Перед глазами рябь

Модди вспоминает песок и роспись по стенам. Модди вспоминает рыжие кудри и бирюзового отлива глаза. Смутно. Там, далеко, на островах, быть может райских, в нос врезается запах счастья. Невиданного и совершенно необозримого для кого-то, у кого на лице шрам до подбородка. У кого на лице колючая борода и несерьезный взгляд. Кто не чувствует ничего уже давно, и чувствовать, если честно, не желает. На пальцах вязкая, алого цвета кровь. Кровь, которую Модди не смог отмыть даже спустя пять лет сдирания кожи мылом со своих мозолистых и теперь израненных рук. Шрамы. Шрамы, которые по всему телу прилипли грязью, не давая забыть. Забыть о рыжих кудрях, стекающих по плечам. Забыть о глазах, отливающих бирюзовым. Забыть. Забыть. Забыть. Забыть не получалось даже в припадке. Забыть не получалось даже во сне. Это не любовь. Вернее, было ей когда-то. Сейчас лишь отвратительный белый гной зависимости и оставшейся горькой привязанности, что стекал по пальцам, как её кровь когда-то. Как сладкие губы, измазанные клубничным блеском. Как кудри, стекающие по её плечам, потом по плечам Модди. По сильным плечам Модди, который клялся защищать и оберегать. Как тянущаяся кровь на пальцах, заполняющая шрамы и на лице, и на теле, и под кожей, иголками проходящая по пояснице и застывающая на затылке. Модди сильный. Модди обладает такими физическими способностями, которым позавидует даже медведь. Он не смог больше терпеть иглы по коже, триггер и травма на всю оставшуюся жизнь. Он не защитил то, чем жил. То, что было его смыслом. Не смог спасти и даже пальцем дернуть, чтобы хоть что-то поменять. Мерзкий. Жалкий. Эгоистичный. Существование как-то по-другому назвать, получается, и нельзя. У Модди в десятый раз за неделю в хлам обожжёные кипятком и изодранные руки. Явные признаки того, что крыша едет нещадно. По-другому нельзя. Модди не смог. У него не получилось. Прошло пять лет и он все еще не забыл. Отвратительное чувство скорби и жалости заставляло давиться желчью и чем-то соленым, что из глаз лилось потоком, оставляя за собой ком в горле, ухая в желудке полнейшим отвращением. Отвращением к себе и, возможно, к золотистой урне, которую Модди выбросил. И сердце заболело. Заболело нещадно. Можно ли выбрасывать урны с прахом умерших возлюбленных? Модди не знал, но смотреть на нее не было сил. И это действие - опрометчивое, совершенно тупое, не свойственное для человека сильного - сподвигло задыхаться в панической атаке, дожидаясь ебучей скорой помощи, из бригады которой врач был шириной с одну руку Модди. Гадкий. Тошнотворный. Скверный. Золотистая урна полетела с балкона вместе с содержимым. Содержимое Модди видеть больше не хотел. Никогда. Просто, блять, ни за что, потому что Содержимое разъедало до костей каждый день, заставляло молиться всем богам - лишь бы не сдохнуть от щемящего чувства вины, привязанности и тактильного голода. Сжать в тески, поцеловать почти нежно, уткнуться лицом в плечо, перебирая рыжие кудри, от которых пахнет манго и стиральным порошком, которым они стирали простыни. У них общее было все, что Модди касалось: сердце, душа, органы, звериная сила и мозги. Все, что касалось её принадлежало лишь только ей. Она - единственная, кого Модди касался слишком аккуратно и осторожно. Она - единственная, кого Модди целовал в солнечное сплетение, теребя немного пухлые щеки. Лишь у неё единственной губы были со вкусом клубничного блеска, а волосы пахли манго и стиральным порошком, оставшимся фантомом от смятых простыней. Она единственная в золотой урне, рассыпавшись кровью по пальцам и шрамом по лицу. Она единственная, на кого Модди посягнул после смерти, выбросив прах. Мерзкий. Мерзкий. Эгоистичный. Она единственная, от кого у Модди паническая атака и скорая в три ночи. Она единственная причина, по которой Модди в петле. Первая попытка всегда неудачная. Жираф вовремя пришел с пивом и накачал успокоительными. Модди сжёг свои руки кипятком сразу же, как входная дверь за другом недоверчиво захлопнулась. Модди удалось выставить Жирафа за неё спустя пару ночевок. У Модди по щекам слезы, по шраму фантомная боль, а по пальцам Её кровь, которая сыплется рыжими кудрями и бликами бирюзовых глаз так по-доброму. У Модди по лицу бьёт холодный воздух крыши, на которой никого не бывает. Он не умел страдать. Не умел терять контроль над собственным телом и эмоциями. Он до боли и жути ненавидел всех тех, кто способен вредить себе хоть как-то. Модди был тем, кто терзает ладони кипятком и стоит на краю крыши, где никого не было. Шаг, два - все закончено. И никто не остановит. Ни Жираф с пивом, ни скорая. В этом и была цель. В этом изначально и была блядская цель. В носу запах табака и пряников. С улицы. Внизу, семнадцать этажей спустя есть, вроде как, булочная. А сигареты? А сигарету Модди сейчас бы закурил. К черту. Сейчас идти за сигаретами уже не хочется. Лень. Проще шагнуть вниз и забыться. Просто больше никогда ничего не хо- — Да пошел ты нахуй! — звонко. Бьет по мозгам, сдвигая Модди неосознанно назад, заставляя шагнуть от края, споткнувшись, — Братан, я тебе сколько раз говорил то, что ты сначала говоришь мне, а потом предпринимаешь хоть какие-то, свои, вот эти, — обладатель очень-очень-очень громкого голоса, видимо, замечает обернувшегося Модди, замолкая. Модди не сразу разглядывает. Высокий, стройный парень, который кутается в свою по-смешному большую куртку. Он зажимает пальцами одной руки сигарету, другой держит телефон у уха, — Свои вот эти дебильные, абсолютно никому ненужные действия, из-за которых влетает только мне, — делает акцент на последнем слове, но тон снижает. Затягивается. Изящно. Элегантно. Щегольски выпускает дым из легких, едва высовывая язык, облизывая губы. Пахнет пряниками. У Модди дрожат руки. Сегодня, видимо, не время. — Да господи, — вздыхает, отворачиваясь. Ему на Модди, видимо, плевать с высокой колокольни. Это отрезвляет. Модди тоже должно быть плевать. Но он пялится. Слишком заинтересован чужими жестами, которые что-то смутно напоминают. Кого-то, — Отчёт мне скинешь нормально, тогда поговорим, — опять размахивает руками и кричит, — Дедлайн завтра до шести вечера, все, — громко фыркает, убирая телефон в карман. И с совершенно спокойным выражением лица поворачивается к Модди, который взгляда так и не отвёл. Чужие глаза округляются, приподнимая брови в немом вопросе. Модди мнется, все-таки отворачиваясь хотя бы в профиль. Неловко, — Стрельнуть сигарету хочешь что ли? — Модди почему-то вздрагивает. — Да, — кивает, хотя подобного в планах не было. Собеседник делает два больших шага, опять залезает рукой в карман куртки и с трудом выуживает оттуда пачку таких, каких Модди ни разу ещё не курил. Он зажимает между зубами свою, еще не скуренную, достает еще одну, держит пальцами. Потом достает зажигалку, и на этом моменте Модди его действия начинают казаться до ужаса неуклюжими, неловкими и нерасторопными. В чужих пальцах чувствуется усталость. Модди ее знал. Вызубрил до мигрени. Хочет помочь. Но парень отстраняется, бубнит "я сам" так, насколько позволяла сигарета, зажатая в зубах. Поджигает вторую, сует ее в руки Модди, улыбаясь. — Я Пугод, — протягивает ладонь для рукопожатия. Модди все так же молча ее жмет, втягивая дым. Дышать становится проще, как бы иронично это не звучало. — Модди, — представляется, руку жмет слишком долго. Кожа шершавая, но нежная. Ладонь холодная. Замерз. Виверна тоже была холодной. Модди понимает. Наверное. Он мерз редко. Даже сейчас, осенью, на высоте семнадцати этажей в одной толстовке почувствовал только мурашки от чужого пронзительного взгляда и громкого голоса. Руку вырывают с небольшим усилием. Модди увлекся. Отшатывается, неловко хлопая глазами. Пугод улыбается. Смеется. И Модди, почему-то, подхватывает. Модди тоже улыбается, тупо очень. Так, как не улыбался уже очень давно. Модди разговаривает. Вернее, слушает и комментирует изредка. Говорить сейчас он не мог чисто физически. За спиной трехчасовая истерика. Искалеченные ладони обветрились. Интересно, Пугод заметил это по прикосновению? Пугоду все равно. И почему-то это лечит где-то внутри. Лечит, заставляя забыться в сигаретном дыме и пряниках. — Я с четырнадцатого этажа, — говорит на прощание, пожимая руку. Модди чувствует в ладони что-то инородное. Смотрит, пялится пару секунд. Визитка. С номером, — Приходи, покурим еще. И уходит, хлопая дверью на крышу. Модди, почему-то, стоит ещё пару секунд. А затем бросается следом. Оставаться одному не хотелось. Модди провожает Пугода до квартиры, извиняясь за навязчивость. Пугод опять звонко смеется, приглашая под предлогом "не спится". Модди тоже "не спится". Поэтому следующие часа четыре они молча пьют чай у Пугода. Вернее, молча пьет Модди, а Пугод все не замолкает. О работе, о личном, о том, на что Модди вскидывал брови и удивленно таращился. — Еще раз, каким образом ты ногу в шесть лет сломал? — макает пряник, любезно предоставленный хозяином квартиры в такой же чай, — Что ты вообще на той заброшке забыл? — Ну там история, — Пугод тараторит, лезет на стул с ногами, хихикая, — Мы компанией гуляли, а я, как лидер, — гордо превозносит себя над "серой массой", раскидывая руки, — Решил исследовать крышу, забравшись туда по каким-то доскам, ну и вот, — опять смеется. Модди пробивает на знакомое. На что-то пиздец знакомое и непонятное. На что? Сам не понял. Проглотил лишь после того, как это "что-то" начало сворачиваться комом в горле и головокружением. Пугод чавкает и давится, постукивает по столу костлявыми пальцами, носит вязанные свитера и кутается в них даже в теплой от батареи кухне. Даже жаркой. Модди снять толстовку пришлось, остаться в одной футболке, потому что окно ему открывать запретили, — А ты что-то ломал? Модди вздрагивает. Он-то ломал. И не только ломал. Вывехи, шрамы, порезы, ожоги. Даже пулевое было от травмата. Не потому что занимался он чем-то незаконным, нет. Так-то по специальности неплохой такой программист, который всегда сидит за компьютером, не вылезая из дома никуда, кроме пробежек и зала. Просто молодость была... веселой. Сейчас ему двадцать восемь и он, пожалуй, пережил слишком много, чтобы бросаться в подобные авантюры и сейчас. — Ломал, — Модди тупо кивает, а затем неловко улыбается, — Открытый даже был. Пугод таращит глаза, заинтересованно упирая локоть в стол, — А как? Он меняет позу, закидывает обе ноги под стол, поджимая под себя. Модди почему-то поражается чужой гибкости. И почему-то рассказывает, доверяя почти полностью. И как на стрельбу с детства ходил, и как падал там. И говорит-говорит-говорит. А Пугод слушает. Он, на удивление, отлично вообще внимает информацию, впитывает, как губка и продолжает-продолжает-продолжает. Продолжает, пока на часах не рисуется ровное шесть утра, а телефон не заходится трелью в будильнике. Быстро пролетело. Модди, возможно, даже грустно от этого. Возможно. Знакомо. Знакомое ощущение горечи застревает в горле. Модди пялится перед собой, абсолютно пропуская мимо ушей, что ему тараторит Пугод в следующие минуты две. Пальцами щелкают перед глазами. Модди жмурится. Бывает. Задумался. Пугод щурится, хитро улыбаясь. А затем щебечет что-то о том, что сейчас ему надо выставить Модди за дверь и спрашивает у него этаж и номер квартиры. Модди тушуется. У него в мыслях Её образ плывет облаком, заслоняя лицо Пугода. Знакомо. Вот то, что было знакомо. Пугод лезет на стул с ногами, Модди поражается его гибкости. Виверна подминала ноги под себя и иногда говорила с набитым ртом. Пугод давился пряником из-за оживленного диалога. У Модди перед глазами рябь и паника, безвозвратно накатывающая волнами. У Пугода янтарные глаза и русые волосы, которые на свету отливают рыжим. Рыжими кудрями по плечам, бирюзовым откликом глаз во взгляде. У Пугода тихий смех, такой похожий, совершенно не вписывающийся в его громкость. Как у Виверны. Пугод тычет в плечо, замирает на напряженных мышцах и крутится перед глазами. У Пугода по шее русые кудри и янтарный обеспокоенный взгляд. — Все норм? — трубит на ухо, вырывая, наконец, откуда-то из подсознания с текущими песками и росписью на стенах, — Ты похож на зомби, не вались в обморок, пожалуйста. Модди рвано вздыхает, всхлипывает жалко и хватается за трельяж в совершенной панике, потому что не может сказать ни слова. Похожесть добивала и сбрасывала в омут каждый раз, когда Модди оттуда клешнями доставали цепкие пальцы на свитере, сжимающие, и, возможно, слишком давящие для знакомства длиной всего-то в шесть часов. Перед глазами рябь и россыпь густых рыжых кудрей, которые встают силуэтом Пугода. Пугода, с которым Модди был знаком едва шесть часов, который за свитер его хватается, поглаживает по сильным плечам и помогает сесть на диван в гостиной. На Модди давит даже воздух. На Модди давят цепкие пальцы, которые фантомно врезаются в свитер, проводят по сильным плечам и рассыпаются золотом в урну. Сгибается пополам. Пугод, видимо, пугается. Пугод пугается, что у него в квартире прямо сейчас ловит паничку человек, который шире него раза в два. Это странно. Странно и непонятно, до дрожи и тремора рук, до попыток вызвать скорую. У Модди перед глазами рябь и темнота, когда Пугод откачивает его стаканом воды с валерьянкой. Меряют давление. Опять. У Модди вены выпирают, щеки мокрые, а футболка потная. — Братан, мне из-за тебя пришлось брать выходной сегодня, — по мозгам бьет, когда врач уходит, а Пугод плюхается на диван рядом, — С тебя пачка валерьянки и сигарет, у меня ЗП не бесконечная. Модди оборачивается на него, пялится сквозь, опять акцентируя внимание на жестах, на худых пальцах, которые по-щегольски рассекали воздух в рассуждении о чем-то, что Модди дальше первого предложения уже не слышал. Отдергивает себя. Подавляет вылезшие опять эмоции. Упирает локти в колени, накрывая мокрое лицо. Модди дышит рвано. Пугод замолкает. Вздрагивает неестественно, судя по тому, как дергается диван, залезает опять с ногами, с блядскими ногами, и откидывается на спинку. По-любому волосы у него растекаются по ней, как рыжие кудри. Триггер. Такой же блядский триггер, который заставляет волосы выдернуть клоком. Диван опять трясется из-за того, что Пугод елозит. Он с него спрыгивает, считай, уходя куда-то. До Модди доходит смутно, что он все еще в чужой квартире рыдает, перед этим словив паническую атаку. Пиздец. Вздрагивает, опомнившись, наконец. Поднимается на дрожащих ногах и пытается понять куда ушел хозяин квартиры, чтобы извиниться. — Все норм? — холодным душем по спине, — Чего ты встал-то, сиди, — опять трогает своими худыми пальцами плечи, уцепляясь за старый свитер. Модди крутит головой, виновато опуская взгляд, — Прости, — выдавливает из себя, будучи не в силах сказать что-то еще. Не получается. Объяснять ситуацию не хочется. Пугод вскидывает брови. — Да не парься, — Пугод неряшливо запускает пальцы в свои волосы, поправляет челку и пожимает плечами. Расслабленно. Совершенно не парится о том, что несколько часов откачивал взрослого мужика, с которым едва ли был знаком, — Благодаря тебе сегодня у меня выходной, — подмигивает. По-новому. Модди такого жеста раньше не видел, не встречал, — Точно все норм? Пугод трясет за плечо. Освежает. Модди судорожно кивает. — Расскажешь, чего тебя так... — подбирает слова. Пугод путается длинными ногтями в шерсти свитера Модди, отдергивает руку, — Приложило? Пугод почему-то нервно смеется. Модди понимает чужой интерес. Модди пожимает плечами. Пугоду все равно. Пугоду просто нужно знать причину, почему в его квартире уже много часов (Модди сбился на цифре шесть) находится мужик, шире него в два раза, скуривший пачку сигарет и выпивший всю валерьянку, что только что находилась на хлюпеньких полках в такой же хлюпенькой квартирке. — Хорошо, — кивает, прикусывая десну до крови. — Ща, чай сварганю нам, — отходит обратно на кухню. Затем возвращается, немного оторопел и опять кивает на замученный сегодня стол с двумя стульями. А откуда тут два стула? Вроде как жил один. К черту второй? — Но валерьянка закончилась, будем так пить. Модди кивает, опускаясь на второй стул, решив пока не думать о том, зачем он был нужен хозяину квартиры. Пугод садится напротив, упираясь локтями в стол, придерживая голову. Лицо уставшее, под глазами расплылись синяки. Модди сейчас, наверняка, выглядел также измученно. Нелепо, неловко и стыдно. Пугод кивает, молчит, а затем подскакивает, когда чайник закипает. Опять. Модди смирился. Он царапает свои ладони, сглатывает тяжело. Пугод молчит и не торопит. Модди решает, что раскрыть рот так и не сможет. Выдавил что-то короткое про "триггернуло" и "ты напомнил мне кое-кого". Пугод кивнул. Пугод решил, что дальше спрашивать не будет, потому что все итак понятно. Потому что заядлые курильщики без сигарет на крышу не выходят, чтобы потом стрельнуть их у рандомного соседа, который появился там случайно. Пугод догался, когда жал руку Модди в первый раз. Раздраженная, мазолистая кожа под подушечками чувствовалась иглами. Пугод умный. Пугод совершенно не дурак, чтобы не сложить два плюс два, когда все очевидно до прыгающих зайчиков и белочек. Модди хороший. В этом Пугод был уверен. Наверное, поэтому начал заходить к нему иногда, а потом и приглашать к себе. Попить чай. Поговорить. И в этот раз без паничек на ровном месте. Модди, кажется, что-то понял. Что именно - Пугод так и не узнал. Он в принципе мало знал обо всей этой ситуации. Или много. К черту. Сводило до боли в голове. Просто день сурка был разбавлен забавным громилой с седьмого этажа, который на ровном месте ловит паничку после очевидной попытки самоубийства. Модди нужна была помощь. Пугод это видел. Видел по сбитым действиям и рваным вздохам. Читал по переписке, которая длилась слишком долго для двух занятых людей с работой и, быть может, личной жизнью. Видел по разодранным рукам и нездоровому желанию скурить еще одну пачку за день. Пугод останавливал на двух штуках каждый раз, потому что так до рака легких не далеко. У Модди борода колючая. Он упирается Пугоду в плечо на третий день знакомства, всхлипывая. У Модди не все в порядке и он якорь нашел в соседе с четырнадцатого этажа, с которым приятно покурить и выпить валерьянку. У Пугода голос звонкий и приятный. Пугод меряет шагами квартиру и плюется на сигареты с ментолом. Ему не нравится запах мяты. Модди решил, что, в целом, Пугоду в этом плане пряники идут больше. Пугод мерно макает печенье в чай и смешно визжит, когда размякшие крошки улетают в пучину чаинок целым куском. Модди смеется. Модди не берет трубку от Жирафа и обнаруживает его возле своей двери, когда приходит от Пугода. А затем знакомит их. Наверное, они поладят. Закономерно. Жираф - придурок без тормозов, Пугод - гений без ручника. У Жирафа зеленые глаза отливают беспокойством, у Пугода янтарные похуизмом и ровным ничем. Они оба шепчутся о чем-то в квартире Модди и смеются. Пугод не пьет. Железобетонно и не подается на уговоры Жирафа. Это странно. Пугод выглядит как человек с пьянок, который пьет, а затем ревет на кухне. Но Пугод отказывается даже от безалкогольного пива, недоверчиво вертит носом, а на вопрос Модди, почему же так отвечает коротким "Не хочу терять контроль". Контроль? Модди обычно держал все в своих руках. Он ответственный и холодный. Но пить любил. Не пьянел почти, опыт и хорошая устойчивость организма к алкоголю. Видимо, Пугоду алкоголь противопоказан характером. Модди решает, что так даже лучше. Их трио будет банально безопаснее, если хоть кто-то будет соблюдать трезвость рассудка. Хотя бы немного. Пугод Виверну напоминает смутными отголосками и кудрявыми прядями по шее. По шее Модди. Пугод в темноте притягивает его за свитер, сталкиваясь губами в странном и сбивающем с толку поцелуе. Модди пятится назад. Жираф где-то на полу спит, они задевают его, вызывая странное то ли кряхтение, то ли скулеж. Пугод дышит рвано, зарывается пальцами в волосы и второй рукой толкает в грудь. Модди приземляется на диван. Не похоже. Губы Пугода не похожи на клубничный блеск Виверны. Они не такие мягкие, но пухлые, заставляют робеть и трястись от горячего дыхания. Пугод приземляется на его колени и целует. Целует-целует-целует до потери пульса. Руки Модди сжимаются на чужом поясе неосознанно. Он двигает ближе. Чужой язык по деснам, вызывает дрожь и тягость в желудке. Ухает вниз, заставляя потерять хоть какие-то остатки здравого смысла. Пугод не пил. Пугод не пил и делал это трезвым. Он с полной осознанностью жался к Модди и продолжал порывы чего-то, целуя неумело и нагло. Модди скользит по чужой талии, останавливается на ребрах. Выпирают. Пугод был худой донельзя. Высокий, тощий. У него кости торчали все. Модди щупает, вырывая из Пугода рваный вздох. Кожа тонкая и из-за этого чувствительная. Соскальзывает пальцем с одного ребра под другое, ловит дрожь тела на нем, захватывает инициативу в смазанном поцелуе. Модди жадный. Модди собственник по натуре. Он не отпускает Пугода даже тогда, когда этот акт по обмену слюной заканчивается. Пугод не против. Он устраивает голову на плече и дышит истерично, хватается руками за свитер и водит носом по изгибу плеча. Всхлипывает. Всхлипывает? Модди прижимает ближе, ползет руками до чужого подбородка. Пугод сверкает из темноты янтарными глазами, когда Модди приподнимает голову, обращая внимание на себя. Секунда, две. Тишина. Жираф посапывает на полу, напоминая, что они не одни и шуметь нельзя. Пугод оборачивается. Елозит нервно, вызывая судорогу от горячих прикосновений по шее. Еще. Целует еще раз. Жадно хватает губами воздух и прислоняется вновь, заставляя здравый смысл улетучиться вообще. От края до края недалеко: Модди понимает, что сейчас не чувствует ничего, кроме какого-то липкого счастья и удовольствия. С Пугодом целоваться приятно. Приятно до коликов в животе и дрожащих ладоней. Модди пугается. Модди испытывает знакомые чувства. Не такие. Пугод брал инициативу на себя. Виверна всегда отдавала это Модди. Пугод контролировал. Пугод вел. Модди впивается руками в чужое тело, обнимает и дышит в плечо. Дрожит. Они оба дрожат. Ощутимо. У Пугода красивые глаза - аксиома. У Пугода тонкие пальцы и рябь русых волос по шее. Модди путается в них и оттягивает, чтобы еще раз заглянуть в две янтарные бездны. Пугод шипит, нервно посмеивается. — Хочешь ко мне? — шепчет на самое ухо, вызывая мурашки, которые путаются в волосах на руках, заставляя сжать чужую талию крепче. — Мы не можем кинуть Жирафа, — Модди хочет к Пугоду. И Пугода. Модди выпил. Адреналин и алкоголь били по мозгам и венам. — Его надо на кровать хотя бы уложить, — Пугод разрывает объятия и встает с колен Модди. Надо. У Модди ноги онемели. Надо что? Забывает, пялится перед собой, а затем отвлекается на шуршание по полу. Пугод трясет Жирафа за плечо. Надо уложить Жирафа. На бок. Подложить подушки под спину. И включить свет, точно. Включить свет. Пугод подтягивает штаны, тянется и включает свет одним точным ударом по включателю. Мозг Модди опять отключается молниеносно. Красивый. Пугод до дрожи прекрасен. Он поправляет волосы. Уши закладывает, когда Жираф пищит. Когда Пугод пытается его на ноги поднять. Модди помогает. Для Модди поднять кого-то не проблема. Пугод пошло шутит, когда дверь в спальню, в которой они уложили Жирафа, закрывается. У Модди горят уши. Модди не уверен, что может без происшествий доехать до четырнадцатого на лифте, потому что перед глазами всё плывет, а под ногами всё кричит о признаках землетрясения. У Модди перед глазами рябь, когда Пугод целует его в лифте. Пугод все еще не пил и был абсолютно трезвым. Чувствовалось по привычному запаху пряников и табака. Отсутствие в этой смеси перегара и виски, которое Модди с Жирафом вылакали в две рожи ощущалось моментально, даже по поступи. Почему? Пугод шутит о том, что у Модди борода колючая, когда лезет целоваться уже в квартире. Модди заметно протрезвел от холодного воздуха подъезда. Модди отстраняется от подступившего кома рвоты в горле. Пугод смеется. Пугод смеется тихо, чтобы не оглушить и так больную после алкоголя голову. Теперь говорит в голос о том, чтобы Модди не обблевывал ему унитаз, иначе мыть будет сам. На вторую неделю знакомства, наверное, нормально держать волосы пьяному другу, перед этим целовавшись с ним совсем беззастенчиво. Теперь не поцелуются. И почему-то от этого становится как-то разочаровывающе. Будто Модди было и вправду очень приятно целоваться с Пугодом даже будучи трезвым в его квартире, после того, как проблевался в унитаз. Не хотел, наверное, только Пугод, будучи слишком брезгливым в этой теме. Рябь спадает, когда Модди в полном одиночестве полощет горло в ванне. Осознанность. В глазах бликует удивление, когда окончательно доходит, что происходило в последний час. Дрожь в ногах. У Пугода губы не похожи. У Пугода смех звонкий и яркий в редкие моменты ожиленных диалогов. Пугод не любит пить и перетягивает всю инициативу на себя даже в диалогах. Пугод долго молчит, а потом разбавляет неловкую атмосферу нелепой шуткой про мать Жирафа. Модди почему-то смеется. Наверное, шутка смешная была. Или лицо вспыхнувшего Пугода. Это в целом странная ситуация, которую они оба почему-то замяли. Замяли дня на два, а потом Пугод выцепил Модди случайно в подъезде и прижал к стенке. Самонадеянно. Модди его одной правой перевернет, наверное, если ситуация будет располагать. А пока хочется сжаться и сбежать в какой-нибудь угол, потому что смотрит Пугод яростно со сверкающими глазами. Начинать отношения спустя две недели от знакомства из-за неудачной попытки суицида - глупо (еще глупее звучит в контексте с причиной). Пугод и Модди глупцами явно не были. Наверное, поэтому и сделали все так же, как и предначертано самым настоящим идиотам: сначала долго целовались на лестнице, а потом долго пили чай с валерьянкой у Пугода. С валерьянкой, потому что Пугод почему-то нервничает. Модди, вообще, тоже нервничает, но просто не показывает тремор своих рук напротив сидящему. — Давай встречаться? — в лоб. Так, как Пугод любил. Прямолинейно и с порога, заставив Модди задыхаться в немом шоке. — Ну.., — Модди молчит, поджимая губы. Самое время залпом залить себе в глотку чай с валерьянкой. Руки трясутся. Сейчас в голове был один только вопрос, который бил по самооценке и здравому "Да". Модди Пугод нравится до чертиков. В голове острым комом стоит "Люблю". Модди опускает голову, улавливая тихий вздох паники. Пугод прямолинеен. Пугод говорит о своих страхах и переживаниях сразу же. Пугод не знает из-за чего у Модди случилась паническая атака в первый день их знакомства. — Мне страшно, — признается честно, пугаясь собственного голоса, который звучал, возможно, слишком громко, срабатывая раздражителем для тихой кухни. Пугод молчит. Молчит, возможно, слишком долго. — Чего ты боишься? — аккуратно. Тихо и неспешно. — Того, что это повторится, — "это" кружило рябью перед глазами. "Это" стекало кудрями по плечам. "Это" стелилось узорами по песку. "Это" отливало необычайно красивыми глазами. "Это" было заточено в золотой урне. И Модди не хотел, чтобы такая же появилась в его квартире снова. Модди не хотел выбрасывать еще одну. Модди вываливает "это" на Пугода залпом, заикаясь и тараторя. Пугод почему-то крепко сжимает руку, а затем и вовсе ведет на диван, там - пристраивается сбоку. Тепло. Пугод теплый. Виверна была холодной. Огромная печь тоже отогореть не смогла. Пугод жался и сжимал горячими пальцами свитер. У Пугода сердцебиение можно почувствовать даже легким прикосновением. Пугод по-новому дышит в шею и мило пищит, когда Модди сгребает его в медвежьи объятья, наконец, устраиваясь лежа на диване. Модди всхлипывает. Неосознанно. — А руки? — шепчет Пугод, мажет губами по подбородку и зарывается пятерней в кудрявые чужие волосы. — Больше не буду, — обещает. Точно? У Модди перед глазами золотистая пелена и пальцы на свитере. — Ну и хорошо, Модди, — по спине мурашки от обращения.