Мелодичный голос

Джаст пинает скрипящий стул так, словно он виноват во всех возможных смертных грехах. В алчности скупой душонки, в чревоугодии к остывшей вчерашней пицце, в гордыне за собственные способности. В усталости и залегших под глазами синяках, в зудящих пальцах и больном позвоночнике. Джаст — ходячая буква «зю», вылезшая из учебников по анатомии, раздел «сколиоз». — Не насилуй беднягу, он и так на последних соплях держится, — Алфедов хихикает, снимая с себя футболку. Джаст вздыхает. Алфедову весело, потому что он только пришел. Кажется, финальная репетиция перед концертом, на который приглашение получил даже Альцест, прошла успешно. Главная роль, романтика, драма и чужие слезы — именно то, что Джасту жизненно необходимо видеть в вечер пятницы, пока в спину дышат дедлайны и по ногам стреляет нехватка времени. Алфедов шумит водой в ванне и чем-то громыхает так, что хочется невольно дернуться. Как ни старайся, а привыкнуть до конца сложно. Джаст думал, что у него получится. Джаст думал, что грохотание струн заставит его перестать бояться того, как громко кричит мир. Алфедов говорил, что отучиваться от чего-то долго — нормально. Рассказывал о том, как пытался не закидывать ноги на стул, потому что это невежливо, хлопая себя по лбу и выкручивая нервно пальцы. За пару лет привычка прошла. Чужие шаги по пути в спальню — треск костей и землетрясение у внутренностей. Что-то, что легко определить как «фон». Расслабляет. Успокаивает. А поступь, оказывается, дома совсем не быстрая, не уверенная. Алфедов шлёпает пятками и скользит мокрыми ногами по ламинату. Или спотыкается. Джаст еще давно говорил, что пора постелить ковер и убрать из коридора узлы проводов. — Сегодня наш хореограф вообще ебанулся, — с полотенцем на голых плечах в спальню врывается снежный ураган. Дымит в потолок и размахивает руками так, что сам от поднявшегося ветра ежится. Холодно, отопление только-только отключили. — Решил, что я похож на приму и чуть на шпагат не усадил. — Говоришь так, словно ты не способен на это, — хихикает Джаст. Знает, что Алфедов может сесть на шпагат. И на поперечный, и на продольный, и на плечо лодыжку свою не тощую, а, оказывается, очень даже крепкую, закинуть другому человеку может. А еще с легкостью принять этакую жан-клод-ван-даммовскую позу или, как Джеки Чан, достать ногой до уха неуёмного оппонента. Кто такой вообще этот Жан-Клод, Джаст узнал именно от Алфедова, пока тот в зале растягивался на полу и забавно кряхтел, нарушая все представления о мужской физиологии и возможностях. — Ну не в брюках же! — взвизгивает Алфедов, вскидывая руки. Чуть не роняет свою электронку и не падает сам, поскальзываясь на ламинате. У Джаста зазвенело в ушах. — Я тебя на шпагат посажу и посмотрю, как ты потом этот перфоманс повторишь в узких штанах. В трусах-то любой дурак может. — Я нет. И тринадцать процентов людей тоже. В этом отношении выгодно быть лягушкой. Если бы мир возможно было поставить на паузу, то Алфедов железобетонно был бы тем, кто замирает в самых странных позах. В последний раз, когда Джаст заставал его в таком состоянии, тот сидел на этом самом треклятом шпагате с кружкой в руках и как ополоумевший повторял реплику из пьесы. — А она тут при чем? — Алфедов громко смеется и наконец-то опускает руки, замершие в воздухе вместе с полотенцем. Ямочки на щеках видны от улыбки так, что на них нельзя не засмотреться. — Ты не похож на принца, который поцелует жабу и она превратится в принцессу. — Тринадцать процентов населения не могут сесть на шпагат. Зато лягушки могут, — умничает Джаст, опираясь спиной на спинку кровати. Тянет к себе ближе, заставляя улечься сверху. — Так что ты, в своем роде, лягушка. Алфедов смеется звонко. Так, что звук от стен отскакивает эхом и череп дрожит изнутри. Мозги трясутся в одну серую кашу. Хочется привычно закрыть уши. Кап давно уже нет. Джаст прикладывает палец к губам и улыбаться не прекращает даже тогда, когда гогот стихает. Синий блеск в темноте — как маяк в океане. Манит корабли, указывает путь голодным, озверевшим от голода морским тварям. Можно утонуть и не вынырнуть назад, как «Титаник» пойти на дно подо льдами. После душа Алфедов холодный, покрытый мурашками. Грубые от струн подушечки теперь кажутся очень даже нежными, касаются ребер сквозь футболку и скользят по бокам. Задирают по самый нос, едва ли не закидывая ткань за голову. Алфедов всегда резкий, ядерный, как страшная пепельная зима. Красивая и опасная. Он ложится сверху, давит на грудь головой и требует раздеться одним взглядом. У Джаста плавится мозг и кожа, когда в четыре руки его лишают всего. Почти. Нижнее белье с яркими желтыми лампочками остается на месте. Сквозняк дует из приоткрытого окна. Джаст гладит так, что шероховатости чувствуются все до единой. Каждая вмятинка, каждая родинка и каждый изгиб — под пальцами как карта звездного неба с песчинками вместо Алькора и Мицара. От Алфедова пахнет только-только начавшими таять сугробами и этим злосчастным ментолом, которым провоняло все. Постельное, одежда, волосы, уже общая квартира и сам Джаст, который стирать вещи отказывается напрочь. А что-то крутит в поджелудочной зигзаги. Пальцы дрожат, пытаясь сквозь мокрый поцелуй добраться до резинки затянутых домашних штанов. Трезвый расправиться с веревочками не может, пьяный бы и подавно плюнул. Ну к черту это все. Алфедов, видимо, считает так же. Бросил смеяться и теперь тихо хихикает, развязывая узелок. Он модный, что попало не носит: красивые рубашки, отглаженные до идеала; костюмы, сидящие как влитые; наручные часы, которые подарил Джаст. Не потому что это что-то дорогое в деньгах или стоящее в первом списке журналов. А потому, что ценное сердцу. Алфедову жмуриться от щекотки очень идет. Джаст искренне думал, что чего-то более завораживающего не увидит никогда. Джаст в целом очень много думал. Что Алфедов — холодный, как выпавший сугроб, что ноги у него тощие и весь он из себя правильный. Думал, что любить — это страдать и бояться. Что это сложно. У Алфедова спина по температуре напоминает раскаленный под солнцем песок, и тонкий рубец под пальцами ощущается как надоедливая крошка. Его бы поцеловать, содрать губами прижившуюся ранку и услышать что-то томное, сладкое на ухо. Джаст поддевает резинку штанов и говоряще стягивает их на бедра. Сам вылезет, сам справится. Алфедов пальцами нащупывает в темноте шишку на затылке. Ту самую, что появилась после неудачной попытки повесить над кроватью полку. Когда на Джаста среди ночи с грохотом рухнуло собрание сочинений Достоевского, Алфедов смеялся громко. Так, что закладывало уши и гудело, словно от городского громкоговорителя. А потом самолично держал на больном месте замороженные овощи, оставляя на щеках поцелуи-бабочки. Прямо как сейчас, пока роется где-то в ящике и лезет языком в рот. Мокро, и звук в ушах отражается эхом. Хлюпает баночка. Джаст знал, что Алфедов готов ко всему. К сексу, к апокалипсису, к внезапной проверке на знание текста случайной пьесы. Просто не думал, что настолько. Он капает на чужую ладонь что-то вязкое и пахнущее ядерной смесью. Садится ниже, на бедра, стягивая с себя белье. Зефирная кожа блестит водой под светом уличных, отвратительно-рыжих фонарей. Алфедов опытней. Либо делает вид, что что-то понимает. Второе кажется более вероятным. Тянет за руку к себе и заставляет отлипнуть от спинки кровати. Направляет дрожащими пальцами, чтобы Джаст скользнул внутрь сразу двумя. К удивлению, даже не тесно. Джаст целует глубоко. Так, что бедра у самого дрожат. И глаза у Алфедова такие бешеные, ошалелые, блестящие то ли от выступающих рефлекторно слез, то ли от фонарей за окном. Улица шумит через открытое окно громче, чем Джаст дышит. Хочется коснуться, обнять, поцеловать. Сожрать целиком и полностью, до самых косточек. Тактильный голод вырывался огромными кусками и наплывами. Алфедов тянется за поцелуем и чужую руку ведет ближе за запястье, заставляет горячие пальцы согнуться и тихо стонет в губы. Молчит, чтобы у Джаста голова не лопнула. Почему-то совсем не страшно. Но если его перегрузит сейчас, то шуток будет не избежать еще очень долго. Если об этом незабываемом опыте узнает Секби, то останется лезть на стену и безудержно плакать. Смазка пахнет малиной и персиком. Приторно настолько, что тошнит. Алфедов взвизгивает и за шею хватается так, что под ногтями алое. Джаст отводит его бедро дальше. Раздвигает пальцы. Давит еще раз. И снова хрип с попытками быть тише. Не оглушить, не сделать больно. Не надавить туда, где и так кровоточит рана. Алфедов — ураган из звуков, криков и шелестов, притихший в чужом миру. Слушающий и слушающийся, как может только тот, кто знает, что такое бояться. Он расставляет ноги шире, садясь на чужие бедра окончательно. У Джаста стремительно коченеют пальцы, придавленные весом и слабым давлением мышц. Жарко. Ощущение такое, словно тело варится в собственном соку. Алфедов жмурится так, что перед глазами наверняка звездочки и искорки, кусает себе губы, если надавить изнутри. Полезно знать. По ощущениям это как рисовать карту новых земель, о которых ты знаешь лишь примерное очертание. Джаст целует снова. Позволяет шуметь. Башню рвет быстро. Хочется если не закричать самому, то услышать другого. Просто проверить, куда делся страх. Алфедов, лежащий на спине едва ли не в шпагате — чертово произведение искусства. Лучшее, что можно увидеть за всю свою жизнь. Дрожащие бедра, упирающиеся холодные пятки в поясницу. Выглядит так, словно вылез из самой преисподней: с потемневшими, бешеными глазами и руками, истерично сжимающими бока. Выглядит как ходячий кинк, как самый сокровенный фетиш. Джаст в одеяле ищет презерватив. Перерывает, кажется, все, пока холодные губы скользят по собственной груди. Алфедов сам раскрывает пачку и раскатывает резинку по члену. Дает зеленый свет на толчок. Невозможно не вздрогнуть, когда Алфедов наощупь льнет руками по телу. Ищет то, за что можно зацепиться. Ногтями задевает сосок, носом проходится по шее и целует в изгибе плеча. Давит-давит-давит и напирает, как танк, задыхаясь и давясь сдерживаемым голосом. Взвизгнет громче — Джаст оглохнет. Какой же у него голос, Боже! Звонкий, музыкальный даже в этих всхлипах, срывающихся против воли. Ему бы песни петь, оперу, которую тот так любит. Джаст неровной дорожкой следов ползет от ключицы к груди — туда, где не видно будет. Алфедов тянет за волосы ближе, сжимает пальцы до слабой боли и вздыхает явно сквозь плотно сжатые зубы, когда головка внутри проскакивает по простате. Джаст держится за чужую шею. Гвоздит к подушке, давит на плечи и под большим пальцем четко ощущает то, как под ним сглатывают. Как вибрирует горло и откуда идет звук. Толкнуться сильнее, резче, быстрее. Ухватиться свободной рукой за бедро. До звездочек перед глазами, когда Алфедов вздрагивает и выгибается, скребет ногтями по бокам. Пинается, скалится и нагло забрасывает ногу на плечо. Если захотеть, то его можно согнуть пополам, даже не стараясь. Джаст проверить его гибкость пока не решит. Только пока. Сбитые простыни раздражают колени, и дышать сложно, как в скафандре. Как в открытом космосе. По ощущениям примерно так же. Чужой член трется о живот. Джаст пальцем едва касается покрасневшей головки, хмурясь от слетевшего с чужих губ вскрика. Громко. — Я сейчас с тобой подерусь, — он выглядит таким серьезным, словно действительно готов кинуться на него с кулаками прямо сейчас. Голышом. Натянутый и взвинченный. Удержаться сложно. В животе скручивает и бурлит так, что в ушах отдается. Стоит сжать в ладони крепче, пройтись по венке от поджатых яиц до уретры и задать рваный темп, как Алфедов давится звуком и впечатывается лицом в плечо. Дрожит и что-то несвязное истерично шепчет на ухо. Грязное или нежное — Джаст не разбирает. Толкается бедрами и вслушивается в звук чужого дыхания. Голова гудит оглушающей пустотой. Целоваться с Алфедовым — уничтожать себя изнутри. Заниматься с ним любовью — стрелять на добивание. Это не секс, это даже не то, что можно увидеть на первых страницах порносайтов. С Алфедовым — именно любовь. До трясущихся пальцев, до оголенных проводов нервов и укусов в шею. Джаст языком лижет грудь, зубами подцепляет сосок и давит пальцем под кадык. В его руках и власть, и тело, выгибающееся навстречу. Алфедов — наглая скотина. И понятно это было давно. Простая аксиома. Как и то, что он безбожно красив в любом своем состоянии: печальный от этюдов, живой и радостный, как ураган в панике. Возбужденный и взвинченный. Он вскидывает вторую ногу на плечо и давит к себе. Словно хочет проверить, как близко его колени могут оказаться к ушам. Меняет угол, толкается навстречу и сам же от этого ахает, едва не задыхаясь. Пинается пяткой по позвонкам и сжимает горячие бедра в пальцах до краснеющих следов от ногтей. Не больно. Ощутимо. Почти властно. Алфедов — наглая, гибкая и невероятно красивая скотина, которую согнуть пополам все же удается с легкостью. Только если он не сломается, то Джаст — вполне. Спина от напряжения заныла, и руки пришлось упереть в матрас, чтобы не упасть. В отместку толкнуться так, чтобы искры полетели. Чтобы с губ сорвался стон. Целовать его теперь удобнее, ближе, глубже. Алфедов — и помощь, и вызов, и бесконечная провокация для нервной системы. Любой системы. Он как код. С целым пассажирским составом и маленькой тележкой неочевидных сложных функций. Но если найти правильный алгоритм, то выдаст результат, что перегрузит всю операционку. И в уголках губ у него пляшет танго ядовитый черт. Джаст вздрагивает, проводит пальцем по головке, зажимает и давит так, что под ним все сжимается. Алфедов кончает себе на живот первым. С тихим шипением в ухо и таким стоном, что его музыкальное нутро можно было бы услышать и без всякого образования. Джаст замирает, целует его в висок и двигаться не рискует. Гиперстимуляция — убийство для организма и либидо. Отбивает желание лезть к кому-то в постель намертво. Он знает. Он проверял. Навстречу подаются дрожащими бедрами. То, что сделал Алфедов, вообще сложно как-то обозвать, но вполне говоряще. Когда тебя складывают пополам, то сделать что-либо затруднительно. Хочется засмеяться. Хихикнуть тихо, скрывая голос в пропахших ментолом волосах, и довести себя до грани пропасти. Джаст толкается несколько раз, вслушиваясь в едва различимые шепоты в ухо, и быстро догоняет. Перед глазами звезды и пестрящие фейерверки. В голове едва различимые звуки. Думать сложно, и спина деревянная. — В душ, — командует Алфедов, пиная для убедительности пяткой под лопатку. Люди не должны так сгибаться, как это делает он. — сейчас же. И Джаст сдержаться уже не может.