Два голоса

ДРАКО Утро началось не с будильника, не с шумных голосов в коридоре и не с хлопков дверей. Утро началось с мысли. С одной-единственной, короткой и абсолютно раздражающей: Зачем я написал «до завтра»? Драко открыл глаза и некоторое время лежал, глядя в потолок. Каменные плиты над головой, мягкий отблеск солнца из окна, лёгкий холод в комнате — всё было привычным. Даже тишина казалась правильной. Но эта мысль, вцепившаяся в него с самого пробуждения, казалась чем-то совершенно лишним в его тщательно отстроенной картине контроля. Он перевёл взгляд немного левее — туда, где на тумбочке лежал дневник. Серебристый, тонкий, внешне ничем не примечательный. Вчера вечером он закрыл его с ощущением странного удовлетворения, в котором не собирался признаваться даже самому себе. Написал эти два слова, не подумав, — слишком мягкие, слишком… личные. До завтра. Слова, которые обычно оставляют тем, кого действительно планируют увидеть снова. Он скривил губы — чуть, почти незаметно. Поднялся, сел на край кровати, провёл ладонью по лицу, словно выталкивая остатки сна. — Сентиментальность тебе не идёт, Малфой, — сухо сказал он себе вполголоса. Комната была пустой: Тео уже ушёл завтракать, Забини, судя по тишине, либо спал, либо притворялся. Драко встал, прошёл к умывальнику, глядя в зеркало на своё отражение — бледная кожа, чёткие скулы, спокойные серые глаза. Никаких следов «до завтра». И всё же именно эти два слова сидели у него в голове, как заноза. Он умылся, оделся, выбрал не учебную мантию, а более свободный, но всё так же безупречный вариант: тёмные брюки, светлая рубашка, жилет с тонкой серебристой вышивкой — выходной день всё-таки, поездка в Хогсмид. Его одежда была одним из немногих пунктов, в которых он всегда мог себе доверять: ткань сидела так, как должен сидеть он сам — ровно, собранно, без нарушений линии. К тому моменту, когда он застёгивал запонки, дверь в комнату распахнулась, и ввалился Забини — живой, довольный и возмутительно бодрый. — Отлично, ты уже в человеческом виде, — сказал он. — Я боялся, что мне придётся вытаскивать тебя из постели. — Я встаю, когда считаю нужным, — отозвался Драко, поправляя ворот. — А я считаю нужным, чтобы ты сегодня выглядел… как ты, — Блейз окинул его взглядом и удовлетворённо хмыкнул. — Никаких студенческих мантий. Только тот Малфой, который может одним взглядом заставить официанта приносить лучшее вино без лишних слов. — Мы идём не в «Трёх метёл» ради вина, — напомнил Драко. — Это Хогсмид, а не Лондон. — Мы вообще идём не ради вина, — ухмыльнулся Забини. — Мы идём ради компании. Он подмигнул так, что даже без продолжения было ясно: компания подразумевалась женская. — Уверен, они уже там, — продолжил он. — Две выпускницы когтеврана, одна седьмокурсница, и… не спрашивай, откуда я всех их знаю. Скажем так — мы живём в маленьком мире. Драко поджал губы, но не возражал. Он не был против компании. Он был против всего, что заставляло его чувствовать. А женщины, как правило, ждали либо чувств, либо их искусной имитации. К счастью, второе у него всегда получалось безупречно. Хогсмид встретил их влажным, дымчатым воздухом — осенним, прозрачным, с запахом мокрых досок, камня и сладостей из «Сладкого королевства». Деревянные вывески покачивались на ветру, стекла витрин отражали хмурое небо, улицы были полны учеников, выбравшихся из замка на заслуженный выходной. Драко шагал, слегка замедлив шаг по неровной мостовой. Он заметил, как чей-то взгляд задержался на нём — девчонки из пуффендуя? — и тут же съехал в сторону, смешиваясь с общим потоком. Забини вёл их уверенной походкой — к «Трём метлам». Внутри было шумно, тепло и пахло едой, маслом, говорят, что-то даже больше. За одним из столиков у окна сидели трое девушек — действительно две бывшие студентки когтеврана и одна из нынешних. Одна — блондинка с хитрым взглядом, вторая — темноволосая, с книгой рядом с кружкой сливочного пива, третья — рыжеватая, слишком громко смеющаяся. — Видишь? — вполголоса сказал Забини. — Классика. Остроумие, интеллект и смех. На любой вкус. — Это ты, похоже, пришёл на дегустацию, — заметил Драко. — Я всегда на дегустации, — блеснул зубами Блейз и уже через секунду улыбался девушкам так, будто весь зал сузился до их столика. Приветствия, полушутливые реверансы, легкие касания рук, притворные упрёки «почему так долго» — всё это было частью игры, в которой Драко участвовал не впервые. Он сел напротив, чуть в стороне, откинулся на спинку стула, облокотился на стол. Он почти не напрягался — этого и не требовалось. Его присутствие само по себе было достаточным магнитом: черты лица, фамилия, история, на которую многие смотрели с любопытством, которое пытались не показывать. — Малфой, да? — спросила темноволосая девушка, слегка склонив голову. — Я тебя помню. Ты всегда выглядел так, будто уже всё о нас знаешь. — Это не так сложно, — ответил он спокойно. — Надменность — это стиль, или это… встроено? — не отставала она. Забини прыснул от смеха. Девушка, судя по блеску глаз, явно искала острый угол. — Это называется самообладание, — мягко сказал Драко. — Некоторым хватает на него жизни, некоторым — нет. — Ох, началось, — шепнула рыжая, делая глоток сливочного пива. — Забини, ты говорил, он у нас весёлый. — Я говорил, он у нас… — Блейз посмотрел на него с прищуром, — эффектный. Девушки смеялись, перебрасывались репликами, пытались втянуть его в лёгкую болтовню. Драко отвечал достаточно, чтобы не казаться ледяной статуей, но и достаточно мало, чтобы не увязнуть. Иногда он улыбался — чуть-чуть, одного уголка губ было достаточно, чтобы рыжая усилила громкость смеха ещё на пару децибел. Снаружи окна проплывали знакомые силуэты — розовые шапки, шарфы, мантии. В какой-то момент он заметил вдалеке рыжую макушку, характерную походку и рядом — знакомую фигуру с непослушными волосами. Гермиона. Она шла рядом с Уизли, руки у них были переплетены, а его плечи чуть наклонены к ней. Они что-то обсуждали, он оживлённо жестикулировал. Она слушала, иногда улыбалась. Драко перевёл взгляд обратно в зал так же спокойно, как будто только что увидел кого-то совершенно постороннего. — Ты с нами? — тихо спросил Забини, слегка толкнув его коленом под столом. — Или ты мыслями в отчётности Министерства? — Я мыслями там, где есть повод их тратить, — ответил Драко. — Здесь… — он бросил взгляд на рыжую, которая обсуждала что-то с Блейзом, — скорее твоя стихия. — Боже, какой намёк, — ухмыльнулся Забини. — Ладно. Можешь считать, что я беру сегодняшнюю развлекательную программу на себя. Драко позволил себе расслабиться ровно настолько, чтобы перестать анализировать каждую реплику. Он пил сливочное пиво, слушал, как девушки спорят о новой моде на зачарованные перчатки, как Блейз рассказывает какую-то невероятную историю о летнем романе в Ницце, как кто-то за соседним столиком громко обсуждает поражение «Тутшил Тёррорс» в квиддиче. Всё это было шумом. Приятным, отвлекающим, безопасным шумом. Только иногда, когда смех становился слишком громким, в памяти всплывала серебряная надпись: «До завтра». Вечер застал его уже в замке. Девушек они провожали с лёгкими, ни к чему не обязывающими обещаниями «как-нибудь повторить», Забини выглядел удовлетворённым, почти сияющим. — Отличный день, — резюмировал он, когда они поднимались по лестнице. — Приятная компания, достаточно флирта, никакой драматичной привязанности. Идеальный формат. — Говоришь, как брошюра к зелью от головной боли, — заметил Драко. — А ты ведёшь себя так, будто тебе прописали пожизненную диету из кислых зелий, — не остался в долгу Блейз. — Кстати, ты сегодня был… ещё более задумчивым, чем обычно. Это даже для тебя рекорд. Драко не ответил. Не хотелось обсуждать с кем бы то ни было, что в его голове застряли два коротких слова, адресованные человеку, которого он даже не видел. Когда он остался один, в комнате было только мягкое шуршание ветра за окном. Он сел к столу, положил перед собой дневник. Некоторое время просто смотрел на него, словно ожидая, что серебро на обложке само подаст какой-то сигнал. Ничего. Он открыл чистую страницу. Глупо. Но перо всё равно коснулось бумаги. «Как прошёл твой день?» Строка проявилась чётко. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и стал ждать. Обычно ответ приходил быстро. Секунды, реже — минуты. Сейчас — тишина. Он дождался минуты. Двух.Пяти. Чернила на его собственной фразе уже полностью впитались, дневник выглядел ничуть не иначе, чем прежде. Никаких новых букв. Никаких ответов. Никаких «да», «нет», никаких бытовых замечаний. Пустота. Он почувствовал, как внутри поднимается раздражение — сначала тихое, удивлённое, потом более острое. Вот и отлично, холодно отметил он про себя. Вот тебе и «до завтра». Всё выглядело нелепо. Он, Драко Малфой, сидит вечером в своей комнате и ждёт ответа от неизвестно кого, как будто это вообще имеет значение. Как будто этот человек чем-то отличается от случайного прохожего в замке. Он закрыл дневник. Положил его в сторону. Встал. Прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом — чёрная масса леса, редкие огни Хогвартса, уткнувшиеся в небо башни. Он смотрел на всё это и думал о том, как легко было всё выдерживать, пока он держал дистанцию с любыми связями, кроме вынужденных. И как странно стало теперь, когда неожиданно возникла тонкая ниточка, и вот она — провисла, не дотянувшись до следующего «привет». Прекрасно, решил он. Урок на будущее: никаких «до завтра». Он вернулся к столу, на секунду коснулся обложки дневника, словно собирался открыть его снова. Не открыл. Потому что Малфой не должен выглядеть так, будто ждёт. Даже если ждёт. ГЕРМИОНА Утро субботы началось с того, что Рон опрокинул на пол половину своей тарелки, пытаясь одновременно жестикулировать и есть. — Ну признай, — говорил он, размахивая вилкой, — ты ведь тоже соскучилась по Хогсмиду! По нормальной еде, по магазинам, по тому, чтобы не сидеть под каменными сводами с утра до ночи. — Рон, — заметила Гермиона, глядя на расползающееся по столу пюре, — половина того, что ты ешь, сейчас соскучится по тарелке. Он покраснел, поспешно вернул всё обратно с помощью вилки и неуклюжей магии очищения от Гарри. — Так поедем же, — не сдавался Рон. — Просто погуляем. Я, ты, Хогсмид, нормальный день. Без списков, без жалоб, без… — он сделал неопределённый жест рукой, — этих всех. Он сказал это так искренне, что Гермиона поймала себя на желании согласиться без раздумий. Она устала. Она устала от бесконечного слушания, от попыток быть «ответственной», от новых задач, от чужих ожиданий. Идея просто пойти и быть обычной девушкой на свидании… звучала почти как отдых. — Сегодня разрешён выезд восьмого курса? — уточнила она. — Макгонагалл сказала, что да, — вмешался Гарри. — Но с условием, что вы не устроите революцию. — Или массовую терапевтическую сессию, — добавила Джинни, усмехнувшись. Гермиона прикусила губу. Часть её мысленно уже шагает по улицам Хогсмида, смотрит на витрины, пьёт горячий шоколад. Другая часть — смотрит в сторону замка, к комнатам восьмого курса, к тумбочке, где лежит дневник. Серебристый, с тихим «до завтра» где-то в глубине памяти. Она вспомнила, как вчера закрыла его, как эти два слова вспыхнули на чистой странице. Как внутри стало чуть теплее. Странно, что я думаю об этом сейчас, отметила она. — Ну? — Рон чуть подался вперёд. — Ты идёшь? Она посмотрела на него. На рыжие волосы, чуть растрёпанные от спешки. На голубые глаза, полные надежды и какой-то мальчишеской упрямой нежности. На руки, которые столько раз держали её в самые страшные моменты. — Иду, — сказала она. — Конечно, иду. Витрины светились, двери хлопали, мантии мельтешили, и всё это напоминало жизнь до. Рон держал её за руку. Сначала просто, легко, потом крепче, как будто боялся, что если отпустит — она растворится в толпе. — Куда хочешь? — спросил он. — «Сладкое королевство»? «Деревянные выдумки»? Магазин перчаток, где ты в прошлый раз устроила лекцию продавцу насчёт качества зачарований? — Я не устраивала лекцию, — возмутилась Гермиона. — Я уточняла, насколько безопасно… — Гермиона, — мягко перебил он, — ты устроила лекцию. Но это было мило. Она фыркнула, но спорить не стала. Они зашли в «Сладкое королевство», и Рон завис у прилавка, пытаясь определить, сколько шоколадных лягушек нужно купить, чтобы «не было мало, но и не казалось, что он свихнулся». Гермиона ходила между стеллажами, рассматривая витрины, но мысли её периодически ускользали. В одном из рядов она увидела набор аккуратных перьев и чернил. Рука сама потянулась к одному флакону — тёмно-синему, с тонким блеском. Неплохо подошло бы к дневнику, мелькнула мысль. Его строки выглядели бы… ещё чище. Она поймала себя на этом и резко оборвала внутренний поток. Это просто переписка, строго сказала она себе. Просто анонимный диалог. Мне не нужно думать о том, какие чернила подойдут к чужим ответам. — Смотри, — подошёл Рон, держа в руках пакет. — Если мы это всё съедим, у нас будет сахарный передоз и месяц счастья. — Или гастрит, — автоматически ответила Гермиона. — Но счастье — звучит заманчиво. Он засмеялся. Смех Рона всегда был громким, чуть неуклюжим, но настоящим. Они вышли на улицу. Пошли в сторону «Трёх метёл». Внутри было многолюдно, но весело, и когда мадам Розмерта принесла им по большой кружке сливочного пива, мир на мгновение сузился до тёплого стекла, пены и оседающих на дне пузырьков. — Помнишь, — сказал Рон, — как мы сидели здесь в третий курс, и я пытался понять, как не уронить кружку, если на меня смотрит Макгонагалл? — Тогда ты уронил не кружку, а пирог, — напомнила Гермиона. — Причём ей на мантию. — Зато она никогда этого не забудет, — гордо сказал он. Гермиона улыбнулась. По-настоящему. Он рассказывал ей о подготовке в Отделе магического правопорядка, о том, как Смит на тренинге переоценил свои способности и попал под собственное оглушающее заклинание; о том, как Гарри умудрился поссориться с каким-то бюрократом, потому что тот назвал волшебников «ресурсом». Гермиона слушала и ловила себя на том, что ей приятно просто быть рядом. Без списка задач. Без необходимости принимать решения за всех. Но между его репликами иногда всплывало чужое, серебристое «До завтра» — как тихий шёпот где-то на границе сознания. Интересно, он написал сегодня? Глупо. С чего бы ему писать именно сегодня? А если написал? — Ты меня слушаешь? — спросил Рон, наклоняясь ближе. — Да, конечно, — она чуть смутилась. — Прости. Просто… устала немного. Неделя была тяжёлой. — Ещё бы, — сказал он. — На тебя всё свалили. Староста, пример для курса, «героиня войны», — он чуть нахмурился. — Знаешь, мне иногда хочется просто спрятать тебя куда-нибудь от всех. Чтобы никто ничего не просил. Чтобы ты просто… была. Она почувствовала, как внутри что-то болезненно дёрнулось. Его слова были такими простыми. И оттого — опасно близкими к тому, чего она сама не решалась себе желать. — Я сама выбрала это, — сказала она. — Если я могу помочь — я должна. — Ты ничего никому не должна, — почти упрямо ответил он. Она посмотрела на него. На Рона, который всегда считал, что она достойна большего, чем тот груз, который она привыкла на себя брать. — Спасибо, — тихо произнесла она.

Когда вечер стал темнее, а студенты начали возвращаться к замку, Рон затормозил у выхода из «Трёх метёл» и слегка потянул её за рукав. — Слушай… — начал он, почесав затылок. — Я тут подумал… — он выглядел так, будто готовится попросить что-то одновременно важное и стыдное. — А может… мы останемся? Он кивнул куда-то вверх. Над залом «Трёх метёл» традиционно сдавались несколько комнат. — Остаться? — переспросила она. Она сразу поняла, что он имеет в виду, и всё равно спросила. — Ну… да, — Рон смущённо улыбнулся. — Без… без особого повода. Просто… ты и я. Не как в войну, не как в подземельях, не как… — он замялся, — ну, ты понимаешь. Просто нормальный вечер. Нормальная ночь. В груди у неё возникло странное ощущение — смесь волнения и чего-то, похожего на лёгкую вину. Ночь вне замка. Ночь только с Роном. Ночь, в которой не будет свитков, дневников, чужих жалоб. И… дневник. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль: я обещала ему ничего. Он не знает, что я могла бы написать. Он не ждёт… или ждёт? Она представила серебристое «до завтра» и чистую страницу рядом. И тут же представила Рона, смотрящего на неё так, как он смотрел сейчас. — Ты хочешь? — тихо спросила она. — Я хочу, чтобы ты захотела, — честно ответил он. — Если устала — скажем, что это была плохая идея, и вернёмся. Но… — он перевёл взгляд на неё, — мне просто было бы… хорошо, если бы у нас был один хотя бы вечер без всего этого. Он не сказал «без других». Не сказал «без войны». Не сказал «без Хогвартса». Но она услышала это внутри его паузы. — Да, — сказала она, и голос прозвучал чуть тише, чем обычно. — Я хочу. Комната над залом «Трёх метёл» была небольшая, но уютная. Низкий потолок, окно с видом на ночной Хогсмид, массивная деревянная кровать, покрытая тёмным одеялом, небольшой камин с тлеющими углями. В воздухе стоял лёгкий запах дыма и старого дерева. Гермиона вошла и неожиданно ощутила, как внутри всё сжалось — не от страха, а от осознания: она здесь. С ним. В пространстве, где от неё никто ничего не требует. Где не нужно быть старостой, героиней, спасителем. Где она — просто девушка, которая пришла на свидание с тем, кого любит. Рон закрыл дверь, откинул засов, обернулся. В его взгляде было что-то одновременно смущённое и трогательно решительное. — Если ты передумала… — начал он. — Не передумала, — остановила она. — Просто… давно не было… нормальных вечеров. Он подошёл ближе. Сначала просто взял её за руки. Его ладони были тёплыми, немного шершавыми от тренировок. Она почувствовала знакомое тепло, разлившееся по пальцам. — Я люблю тебя, — сказал он. Без эффектности, без пафоса. Как факт. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже тебя люблю. Они поцеловались. Сначала осторожно — как будто проверяли, не слишком ли хрупок этот момент. Потом чуть увереннее. Это был не первый их поцелуй. Не первая ночь. Не первый раз, когда они оставались вдвоём там, где никто не вмешается. И всё же каждый раз в этом было что-то новое — не от тела, а от времени, которое прошло между встречами. Его руки лёгли ей на талию, затем выше — к плечам, затем аккуратно коснулись волос. Она ощущала его дыхание, тепло его груди, лёгкую неловкость движений, от которой становилось… не смешно, а странно нежно. Рон всегда немного боялся сделать что-то «не так», и от этого старался ещё сильнее. Они медленно, без спешки, добрались до кровати. Одежда исчезала постепенно — не рывком, не порывом, а через тихие, немного смущённые движения. Гермиона ловила себя на том, что её мысли то сосредотачиваются на том, как именно он к ней прикасается, то ускользают куда-то далеко — к замку, к расписанию, к дневнику в тумбочке, который сегодня останется с чистой страницей. Он, наверное, написал, мелькнуло на секунду. И сидит, ждёт ответ. А я… Рон наклонился ближе, и мысли сместились в сторону ощущений. Его губы были тёплыми, его руки — осторожными, иногда чуть неуверенными, но в этой неуверенности был искренний страх причинить ей дискомфорт. Она знала его тело. Знала, как он двигается. Знала, когда его дыхание сбивается, когда он становится более торопливым, когда почти забывает о всём, кроме неё. Её пальцы скользнули по его плечам, чувствуя напряжение под тканью рубашки. Он снял её мантия, расстегнул пуговицы медленно, немного неловко, как человек, который не уверен, что делает всё правильно, но очень старается. Он коснулся её живота — ладонью, тёплой, широкой. Гермиона вздохнула. Тихо. Не от страсти — от уюта. Рон погладил её бёдра, пальцы задержались чуть дольше, чем нужно, и она почувствовала знакомое ощущение — тепло, плавно расползающееся понизу живота, но без вспышки. Он прижался ближе, их тела соприкоснулись — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Она ощущала, как его дыхание становится быстрее, как он чуть дрожит, сдерживая торопливость. Он поцеловал её в губы — мягко, потом глубже. Она ответила. Не из внезапного стремления, но потому что так всегда происходит — естественно, привычно, правильно. Его рука скользнула по её спине, ниже, к талии, потом ещё ниже. Её сердце ёкнуло — не от желания, а от знакомости. У неё почти не оставалось тайных мест, которые Рон не знал бы. — Ты… уверена? — прошептал он ей в кожу у ключицы. Он всегда спрашивал. — Да, — ответила она. — Я с тобой. Он снял остатки одежды — аккуратно, но чуть торопясь, как всегда, когда нервничал. Она помогла, поднимая бедра, чтобы облегчить движение. И в какой-то момент, когда он лёг поверх неё, Гермиона почувствовала его вес — тёплый, тяжелый, знакомый — и позволила себе расслабиться. Тело реагировало автоматически: грудь приподнялась к его груди, бедра чуть раздвинулись, руки обвили его спину. Их дыхание смешалось. Когда началось движение — мягкое, осторожное, ровное — она закрыла глаза. Не от удовольствия — от попытки сосредоточиться, почувствовать хоть что-то ярче, чем просто тепло и покой. Но ощущение оставалось таким же, как всегда: приятно, близко, правильно, но не так глубоко, как в книгах, и не так остро, как в мечтах, если она позволяла себе мечтать. Иногда Рон ускорялся, иногда замедлялся, ориентируясь на её дыхание. Его пальцы скользили по её бокам, по груди, по животу. Он старался. Он всегда старался. И Гермиона это ценила — всем сердцем. Она прижималась к нему, двигаясь в такт, чувствуя его тепло между бедер. Она знала, когда он близок к завершению — дыхание сбивается, плечи напряжены, поцелуи становятся быстрее, чуть хаотичнее. Гермиона гладила его волосы, позволяя ему идти тем темпом, который был ему нужен. Когда всё закончилось, он выдохнул ей в шею — тяжело, облегчённо. Его тело легло на неё, горячее, расслабленное, доверчиво тяжёлое. Она провела пальцами по его спине. Он прижался к ней крепче. — Всё в порядке? — спросил он тихо, не открывая глаз. — Да, — ответила она. — Всё в порядке. И это было правдой. Только чуть-чуть неполной. Она смотрела в потолок, слушая треск догорающих углей, ощущая тяжесть его руки у себя на талии. Часть её была здесь — рядом с ним, в этой маленькой комнате, где мир сжимался до двух человек и тёплого одеяла. Другая часть — думала о маленькой серебристой книге, оставшейся наверху, в замке, на тумбочке. О том, что там, возможно, тоже кто-то лежит в комнате, смотрит в потолок и ждёт ответ на вопрос «Как прошёл твой день?». Он ведь не знает, что я могла ответить, пыталась убедить себя Гермиона. Никакого обещания не было. Никакой договорённости. Но слово «до завтра» почему-то всплыло и здесь — среди тёплого полумрака и тихого дыхания Рона рядом. Она закрыла глаза и позволила себе устать до конца. Не думать ни о дневнике, ни о чужой тишине, ни о том, что завтра какой-то неизвестный человек, возможно, решит, что она проигнорировала его. Сейчас она была здесь. С тем, кто прошёл с ней через всё. С тем, кого она любила.