Два голоса

— Потому что это я. Её улыбка исчезла. Музыка за их спинами всё ещё гремела — слишком громкая, слишком весёлая для того, что происходило между ними. Чьи-то голоса взрывались смехом, бокалы звякали, кто-то спорил у барной стойки. Но вокруг них словно образовалось странное пространство тишины, плотной и напряжённой. Гермиона не отводила взгляда. Несколько секунд она просто смотрела на него — так внимательно, будто пыталась понять, где именно в его словах скрывается ловушка. — Скажи честно, — произнесла она. Её голос прозвучал тихо, но в этой тихости не было неуверенности. Скорее наоборот — в нём чувствовалась та осторожная решимость, с которой человек делает шаг на тонкий лёд, уже понимая, что назад дороги не будет. Драко чуть нахмурился, но не ответил сразу. Он лишь смотрел на неё — спокойно, почти выжидательно, словно уже догадывался, к чему именно она ведёт. Гермиона подняла взгляд и теперь рассматривала его лицо так внимательно, что это почти ощущалось физически. Свет фонарей падал сбоку, скользя по резким линиям его профиля: по холодной дуге скулы, по тонкой линии губ, по чуть напряжённой челюсти. Малфой всегда умел держать лицо. Слишком хорошо. Годы привычки — воспитание, слизеринская осторожность, гордость, которой его учили так же рано, как чтению. Но сейчас, стоя так близко, она вдруг поймала себя на мысли, что пытается увидеть под этим контролем хоть что-то настоящее. Не маску. Не ту насмешливую отстранённость, за которой он привык прятаться. А человека, который писал ей. Её взгляд задержался на его глазах. Серые, почти бесцветные в этом свете, они были удивительно ясными — даже несмотря на выпитое. Он не отводил их, не уходил от её взгляда и не пытался облегчить этот момент ни шуткой, ни привычной язвительностью. Он просто стоял и позволял ей смотреть, будто понимал, что сейчас ей нужно именно это. И почему-то именно это делало всё происходящее ещё опаснее. Она чуть вдохнула, будто собираясь с мыслями, и только потом медленно произнесла: — Когда я писала тебе… когда ты отвечал… Слова давались ей осторожно, словно каждое из них нужно было проверить, прежде чем позволить ему прозвучать. — Если бы это не был дневник. Она на секунду замолчала. Вокруг продолжала греметь музыка, кто-то громко рассмеялся у соседнего стола, но между ними словно возникла плотная тишина, в которой любое слово становилось слишком отчётливым. Гермиона чуть склонила голову, всё ещё не сводя с него взгляда. — Ты бы вообще когда-нибудь заговорил со мной? На этот раз Драко не ответил сразу. И это молчание оказалось куда громче любого ответа. Она видела, как на мгновение в его глазах мелькнула мысль — быстрая, почти неуловимая, как тень. Он мог бы сказать что-нибудь уклончивое. Что-нибудь остроумное, что позволило бы им обоим отступить на привычную безопасную дистанцию. Но он этого не сделал. — Нет, — сказал он наконец. Слово прозвучало спокойно, без колебаний и без попытки смягчить его смысл. Гермиона несколько секунд просто смотрела на него, словно проверяя, действительно ли услышала именно то, что услышала. Потом коротко усмехнулась. Это была не обида и не удивление — скорее тихое признание очевидного. — Логично, — сказала она и чуть пожала плечами, хотя этот жест получился чуть более резким, чем она хотела. — Малфой и Грейнджер разговаривают только через магические дневники. Он едва заметно приподнял бровь. — Ты задала вопрос. — И получила ответ. — Именно. Её взгляд снова стал внимательным. Она будто заново рассматривала его — уже не как собеседника из дневника, а как того самого Малфоя, с которым они столько лет существовали в одной реальности, постоянно находясь по разные стороны. — Знаешь, что странно? — тихо сказала она спустя несколько секунд. — Что? Она на мгновение отвела взгляд, будто собираясь с мыслями, а потом снова посмотрела на него. — Я всё равно не жалею. Он чуть нахмурился. — О чём? — О разговорах. Она говорила спокойно, но в её голосе появилась та редкая искренность, которая обычно приходила к ней только тогда, когда она забывала следить за собой. — В дневнике ты… другой. Его губы тронула едва заметная усмешка. — Другой? — Честнее. Он тихо выдохнул, почти беззвучно. — Забавно. — Почему? Он посмотрел на неё чуть внимательнее, чем прежде, будто проверяя, действительно ли она сказала это всерьёз. — Потому что в реальности ты считаешь меня лжецом. Гермиона медленно покачала головой. — Нет. Он ничего не ответил, но в его взгляде появилась тень недоверия. Он ждал продолжения — и она знала это. Малфой всегда умел ждать. Не давить, не торопить. Просто стоять и смотреть так, что в конце концов ты сама начинала говорить дальше. Она чуть вздохнула, собираясь с мыслями. — В реальности ты просто не говоришь. Слова прозвучали мягче, чем она ожидала. Не обвинение. Скорее наблюдение. Драко слегка прищурился, будто примеряя эту мысль на себя. — Интересная теория, Грейнджер. — Это не теория. Она чуть склонила голову, внимательно глядя на него. — Это наблюдение. Несколько секунд он молчал. Его взгляд скользнул по её лицу — медленно, почти задумчиво. В этом взгляде не было привычной насмешки, которой он обычно прикрывался, разговаривая с ней. Только спокойная, почти опасная внимательность. Он вдруг тихо усмехнулся. — Ты всегда так уверена в своих выводах. — Обычно они оказываются верными. — Обычно. Она всё ещё смотрела на него слишком внимательно, почти настойчиво, и Драко вдруг поймал себя на мысли, что именно это делает происходящее опасным. Не её слова и не вопросы, которые она задавала — к ним он был привычен. Опасным был её взгляд. В нём не осталось ни прежней враждебности, ни той раздражённой настороженности, с которой они столько лет существовали рядом. Теперь в нём было другое — тихое, упрямое желание понять. А Малфой слишком хорошо знал, чем обычно заканчиваются такие попытки. Он отвёл взгляд первым. Всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы напряжение между ними чуть заметно ослабло, как струна, которая слишком долго была натянута. Когда он снова посмотрел на неё, лицо его уже стало привычно спокойным. — Знаешь, что самое любопытное? — тихо сказал он. — Что? Он чуть склонил голову, и в его взгляде снова появилась та холодная собранность, которую она так хорошо знала. — Ты говоришь об этом так, будто разговоры в дневнике что-то изменили. Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на него ещё несколько секунд, словно проверяя, действительно ли он серьёзно это сказал. — Они изменили многое, — произнесла она наконец. Его губы тронула лёгкая усмешка. — Правда? — спокойно спросил он. — Я думал, это был просто… эксперимент. Она нахмурилась. — Эксперимент? — Конечно. Он пожал плечами так небрежно, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. — Два человека пишут друг другу то, что никогда не сказали бы вслух. Без имён, без последствий. Довольно безопасная форма честности. На мгновение его взгляд задержался на её лице, словно он пытался понять, как именно она воспримет эти слова. Гермиона медленно покачала головой. — Ты правда так думаешь? Он не ответил. Она сделала шаг ближе — совсем небольшой, но теперь между ними почти не осталось расстояния. Свет фонарей скользнул по её волосам, и на секунду он заметил, как серьёзно она на него смотрит. — Если это был эксперимент, Малфой, — тихо сказала она, — то он провалился. Он чуть приподнял бровь. — Почему? — Потому что ты только что признался. Несколько секунд он просто смотрел на неё. В этот момент что-то в его лице едва заметно изменилось, словно он вдруг увидел ситуацию со стороны: шумный зал, музыку, людей вокруг, её взгляд — слишком прямой, слишком близкий. Он тихо выдохнул и на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями. Когда он снова заговорил, в его голосе появилась лёгкая усталость. — Да, — сказал он. — Пожалуй, ты права. Гермиона нахмурилась. — В чём? Он чуть наклонил голову. — В том, что это была плохая идея. Она моргнула. — Что именно? — Всё это. Он неопределённо кивнул в сторону зала, потом чуть заметно указал на неё. — Дневник. Разговоры. Признания посреди вечеринки. Мы зашли немного дальше, чем стоило. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он уже сделал шаг назад, возвращая между ними ту дистанцию, которая раньше казалась естественной. — Спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он спокойно. В его голосе прозвучала почти вежливость, но в ней не было тепла. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл через зал, растворяясь в шуме музыки и голосов. Он не оглянулся ни разу. Гермиона проснулась слишком рано — как всегда, когда накануне произошло что-то важное, но ум не успел это до конца осмыслить. Сначала было только ощущение: сухость во рту, тяжесть в висках, тусклый утренний свет, просачивающийся сквозь занавески, и странная, вязкая неподвижность внутри. Потом, почти сразу, память вернулась целиком — не обрывками, не милосердно, а резко и последовательно. Музыка. Жар в щеках от выпитого вина. Его лицо совсем близко. Её собственный голос, непривычно мягкий и опасно прямой. И, наконец, то, как он сказал это — спокойно, почти бесцветно, но именно поэтому страшно: — Потому что это я. Она открыла глаза и уставилась в потолок, как будто белая поверхность над ней могла дать ответ хотя бы на один вопрос из тех, что уже успели собраться в голове в слишком плотный, слишком тяжёлый узел. Комната была тиха. За стеной кто-то ещё спал; в коридоре пока не слышалось шагов. Замок не проснулся окончательно, и в этой утренней тишине всё произошедшее казалось ещё более нереальным. Словно вечер был не настоящим событием, а чем-то, что она слишком живо себе вообразила. Она медленно перевернулась на бок и села, опустив ноги на холодный каменный пол. Голова откликнулась тупой болью, но она почти приветствовала это ощущение: физический дискомфорт был проще, понятнее, честнее, чем то, что происходило внутри. Потому что внутри не было ни торжества, ни облегчения. Не было даже злости — по-настоящему, целиком. Было что-то хуже — неопределённость. Он признал правду — и тут же сделал всё, чтобы лишить её значения. Гермиона провела ладонями по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, и заставила себя подняться. У зеркала она задержалась дольше, чем обычно. Волосы были спутаны, глаза — чуть темнее и усталее обычного, а в выражении лица проступило то, чего она терпеть не могла в себе: уязвимость, которую невозможно скрыть даже дисциплиной. Она собрала волосы небрежнее, чем обычно, потом распустила их и переделала всё заново — уже аккуратно, почти строго. Этот маленький ритуал всегда помогал вернуть ощущение контроля. Лицо. Плечи. Спина. Дыхание. Всё по местам. Всё в порядок. Только мысли не подчинялись. Пока она застёгивала мантию, пока завязывала галстук, пока складывала в сумку учебники и перья, одна и та же фраза упрямо возвращалась к ней, меняя оттенок, как если бы разум снова и снова пробовал её на вкус: Если бы это не был дневник — ты бы вообще когда-нибудь заговорил со мной? Нет. Слишком честно и быстро. Слишком похоже на правду, которую она и сама знала ещё до того, как задала вопрос. И всё же услышать это от него оказалось больнее, чем она была готова признать. Когда Гермиона спустилась в общую гостиную, там уже было людно. У камина кто-то пил чай, устроившись с книгой в кресле; за длинным столом у окна Теодор Нотт лениво перелистывал газету, время от времени что-то комментируя Блейзу Забини, который, как ни странно, выглядел слишком бодрым для человека, вчера устроившего целую кампанию по превращению общей гостиной в очаг коллективного безумия. Запах кофе, чернил и тёплого хлеба висел в воздухе мягко и по-домашнему. Всё было обычным. Почти пугающе обычным. Гермиона почувствовала на себе несколько взглядов — мимолётных, незначительных. Кто-то улыбнулся ей, кто-то кивнул. Она ответила тем же, проходя к столу с таким выражением лица, будто утро действительно было обыкновенным и вчерашняя ночь не оставила в её жизни ни малейшего следа. Джинни заметила её сразу. — Ты выглядишь так, будто вообще не спала, — сказала Джинни, когда Гермиона опустилась на стул рядом с ней. Она подвинула к ней кружку чая, и от горячего напитка поднялся тонкий пар, мягко пахнущий мятой. Гермиона машинально обхватила кружку ладонями, будто больше ради тепла, чем ради самого чая. — Я и не спала, — призналась она. Джинни внимательно посмотрела на неё. Этот взгляд был знаком Гермионе слишком хорошо — смесь беспокойства, любопытства и той самой интуиции, благодаря которой Джинни Уизли обычно замечала больше, чем ей рассказывали. — Весёлая ночка? — спросила она, слегка приподняв бровь. Гермиона на секунду встретилась с ней взглядом и почти сразу отвела глаза, делая маленький глоток. Чай оказался слишком горячим, но она всё равно проглотила его. — Скорее… длинная. Джинни тихо хмыкнула. — Это звучит так, будто кто-то испортил тебе вечер. Гермиона неопределённо пожала плечами. — Не совсем. — Значит, кто-то сказал что-то, чего говорить не стоило. Гермиона медленно поставила кружку на стол. — Джинни… — Что? — та чуть наклонилась ближе, не скрывая интереса. — Ты же знаешь, я не отстану, если вижу, что с тобой что-то происходит. Гермиона устало вздохнула. — Я знаю. Она несколько секунд молчала, собираясь с мыслями, но так и не сказала ничего определённого. Джинни терпеливо ждала. Она не перебивала, не подталкивала словами — просто смотрела на неё тем внимательным взглядом, который всегда заставлял людей говорить больше, чем они собирались. — Мы… поговорили, — сказала Гермиона наконец. — С кем? Вопрос прозвучал слишком быстро. Гермиона на секунду закрыла глаза. — Джинни… — С кем? В голосе подруги появилась лёгкая настойчивость. Гермиона открыла глаза и посмотрела на неё. — С Малфоем. Джинни замерла. Не в шоке — но очень близко к нему. Она медленно откинулась на спинку стула, будто пытаясь заново уложить услышанное у себя в голове. — Подожди, — сказала она через пару секунд. — Ты серьёзно? Гермиона ничего не ответила. Джинни внимательно посмотрела на неё снова, уже по-другому. — Вы… поговорили? — Да. — Просто поговорили? Гермиона вздохнула. — Да, Джинни. Люди иногда разговаривают. — Я заметила. Джинни скрестила руки на груди и чуть прищурилась. — Но обычно ты не приходишь после этого утром с лицом человека, который три часа спорил с дементором. Гермиона невольно усмехнулась. — Это довольно точное сравнение. — Значит, это было серьёзно. — Не драматизируй. — Я даже не начинала. Джинни наклонилась чуть ближе. — Гермиона. — Что? — Ты разговаривала с Малфоем. — Да. — Ночью. — Да. — Долго. Гермиона медленно вдохнула. — Джинни… — И теперь ты выглядишь так, будто он либо сказал что-то ужасное, либо что-то слишком честное. Гермиона не ответила. Этого оказалось достаточно. Джинни тихо выдохнула и провела рукой по волосам. — Мерлин… Она посмотрела на Гермиону почти недоверчиво. — Сколько? — Что? — Сколько вы разговаривали? Гермиона снова взяла кружку. — Достаточно. — Это не ответ. — Это самый точный ответ, который ты получишь. Джинни несколько секунд просто смотрела на неё. — Ты понимаешь, что я теперь ещё больше хочу узнать подробности? — Это твоя проблема. — Гермиона. — Джинни. Между ними повисла пауза. Наконец Джинни тихо спросила: — Он что-то сказал? Гермиона опустила взгляд в чай. Тонкая поверхность напитка слегка дрогнула. — Да. — И? Она сделала маленький глоток, выигрывая несколько секунд. — И теперь, кажется, решил, что проще всего сделать вид, будто ничего не было. Джинни некоторое время молчала, переваривая услышанное. Потом покачала головой. — Это очень по-малфоевски. Гермиона коротко усмехнулась. — Именно это и раздражает. — И всё-таки, — Джинни снова посмотрела на неё внимательно, — я никогда не видела, чтобы ты так реагировала на разговор с Малфоем. Гермиона подняла взгляд. — Потому что обычно я с ним не разговариваю. — Очевидно. Джинни наклонила голову. — И всё же… что-то здесь не сходится. — Джинни. — Что? — Просто оставь это. Джинни ещё несколько секунд изучала её лицо. Потом медленно кивнула. — Хорошо. Она сделала паузу, а потом добавила почти невинно: — Пока. Гермиона закрыла глаза и тихо застонала. — Я знала, что ты скажешь именно это. Джинни улыбнулась. — Разумеется. Она пододвинула к Гермионе тарелку с тостами и сказала уже мягче: — Ешь. Тебе понадобится энергия, если ты собираешься пережить день, игнорируя Малфоя. Гермиона взяла тост. — Я не собираюсь его игнорировать. Джинни подняла брови. — Правда? Гермиона задумалась на секунду. — Нет. И только после этого добавила тихо: — Но, кажется, он собирается игнорировать меня. Джинни снова покачала головой. — Мерлин… это действительно так по-малфоевски. Джинни ещё некоторое время наблюдала за ней, будто собиралась сказать что-то ещё, но в итоге только вздохнула и потянулась за своей кружкой. — Ладно, — сказала она наконец. — Я отступаю. Пока. Гермиона кивнула, благодарная хотя бы за эту маленькую передышку. Она взяла тост, больше из чувства долга, чем из голода, и механически откусила кусочек. Вкус она почти не почувствовала. Вокруг стол постепенно заполнялся людьми. Кто-то громко обсуждал вчерашнюю вечеринку, кто-то спорил о задании по артефактам, кто-то уже строил планы на выходные. Обычный утренний шум Большого зала медленно собирался вокруг неё, но Гермиона почти не участвовала в нём. Она отвечала, когда к ней обращались, кивала, когда требовалось согласие, но мысли всё время возвращались к одному и тому же: к ночному разговору и к тому короткому, холодному финалу, которым он закончился. Это была плохая идея. Она уже почти привыкла к этой фразе. Почти. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметил Невилл, проходя мимо их стола с тарелкой. — Просто устала, — ответила Гермиона автоматически. Он кивнул и пошёл дальше, не задавая лишних вопросов. Гермиона была ему за это благодарна. Она как раз собиралась сделать ещё глоток чая, когда дверь Большого зала открылась. И в зал вошёл Драко Малфой. Она заметила его сразу — почти против своей воли. Платиновые волосы, строгая мантия, та самая ровная, чуть лениво уверенная походка, которая всегда заставляла людей автоматически расступаться на пару шагов. Он выглядел так же, как обычно. Собранный. Спокойный. Безупречно контролирующий себя. Как будто вчерашнего разговора не существовало. Он остановился у слизеринского стола, коротко кивнул Забини, который что-то сказал ему с ленивой усмешкой, и сел рядом. Ничего необычного. Ничего такого, что могло бы выдать в нём человека, который прошлой ночью признался ей в том, что писал ей в дневнике. Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается то странное напряжение, с которым она уже начинала знакомиться этим утром. Она заставила себя отвернуться. Не смотреть. Не следить. Не анализировать. Это оказалось сложнее, чем она ожидала. — Гермиона. Она подняла голову. Джинни смотрела на неё поверх кружки. — Ты только что уставилась на Малфоя. — Я не уставилась. — Уставилась. — Я просто посмотрела в сторону двери. — Конечно. Гермиона вздохнула. — Джинни… — Я ничего не говорю, — невинно ответила та. Но уголок её губ всё же дрогнул. Гермиона покачала головой и снова уткнулась в чай. Через несколько минут колокол возвестил о начале занятий, и поток студентов начал постепенно подниматься из-за столов. Шум в Большом зале усилился: стулья заскрипели по каменному полу, разговоры переместились в коридоры, кто-то на ходу допивал чай, кто-то поспешно собирал книги. Гермиона машинально сложила свои пергаменты в сумку и поднялась вместе со всеми, стараясь не думать о том, что ей, вероятно, придётся снова увидеть Малфоя. Первое занятие проходило в западном крыле, и дорога туда всегда превращалась в медленное движение по узким коридорам и лестницам, где студенты неизбежно сталкивались плечами и обгоняли друг друга на поворотах. Гермиона шла почти автоматически, отвечая на чьи-то короткие приветствия и не особенно вникая в разговоры вокруг. Она убеждала себя, что совершенно не думает о том, окажется ли Малфой в аудитории раньше неё. Разумеется, это было неправдой. Она заметила его сразу, как только вошла в кабинет. Малфой уже сидел за одним из столов у окна, слегка наклонившись над пергаментом. Он что-то писал, медленно и аккуратно, и выглядел настолько сосредоточенным, что на мгновение Гермиона даже подумала, что он просто не обратит на неё внимания. Но, конечно, это была иллюзия. Малфой всегда замечал больше, чем показывал. Когда она заняла своё место за соседним столом, он поднял взгляд. Их глаза встретились — всего на секунду, не дольше. Этого оказалось достаточно, чтобы Гермиона сразу поняла: всё изменилось. В его взгляде не было ни тени вчерашнего разговора, ни намёка на ту напряжённую, почти опасную близость, которая возникла между ними ночью. Только холодная, идеально выверенная вежливость, как будто они снова стали теми людьми, которыми были всегда — просто двумя студентами, вынужденными делить одно пространство. Он едва заметно кивнул. — Грейнджер. Гермиона ответила тем же спокойным кивком. — Малфой. На этом всё закончилось. Он сразу же опустил взгляд обратно на пергамент, будто разговор действительно состоялся и был завершён, и больше не проявлял ни малейшего интереса к её присутствию. Гермиона медленно опустилась на стул и разложила свои записи, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Однако внутри неприятно сжалось что-то острое и раздражающее. Вот оно. Именно так это и будет выглядеть. Не громкая ссора, не неловкая попытка избегать друг друга и даже не напряжённое молчание — просто аккуратно восстановленная дистанция, выстроенная настолько идеально, что со стороны никто даже не заметит, что между ними когда-то было что-то ещё. Она попыталась сосредоточиться на лекции, но почти сразу заметила одну деталь, которая начала раздражать её всё сильнее с каждой минутой. Малфой ни разу не посмотрел в её сторону. Ни разу. Он слушал преподавателя, делал записи, иногда задавал вопросы — всё как обычно. Но его взгляд будто намеренно обходил её, словно она была просто частью мебели в комнате. Именно это и бесило больше всего. Не холодность сама по себе — к ней она давно привыкла. А то, что он делал это настолько демонстративно спокойно, будто ничего и правда не произошло. Будто вчерашнего разговора никогда не существовало. Гермиона поймала себя на том, что сжимает перо сильнее, чем нужно. Ей внезапно захотелось вывести его из этого безупречного спокойствия — сказать что-нибудь резкое, задать вопрос, на который он не сможет ответить так же холодно. Заставить его хотя бы на секунду потерять этот идеально контролируемый вид. Но она ничего не сказала. Пока нет. Вместо этого Гермиона просто склонилась над пергаментом и начала записывать слова преподавателя, хотя мысли упрямо возвращались к одной и той же простой истине: Малфой отстраняется. И делает это очень сознательно. Она медленно выдохнула, заставляя себя сосредоточиться на лекции. Если он решил вернуть всё на прежние места — прекрасно. Она тоже умеет играть в эту игру. И, возможно, даже лучше, чем он думает. В следующие дни она перестала искать его взгляд. Не смотрела в его сторону на лекциях, не задерживалась рядом в коридорах, не задавала вопросов, которые могли бы привести к разговору. Если он хотел дистанции — она давала ему её. Без колебаний. Без попыток вернуть всё назад. Со стороны, вероятно, всё выглядело идеально. Два человека, которые спокойно сосуществуют в одном пространстве, не имея никаких причин уделять друг другу больше внимания, чем любому другому студенту. Но была одна проблема. Гермиона всё равно замечала его. Особенно по вечерам. Библиотека почти всегда становилась её убежищем после ужина. Там было тихо, спокойно и достаточно далеко от шумных гостиных, где разговоры и смех мешали сосредоточиться. И именно там она начала регулярно видеть Малфоя. Сначала это показалось совпадением. В первый вечер он сидел у дальнего стола между высокими книжными стеллажами, почти скрытый от основного зала. Она заметила его случайно, когда возвращалась с очередной стопкой книг. Малфой редко проводил вечера в библиотеке. По крайней мере, раньше. Но на следующий день он снова был там. И на следующий. Иногда у окна. Иногда в глубине зала. Иногда у центральных столов, где обычно занимались старшие студенты. Каждый раз он выбирал место достаточно далеко, чтобы между ними оставалось расстояние, но достаточно близко, чтобы она всё равно могла его видеть. Он ни разу не подошёл к ней. Ни разу не заговорил. Гермиона убеждала себя, что это не имеет значения. Что если Малфой решил всё закончить — значит, так тому и быть. Но проблема заключалась в том, что она слишком хорошо знала себя. Чем дольше Малфой вёл себя так спокойно и безразлично, тем сильнее это начинало раздражать Гермиону. Не резко, не вспышкой злости, а медленно, почти незаметно, как давление, которое накапливается день за днём. И именно это казалось почти оскорбительным. Потому что одна мысль упрямо возвращалась снова и снова: если для него это действительно было такой плохой идеей — почему он не сказал этого раньше? Почему позволил этому продолжаться? Почему вообще начал писать? Однажды вечером, вернувшись в спальню позже обычного, Гермиона долго сидела за столом, не зажигая дополнительной лампы. В комнате было тихо: соседки уже спали, и только слабый свет из коридора ложился на поверхность стола. Перед ней лежал дневник. Тот самый. Ничем не примечательный на вид — немного потёртая обложка, обычные страницы, никаких чар, которые можно было бы заметить с первого взгляда. Он лежал точно так же, как лежал все последние дни. Она к нему не прикасалась. Несколько раз за эти дни Гермиона ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно, но каждый раз отводила взгляд. Если Малфой решил прекратить всё — значит, дневник тоже должен был остаться закрытым. Так было бы логично. Правильно. Но логика почему-то совершенно не помогала. Она протянула руку и провела пальцами по обложке, будто проверяя, действительно ли он лежит здесь, а не просто существует где-то на краю её мыслей. Потом убрала руку. Через несколько секунд снова коснулась дневника. Пальцы задержались на краю, и она медленно открыла его. Чистая страница. Гермиона смотрела на неё довольно долго. Перо лежало рядом, но она не брала его в руки. Мысли крутились одна за другой, сбиваясь, возвращаясь к одному и тому же. Если написать — значит признать, что её это волнует. Если не написать — значит оставить всё так, как есть. Она закрыла дневник. Прошла минута. Она снова его открыла. Страница всё так же была пустой, и это почему-то раздражало ещё сильнее. Гермиона взяла перо, повертела его в пальцах, потом снова отложила. «Не пиши», — сказала она себе. Через несколько секунд она всё равно наклонилась над страницей. Чернила легли быстро, почти резко. «Ты решил, что проще просто исчезнуть?» Она тут же отложила перо, словно слова могли обжечь пальцы, и закрыла дневник, не перечитывая написанное. Сердце почему-то билось быстрее, чем следовало бы для одного короткого вопроса. Ответа не было. Ни в тот вечер. Ни на следующий день. Ни через день. Гермиона упрямо убеждала себя, что это не имеет значения. Она не открывала дневник почти двое суток, будто само его существование было чем-то неловким, чем-то, к чему лучше не возвращаться. Но на третий вечер она снова сидела за столом, перелистывая страницы, и её взгляд неизбежно остановился на той самой строке. Она всё ещё была там. Одинокая. Без ответа. Губы Гермионы слегка сжались. Некоторое время она просто смотрела на написанное, затем медленно потянулась за пером. На этот раз она думала меньше. «Очень слизеринская стратегия.» Чернила высохли почти мгновенно. Она снова закрыла дневник. Ответа не было. Прошёл ещё один день. Потом ещё. Гермиона старалась не проверять дневник слишком часто, но каждый раз, открывая его, видела одно и то же — пустую страницу под своими словами. Это начинало злить. Не резко, а медленно, как раздражение, которое копится день за днём. К концу недели она уже почти жалела, что вообще начала этот разговор. Однажды ночью она снова открыла дневник. Некоторое время просто смотрела на свои записи, словно надеялась, что за те несколько секунд, пока она их читает, что-то изменится. Потом взяла перо. На этот раз слова появились почти сами собой. «Знаешь, что самое смешное?» Она остановилась. Несколько секунд смотрела на написанное, потом продолжила. «Ты прав.» Перо чуть дрогнуло. «Это действительно была плохая идея.» Гермиона отложила перо и закрыла дневник, даже не перечитывая написанное. Ей казалось, что если она сейчас снова увидит эти слова, то начнёт сомневаться — в формулировке, в тоне, в самом факте того, что вообще решила написать. Поэтому она просто захлопнула обложку и отодвинула дневник на край стола, словно тем самым могла отодвинуть и мысли, которые крутились у неё в голове последние дни. Она не собиралась проверять его снова. По крайней мере, не сегодня. Несколько минут Гермиона сидела неподвижно, глядя на разбросанные по столу книги, но на самом деле не видела ни строчки. В комнате было тихо, почти слишком тихо — только где-то в коридоре скрипнула половица, и затем снова наступила привычная ночная тишина Хогвартса. Она попыталась вернуться к конспекту, открыла одну из книг, пролистала несколько страниц, но через пару секунд поняла, что читает одну и ту же строку уже третий раз подряд. Мысли упрямо возвращались к дневнику. Гермиона раздражённо выдохнула, закрыла книгу и некоторое время просто сидела, уставившись в стол. Затем, почти сердито, протянула руку и снова подтянула дневник к себе. «Просто проверить», — сказала она себе. Она открыла его быстро, почти резко, словно надеялась поймать себя на глупой тревоге. Но в ту же секунду почувствовала, как внутри что-то резко сжалось. Под её последней строкой появилась новая запись. Он ответил. Ответ был коротким. Настолько коротким, что на странице оставалось слишком много пустого пространства вокруг него. Всего одно слово. «Да» И больше ничего. Ни объяснения. Ни вопроса. Ни попытки смягчить эту холодную прямоту. Даже точки в конце не было — будто он не счёл нужным закончить мысль, потому что, по его мнению, она и так была очевидной. Гермиона несколько секунд просто смотрела на это слово, не двигаясь. Ей казалось почти абсурдным, что после всех этих дней молчания, после всех её сомнений, после трёх разных сообщений, написанных с промежутками в несколько дней, он отвечает именно так. Одним словом. Спокойным, сухим и окончательным. Она медленно закрыла дневник, проводя пальцами по краю обложки, словно проверяя, действительно ли страница под ней не изменится, если она посмотрит снова. И только в этот момент Гермиона ясно поняла, что по-настоящему злится впервые за всё это время. Не раздражена. Не задетая. Злится.