваливай с моей земли, пока можешь ходить», после так сильно впечатывая его голову в землю, что та практически трещит. Он поднимается сам, потом помогает подняться Минхо, протянув ему руку, и смотрит на ослабевшего, почти безсознательного мужчину с таким презрением, что даже Ли чувствует мурашки. — Я даю пять минут — говорит Бан четко, обнимая Минхо за талию — потом сообщу Совету о нападении на мою стаю и землю. Минхо правда не знает, на что они надеялись, придя сюда. Он смотрит на Чана взглядом, полным немой благодарности и любви. Это большее, на что Ли сейчас способен, но кажется, Бан и так понимает. Он улыбается уголком губ, слегка кивая, когда младший показывает головой в сторону дома, прося идти вперёд и оставить его на минутку. Чан делает это с явным недовольством, однако всё же отступает на несколько шагов, двигаясь к щенкам, что сбились в одну кучу, прижимаясь друг к другу, в поисках тепла и поддержки. Они выглядят действительно гордыми, потому что справились, отстояли себя, дом, своего хёна, и улыбаются вожаку широко и всё ещё немного нервно, когда он подходит ближе. Минхо смотрит на них всего секунду, а в душе такое тепло, что кажется, наступило лето. — Они. Вот кто моя семья — говорит парень, морщась от вида крови на чужом искривлённом яростью лице — больше никогда не появляйся в мой жизни. Ты больше не сможешь сделать мне больно. А потом он поворачивается и просто идёт к кучке волчат, которые стали для него родными. Которые любят его, заботятся, защищают и берегут. Минхо видит их лица, измазанные в крови и грязи, видит порванную одежду, что клочьями висит на их телах, видит улыбки и усмешки, направленные на него, ведь и сам выглядит не лучше. Ли так счастлив видеть их, быть с ними, любить их, иметь возможность просыпаться в одном доме с ними, что просто не может описать словами. Это ощущается как трепетное тепло внутри, как тысячи бабочек, порхающих в желудке, как спокойствие видеть их прямо сейчас — хоть и раненых, но живых. Это ощущается как внезапная боль в груди, что пронзает насквозь, заставляя на секунду задохнуться. — Минхо! Ли не совсем понимает почему родные лица щенков вдруг выглядят такими испуганными. Не понимает, почему кричит Чан, почему они все бросаются к нему, почему плачут. Он не понимает, почему во рту чувствуется мерзкий привкус крови, почему на разодранной рубашке появляется красное пятно. Минхо не сразу осознаёт, что падает. Губы снова кажутся сухими. Ли слышит, как отчаянно и яростно рычит Чан, бросаясь на мужчину, чьи когти испачканы в крови Минхо. Бан выглядит действительно озверевшим: он валит его на землю, бьёт раз, два прямо по лицу, кажется, с хрустом ломая нос, а потом со всей дури и с диким рычанием проводит когтями по горлу, вспарывая кожу. Крови так много, что рябит в глазах, а металлический запах буквально душит, и это ощущается даже сильнее, чем боль в груди при каждом рваном вздохе. Минхо с каким-то леденящим ужасом понимает, что Чан убил. Он действительно убил ради него. — Минхо… Щенки вокруг него толпятся слишком взволнованные, испуганные, со слезами на глазах, в которых плещется животный ужас. Они шепчут ему о том, чтобы он не закрывал глаза, чтобы оставался с ними, забирают боль, окрашивая руки чёрными венами, зажимают рану, чтобы хоть как-то остановить кровь. Их забота вдруг кажется такой милой, такой щемяще нежной, и Минхо просто улыбается, смотря на их бледные лица. — Мои мальчики… — шепчет тихо, сглатывая с трудом — вы такие смелые… Я горжусь вами, щенки. — Хён, пожалуйста… — бормочет Джисон, тихо всхлипывая, и его попытки забрать чужую боль всё не прекращаются — всё хорошо, только смотри на нас, милый… — Я смотрю — уголком губ улыбается Ли, действительно скользя взглядом по каждому родному лицу — такие красивые… — Хён, не смей… — Феликс вдруг кажется таким решительным и серьезным в намерениях спаси его — у меня много трав, мы тебя вылечим, обещаю… — Я верю… — лишь кивает Минхо едва заметно — я всегда вам верю, маленькие… — Нет, нет, не говори так, будто собрался умирать… — шепчет судорожно Хёнджин, и по его красивому лицу катятся слёзы — ты не можешь, ты обещал… — Я знаю, детка… Хён всегда держит обещания… Когда подходит Чан все немного расступаются. На месте остаются только Джисон и Феликс, продолжая попытки облегчить боль Ли. Бан выглядит так, будто сейчас упадет в обморок — бледный, весь в крови и грязи, растрёпанный и помятый. А ещё до жути напуганный и потерянный. Он падает на колени рядом с головой Минхо, беря его за руку, и целует каждый маленький пальчик, наплевав на грязь и кровь. Его взгляд такой испуганный, такой до ужаса отчаянный, что Ли очень сильно хочет его утешить, сказать, что всё хорошо, что он любит его, вот только говорить сил всё меньше и меньше. — Эй, всё хорошо… — шепчет Чан, и неизвестно, кого он пытается убедить — мы отнесем тебя в дом и вылечим, слышишь? Ты будешь в порядке, Хо, обещаю. Будешь и дальше готовить нам завтраки, и кричать на нас, и ворчать недовольно, пожалуйста… — Ты не должен был этого делать… — шепчет Минхо, смотря в чужие влажные глаза — я того не стою… — Стоишь. Ты всего мира стоишь, Минхо. Всего неба, всех звёзд и морей. Ты спас мою грёбанную жизнь, ты сделал меня самым счастливым. Пожалуйста, Минхо… — Я так люблю тебя, Чанни… — маленькая, одна единственная слезинка скользит по его щеке, пропадая где-то в примятой траве — так сильно… — Нет… Нет, нет, нет, ты не можешь, нет… Минхо, нет, слышишь? Не оставляй меня, любимый, я умоляю… — Я так хотел назвать тебя мужем… — Ли правда находит последние силы, чтобы усмехнуться — прости, что всё испортил… — Ничего… Ты ничего не испортил… Мы поженимся, обязательно поженимся… Ты будешь… будешь в порядке… Минхо, слышишь? Ты… я умоляю, ты не можешь… — Пожалуйста… Поцелуй меня… Губы Чана дрожащие и солёные, с привкусом крови, но как всегда мягкие и любимые. Он прижимается ими к губами Минхо, чтобы разделить на двоих вкус слёз и крови, вкус раздирающей боли и вечной любви. Этот поцелуй не похож ни на один другой. Бан гладит его щёку дрожащими пальцами, и плачет, плачет, плачет, капая слезами прямо на кожу чужого лица. Минхо чувствует его боль как собственную, и это намного, в разы больнее, чем сквозная рана от когтей, что убивает его. Минхо чувствует боль их всех. Он слышит рыдания Феликса и Джисона, слышит как всхлипывает Чонин, прижимая к себе дрожащего Сынмина, как Хёнджин жмётся к Чанбину, что тоже рыдает, только беззвучно, но от этого не менее больно. Горе, боль, печаль, отчаяние — всё это витает в воздухе терпко, непривычно, щекоча ноздри, и Ли отдал бы всё, всё что угодно, лишь бы хоть как-то утешить их. Но он не может. Не может, потому что силы покидают окончательно. Минхо сожалеет, что так мало целовал Чана при жизни. — Хо?.. — шепчет Чан сорванно и хрипло, когда отстраняется от его приоткрытых губ — нет… Нет, нет, нет… Щенки скулят. Жалобно и влажно, обнимая друг друга, чтобы хоть как-то унять раздирающую боль. Они плачут, рыдают и скулят, жмутся к телу Минхо, потому что не верят, не хотят верить в это, и всё слушают, слушают его сердцебиение, которого уже нет. Они гладят его волосы, руки, грудь, а Хёнджин всё зажимает большой ладонью рану, хотя в этом уже нет особого смысла. А Чан вдруг воет. И это настолько пропитанно болью и потерей, настолько душераздирающе, что внутри всё сворачивается и разрушается вдребезги на миллионы осколков. Щенки воют следом. Этим днём весь лес слышит их потерю. Чан отказывается уходить от Минхо. Он обращается в волка и просто ложится рядом, прижимаясь как можно ближе к ещё тёплому телу, в попытке согреть. Его шерсть на морде мокрая от слёз, которые продолжают литься из маленьких глаз, и он скулит так жалобно и потерянно, так отчаянно, что это невозможно слышать. Чан разрывается и ломается, уже не стараясь держаться даже ради стаи, ради щенков, которые привыкли видеть его собранным. Это не тот случай, и кажется, они это понимают, и Бан просто разваливается всё сильнее с каждой секундой, прожитой без Минхо. Щенки сидят рядом долго. Очень долго, если быть честным, потому что солнце уже медленно начинает клониться к закату. Они всё плачут, плачут, всё не могут успокоится, скулят, умоляют, молются дрожащим шёпотом, и смотрят, смотрят на бледное лицо Минхо, будто надеясь, что он откроет глаза. Но тот всё ещё спит, всё ещё бледен и спокоен, он всё ещё не дышит, не живёт, и они снова рыдают и скулят, прижимаясь друг к другу ещё ближе. Они забывают про близнецов, которые, очнувшись, видят их траур, видят труп своего отца, истекающий кровью, и просто сбегают, не оборачиваясь. Когда солнце почти скрывается за горизонтом, Чанбин встаёт. Его шатает и трясет, он опухший и зарёванный, однако всё равно помогает подняться сидящему рядом Феликсу, который едва не падает обратно, настолько вымотан. За ними медленно поднимаются остальные, держась друг за друга и всё ещё плача, и Со, как теперь самый старший после Чана, отправляет их в дом, чтобы принять душ и переодеться. Щенки идут медленно, спотыкаясь постоянно из-за заплетающихся ног, и как только наконец скрываются за дверью дома, парень подходит к Чану. — Хён… — зовёт хрипло и дрожаще, пытаясь унять бушующую боль — пойдем в дом. Чан не отвечает, и по его морде катятся новые слёзы. — Хён, пожалуйста… — умоляет Чанбин, стирая влагу с щёк — мы нужны щенкам. Хён… Чан вдруг рычит на него. Тихо и предупреждающе, но не грозно, а сломленно. — Хён, он мёртв! — вскрикивает Со задушенно, впечатывая кулак в землю рядом с мордой волка — он мёртв, понимаешь?! Но там щенки. Они живы и мы нужны им. И я жив, так что, пожалуйста… Чан смотрит на него, немного подняв морду с передних лап. Его взгляд потухший и абсолютно мёртвый. Чанбин видит в его глазах отражение себя. — Пожалуйста… Волк скулит, но поднимается на нетвёрдые лапы. Он смотрит на Минхо ещё какие-то время, а потом вдруг лижет его щёку. Со правда понимает его. Хотя нет. Он не может понять, насколько это больно. — Мы похороним его завтра, я обещаю — говорит Чанбин, сглатывая вязкую слюну — как полагается, обещаю. Пойдем домой. Оба больше не чувствуют, что это дом. Этим вечером они не разговаривают. Никто. В доме тихо, словно в библиотеке: витает ощущение траура и скорби. Воздух пропитан болью и отчаянием, пропитан огромной потерей. В каждом углу ощущение темноты и страха, ощущение пустоты. Если честно, отсюда хочется уйти, потому что невыносимо находится там, где Минхо готовил завтрак, где он читал книгу, где обыгрывал Чанбина в шахматы, где спал. Это больно, больно до такой степени, что Чан хочет разрушить каждый уголок, сломать каждую вещь, которой касался Ли, лишь бы не чувствовать. Но он ничего не делает. Он принимает душ последним, лишь ненадолго обращаясь в человека, чтобы смыть кровь и грязь. Вода уносит его слёзы и страдания, а после он снова перекидывается, потому что в этой форме меньше возможности мыслить. Тишина не приносит облегчения — она тяжёлая, будто давящая, не дающая дышать, и дом действительно больше не кажется домом, отчего ещё сильнее хочется уйти. Они не ужинают, никто не чувствует голода. Лишь собираются негласно в гостиной на полу, прижимаясь друг к другу в тихой скорби. Они делят боль и слёзы, делят страх будущего, разделяют волнения и удушающую печаль. Никто не говорит, даже не пытается. Они просто снова плачут и скулят, обнимаются, потому что так хоть немного меньше болит, и воют отчаянно и обречённо, не понимая, как встречать завтрашний день. Чан смотрит на Луну в окне. Она снова заглядывает к ним, будто проверяя, а Бану хочется послать её куда подальше, раз не сумела спасти. Он снова плачет, марая слезами чёрную шерсть, и скулит тихо-тихо, потому что остальные вроде как уже затихли. Он злится, потому что Луна не защитила своё дитя, не уберегла, а теперь смеет смотреть на них — страдающих и скорбящих — будто это их вина. Она смотрит осуждающе, потому что Чан нарушил свои принципы, забрал чужую жизнь, но он правда не считает, что сделал достаточно. Он бы убил ещё десять раз, если бы Минхо остался жив. Они защищали его, сражались за него, потому что любили. Они будут любить его до конца лун. Чан плачет до изнеможения, после проваливаясь в беспокойный сон. Проснуться заставляет вой. Пронзительный, громкий, пугающий. Он будит всех одновременно, потому что их сон слишком поверхностный и беспокойный, полный кошмаров, которые рассеиваются, стоит лишь открыть глаза. Щенки ворочаются, подскакивают на ноги, оглядываясь беспокойно, трут глаза и ёжатся, а Чан, лишь встряхнувшись, уже несётся к двери, потому что вой совсем рядом и зовёт их. Поляну перед их домом освещает Луна. Её серебристый свет мягко ласкает следы недавней схватки, мёртвое тело, что лежит без движения, уже охладевшее, с множеством багровых пятен крови на одежде и коже. Она показывает их ошибки, показывает то, на что они готовы друг ради друга, подсвечивая кровь, что пачкает примятую траву. Её свет позволяет увидеть на месте, где должен лежать мертвый Минхо, большого белого волка. — Что за… — Чонин смотрит во все опухшие глаза, обнимая за плечи дрожащего Феликса. Они сходят на траву босиком, но дальше не двигаются, потому что Чан не позволяет. Он тихо рычит на них, будто говоря остаться на месте, а сам медленно, шаг за шагом двигается в сторону волка, пока тот идёт на встречу, ступая бесшумно мягкими лапами. Его шерсть блестит при свете Луны и кажется больше серебристой, чем белой, что действительно завораживает. По сравнению с Чаном белый волк немного меньше. Они встречаются почти на середине поляны и ходят кругами, будто изучая друг друга. Бан не рычит, не издаёт вообще никаких звуков, потому что не уверен, а белый волк просто смотрит на него, продолжая хождения по кругу. Щенки жмутся друг к другу, Чанбин и Чонин отодвигают бет чуть за спину, чтобы защитить в случае чего, и можно так отчётливо ощутить, как напрягаются их тела, стоит лишь Чану сделать маленький шаг в сторону волка. А потом Бан вдруг показывает свои глаза. Настоящие, красные, словно два рубина, горящих в ночи. Белый волк тоже показывает. И тоже красные. И Чан бросается на него. Чанбин издает яростный рык и срывается с места раньше, чем успевает подумать. Чонин стартует следом, а остальные за ним, просто потому, что не могут стоять на месте. Преодолеть расстояние до борющихся волков не составляет никакого труда даже с учётом того, настолько они вымотаны, и Со почти бросается на белого волка с рычанием, успевая затормозить в последний момент. Чонин врезается в него, чуть не падая, Феликс замирает рядом, как и остальные, когда с удивлением наблюдают за тем, что на самом деле происходит. Волки не дерутся. Они ластятся. Они лижут морды друг друга, кусают за уши игриво, бьют лапами тела и рычат, но это не угрожающе, а скорее игриво, ласково даже. Они серьёзно не могут оторваться друг от друга, и Чан так тщательно вылизывает белую морду, с такой нежностью и любовью обхаживает волка, одаривая лаской со всех сторон, кусает мягко то там, то тут, и снова лижет, что это кажется чем-то интимным даже, не для всех, и Чанбин вдруг чувствует смущение. А потом Бан вдруг оглушительно воет. И внутри всё обрывается. — М-Минхо-хён?.. Хёнджин шепчет почти неслышно, потому что в чудеса не верит. Но когда белый волк поднимает на него свою морду, несколько секунд смотря прямо в глаза, а потом довольно скалится, Хван правда начинает верить в чудо. — Хён! Это снова напоминает хаос. Щенки кричат, толкаются, обнимают белого волка так, что тот просто позволяет повалить себя на сырую землю, чтобы затискать. Это очень громко и хаотично, очень много, но Минхо правда не жалуется, вылизывая их лица по очереди, чтобы собрать с кожи солёную влагу. Они снова плачут навзрыд, скулят и воют, обхватывая мохнатую тушу всё сильнее, всё крепче, до отчаянного, лишь бы это не было сном. Ли просто позволяет им всё это: не вырывается, лишь иногда фыркает тихо, когда сжимают особенно сильно. Он смотрит на их лица своими маленькими глазами, изучая каждое до жути опухшее и мокрое, а потом переводит взгляд на морду Чана, шерсть на которой снова слишком влажная. — Минхо-хён… — они зовут и зовут его, смешивая голоса во что-то общее и просящее, умоляющее, словно Ли собирается куда-то уйти, а они не хотят отпускать. — Прости… — шепчет Чанбин, и Минхо просто тычется носом в его плечо, будто говоря не нести бред — мне так жаль, я не могу без тебя, пожалуйста… — Хён, хён… — Феликс рядом задыхается практически, стараясь ловить ртом воздух между громкими всхлипами — я так скучал… — Я тебя ненавижу… — кричит Сынмин, и Минхо просто лижет его лицо широким мазком, заставляя поморщится — как ты мог нас оставить?.. И снова рыдает, стирая с лица слюну и слёзы. Они не могут успокоится долго. Очень долго, по меркам Минхо, но он даёт им время. Если честно, он не думал, что его будут оплакивать вот так. Да, им больно, но чтоб потоп из слёз, куча извинений, хотя их вины тут нет, и объятия, которые будто действительно предназначены лишь для того, чтобы его задушить — этого он не ожидал. На самом деле, Ли сам не знает, чего ожидал. Чан рядом. Он сидит тихо и смирно, будто охраняя, давая время и себе и щенкам и Минхо тоже, хотя Ли единственный, кто не плачет. Минхо чувствует его тепло, чувствует, как тот наблюдает, и это действительно очень приятно. Он вдруг понимает, как много на самом деле для него значит Чан. Как много для него значит стая. Их дом. Их любовь и признание. Их покой и безопасность. Сейчас, когда они все обнимаю его, когда все рядом, Ли радуется, что никто больше не пострадал. Что его прошлое больше никому не причинило вреда. Теперь Минхо правда собирается похоронить его навсегда. Ли собирается перекинуться только когда все более менее приходят в себя. Они всё ещё плачут, но теперь это не похоже на массовую истерию, пугающую своими масштабами. На самом деле, за этот день они выплакали слишком, слишком много. Минхо мягко высвобождается из их цепких рук, которые не хотят отпускать до последнего, хватаясь за белоснежную шерсть, и подходит к Чану, ластясь. Они смотрятся так красиво вместе. Инь и Ян. Статный, огромный, немного угрожающий Чан, что смирно прикрывает глаза, как только миниатюрный, гибкий Минхо подходит ближе, лизнув его морду. Они продолжают нежиться: трутся мордами, лижутся, рычат тихонько, будто совсем одни, будто здесь нет шести наблюдателей, и Ли замирает на какое-то время, найдя удобную позу и устроив морду под мордой Бана, прижавшись к его открытой, совершенно обнажённой шее. А Чан урчит. Правда урчит, счастливо и тепло, до мурашек мило, после носом касаясь чужого, чтобы мягко потереться. Они выглядят действительно счастливыми. Минхо всё же становится человеком. Это происходит не так легко, как у Чана, который живёт с этим уже несколько лет: его кости хрустят будто громче, а ещё Ли больно, словно всё тело горит огнём. Он думает, что нужно попросить у Чана пару уроков. Конечно, никого не смущает его нагота, однако мурашки бегут по коже от порыва прохладного ветра, и Чанбин снимает с себя длинную толстовку, отдавая Ли. Минхо принимает её с мягкой улыбкой, тут же надевая, и потягивается после. — Ну, кто хочет обнять хёна? На него бросаются все. Чан тоже перекидывается, присоединяясь в общему объятию. Он голый, и Чонин кидает ему свои штаны, сам оставаясь в боксерах, потому что его видимо больше смущает именно открытый низ чужого тела. Бан правда не думает об этом, спешно натягивая штаны, и снова лезет обниматься, чувствуя, как душа встаёт на место. Вся его стая здесь. Все целые, невредимые и живые. Кажется, он никогда ещё не был так счастлив. — Как, хён?.. — это то, что интересует всех, однако спрашивает именно неугомонный Джисон. — Я не умер. Ну, то есть да, технически — Минхо щелкает его по носу, а тот тихо всхлипывает — так иногда бывает. Редко, но случается. Кажется, я везунчик. — Я готов был искать рецепт зелья воскрешения — бубнит Феликс, уткнувшись Ли в шею и тихо икая — мы бы всё равно тебя достали, даже не сомневайся. — Знаю, как же от вас отделаешься, надоеды мелкие. Я не уверен, как именно это работает, но кажется, если ты многое пережил в жизни, если справлялся достойно, то вроде как… даётся ещё один шанс? Наверное. В общем, теперь Чани-хён не сможет хвататься тем, что единственный имеет четыре лапы. — Слишком большая жертва, чтобы утереть ему нос — нервно прыскает Хёнджин и прижимается к Минхо ещё крепче — я так скучал… — Ну, ну… Хён всегда держит обещания, помнишь? — устало улыбается Ли, поглаживая его волосы — я никуда не уйду. Никогда. Кажется, после этих слов все почти расслабляются. — Хён… — говорит Минхо тихо, немного нервно, и Чан смотрит на него в преданном ожидании — мы будем говорить об этом? Бан понимает о чём. Все понимают, вот только никто не обвиняет. Никто не упрекает, не презирает, ничего такого, потому что, хоть так говорить плохо, неправильно, грязно — он заслужил. — А ты хочешь? — спрашивает Чан, поглаживая чужую щёку. Его окружают щенки, прижимаясь близко-близко, его жених жив, поэтому последнее о чём хочется говорить — это труп за спиной. — Нет. Я хочу просто забыть это — признается Минхо тихо, прикрывая глаза на минутку — похоронить и забыть. Хочу строить новую, счастливую жизнь с вами. — Хорошо, потому я тоже этого хочу. Думаю, мы все хотим. — Мне стоит извиниться… — говорит Ли, и всё замирают, потому что действительно удивлены — моё прошлое слишком проблемно и мне так жаль, что это отразилось на вас. — Не неси бред — лишь фыркает Чанбин, вдруг кусая Минхо за ухо — здесь нет твоей вины. И никогда не было. — Я повёл себя как трус… — Эй, я надеру тебе зад, если ещё раз услышу что-то подобное — Джисон звучит действительно угрожающе, насколько это вообще возможно с его зарёванным лицом — ты был таким смелым, хён. Минхо не может сдержать маленькой усмешки. — Вы пострадали из-за меня… — Не из-за тебя. И разве могло быть по-другому? — Чонин правда серьёзен, когда смотрит в глаза старшего — мы всегда на твоей стороне, хён. Что бы ни случилось. — Я правда… Боже, я действительно не знаю, что бы делал без вас — шепчет Ли как-то задушенно и влажно, будто всё же собирается расплакаться — я просто… — Тебе и не нужно — мягко улыбается Чан, целуя маленькие пальчики младшего, крепко сжав его ладонь в своей — у нас свадьба через неделю, вообще-то. — О, точно — вздрагивает Минхо, будто это действительно открытие — поцелуешь будущего мужа? — Вы отвратительные, знаете? — стонет Чонин, но в его голосе столько облегчения, что актер из него просто ужасный. — Я снова альфа, детки — скалится довольно Минхо, прижимая щенков ещё ближе — теперь вам не будет спуску, не ждите. И если я хочу, чтобы мой будущий муж поцеловал меня, то он поцелует. — Твой будущий муж ведёт себя как щенок рядом с тобой — фыркает Сынмин, но это не укол в сторону Чана, а просто мягкая насмешка — только ошейника не хватает. — Ким Сынмин, ты хотел знать когда я сорвусь? Что ж, ты очень близко, мелкий засранец. Всё снова на своих местах. Минхо обещает себе, что будет целовать Чана чаще.