Grace

      Солнце Франции приятно прогревало в один из осенних дней. Желто-рыжая листва шуршала и хрустела под ногами. Оливер никуда не спешил, позволяя себе раствориться в моменте. И пусть это было ему не свойственно. Бежевое пальто висит на нем, как на вешалке, а каштановые волосы слегка лезут в глаза. Наверное, следует их подстричь.       Проходя мимо Норт-Дама, его почему-то так и тянуло заглянуть туда. Олли хоть и причислял себя к атеистам, но никогда не отказывал себе в удовольствии заглянуть в какую-либо католическую церковь, храм или собор. Его нога переступает порог собора, где совсем скоро начнется служба. Люди вокруг тихо перешептываются, усаживаются на лавки. И дух захватывает от большого органа, что находится внутри Норт-Дама. Где-то в душе он мечтал услышать, как звучит этот инструмент вживую.       А ещё его взгляд прикован к молодому священнику, что вежливо выслушивает что-то от одной из прихожанок. Волосы кудрявые, слегка закрывающие уши по своей длине. И взгляд светлый, понимающий. Он что-то говорит в ответ, а после указывает прихожанке, чтобы та все же присела на свободное место. Видимо служба скоро должна начаться.       И Берман, завороженный всем величием места и, возможно, этим самым священником садится на одну из лавочек. Молодой служитель церкви становится спиной к органу, обращается к прихожанам.       — Сегодня я расскажу вам историю о человеке, утонувшем в холодных водах океана, после смерти того, кого любил, - его голос с легка заметным акцентом разносится по собору. – Это история о человеке, который умер дважды.       Больше он ничего не говорит, а проходит к органу, усаживаясь за инструмент. Он выжидает паузу, а после до ушей Олли доносится то самое звучание, что повествует о печальной судьбе неизвестного человека. Музыка пробирается куда-то под кожу, когда отражается от стен Норт-Дама. И дыхание перехватывает в груди, а на глазах проступает влага.       Это ли то самое великое звучание органа? Такой эффект оно дает? Если это так, то Оливер сам чувствует, что готов утонуть в глубоких водах, чтобы прочувствовать все ещё сильнее.       И молодой священник склоняется над инструментом, нажимает на клавиши будто он сам пережил всё то, о чем повествует.       Этот мир — он большой и такой маленький одновременно. В данный момент Олли ощущает себя букашкой во всем величии мира. Он один из миллиардов, словно муравей, что несет травинку к себе в дом. А вокруг столько же таких как он, что заботятся только о своем благополучии.       И когда мелодия заканчивается, Берман порывается подойти к этому священнику, который встает со своего места. Тот поправляет свою рясу. Всё должно быть идеально, если так угодно Богу.       — Извините, я впервые на службе и вообще услышал орган, - Олли подошел к священнику, а тот слегка улыбнулся.       — Вам понравилось? – Оливер готов был поклясться, что готов причислить этого юношу к лику святых. Нежный голос звучал тихо и одновременно громко в стенах собора.       — Да, Святой отец. Что за мелодию вы играли? Это было великолепно.       — Называйте меня Андреа, прошу, - юноша поправляет британца, кладя ладонь на чужое плечо и слегка улыбается. – Это была мелодия, которую я услышал в одной и песен одного французского музыканта. Решил переложить её на орган, потому что хотел, чтобы прихожане тоже услышали её и приняли что-то для себя. Если вам так угодно, то она называется ‘I Love You’ в исполнении Woodkid.       Оливер удивлённо приподнимает брови, что забавит священника. Кажется, Андреа тоже понял почему Берман так удивлен.       — Вас удивляет, что священники тоже слушают нынешних исполнителей, не так ли? – он слегка усмехается.       — Если честно, то я правда не ожидал это услышать, - Оливер чешет затылок в смущении.       — Por favore, мы обычные люди, просто слегка приближены к Отцу нашему. Не удивляйтесь, - Андреа поправляет свои отросшие кудри. – Извините, мне надо идти. Приходите на службу в следующее воскресенье. Я буду ждать.       — Х-хорошо, - Олли слегка кивает, завороженный священником.       А тот кивает в ответ, после удаляясь в глубь собора. Ему ещё нужно поговорить с другими прихожанами и закончить службу. Выходя из собора, Оливер достает свой телефон и подключает их к своим стареньким проводным наушникам. Он судорожно ищет ту самую песню в Spotify, а после жмет на кнопку ‘play’.       Оливер человек искусства, поэтому сейчас он мчится на всех порах в танцевальный зал, который вообще-то закрыт по воскресеньям. Путем долгих уговоров выбивает ключи от студии. Если его хореограф узнает, что Олли пришел тренироваться в выходной, то прибьет на месте. Берман подключается по Bluetooth колонке, сбрасывает с себя длинное пальто и кроссовки с носками, позволяя себе чувствовать голой ступней холодный паркет. Песня зациклена, и Оливер убивает целый день, чтобы придумать хореографию на музыку. Это всё похоже на обсессию, какое-то бессмысленное помешательство.       Ноги неприятно ноют, руки отказываются двигаться так, как надо. И вся одежда пропиталась потом. Для танцора – пустяки. Он валится с ног, располагаясь на паркете, на секунду закрывает глаза, чтобы выдохнуть. И часы показывают, что сейчас уже давно за час ночи.       — Это будет творение, - едва шепчет Олли и счастливо улыбается. – Самое чувственное, что я когда-либо исполнял.       — Оливер Джеймс Берман! – в тишине зала раздается голос Шарля, его хореографа. – Ты сошел с ума? Нет, даже не так. Ты сошел с ума!       Британец открывает глаза, поворачивает голову в сторону дверного проема, где стоит злой и слегка заспанный хореограф. Конечно, он не доволен.       — Почему мне звонят с вахты и говорят, что ты, во-первых, пришел сюда в свой выходной; во-вторых, взял ключи рано утром и так не вышел отсюда.       — А «в-третьих»?       — В-третьих, мне пришлось выбраться из своей теплой кровати в ночи, чтобы ругать тебя! – загибает последний палец Шарль, выходя из себя окончательно.       Оливер усмехается, а после переходит в сидячее положение, положив руки на согнутые колени. Шарль скрещивает руки на груди и топает в ожидании по паркету. Стоит ли Олли показать свои наработки? Может быть потом у не будет этого шанса – кто знает.       — Ладно, смотри.       Шарль вопросительно смотрит на Олли, который жмет на кнопку ‘play’, а после рисует фигуры и сюжеты в танце. Движения легкие, но одновременно передающие всё отчаяние, что было изначально заложено в музыку. А Леклер стоит с взглядом полным удивления и восторга. На секунду Берману даже кажется, что он успел разглядеть в зеленых глазах хореографа ту самую искру, что так и говорит: «Да, это то, что нам нужно».       — Ты поставил это сегодня? – наконец-то говорит Шарль, когда музыка заканчивается, а Оливер ждет оценки, жадно глотая воздух легкими.       — Да, - Олли облизывает пересохшие губы. – Прости, я помню, что обещал отдыхать на выходных, но оно само. Это всё этот поход в Норт-Дам, этот орган и милый священник. Черт…       — Знаешь что? – Монегаск прищуривает свои глаза и закусывает внутреннюю часть щеки в раздумьях. – Ты выступишь с этим номером на отчетном концерте. А еще расскажешь мне об этом «милом» священнике, как ты выразился. Я заинтригован. Но… Сейчас пора собирать монатки и ехать домой, Оливер!       — Но танец не доработан!       — Меня нахуй не волнует. Одевайся, я тебя подвезу до дома, - Шарль хлопает в ладони, чтобы британец поторапливался. – Бегом-бегом!

***

      На следующую воскресную службу Олли шел так, словно идет на свидание. Дошло всё до того, что он не мог выбрать какую водолазку ему надеть – белую или бежевую. Смех, да и только. Но почему-то в тот момент – это было самым главным решением в его жизни. Он переступает порог собора, оглядывается по сторонам всё выискивая того самого священника. Андреа находит его взглядом раньше, поэтому, когда Олли всё же смотрит на юношу, то чувствует, как мочки его ушей горячеют. Они точно покраснели… Почему-то Берман в этом уверен стопроцентно.       Британец слегка кивает Андреа, а тот улыбается и кивает в ответ. Боже, он что хочет, чтобы Олли сразу же вознесся к своим праотцам. Его бедное сердце не выдержит. Люди же вокруг него постепенно рассаживаются по местам, готовые к началу службы. Андреа произносит приветственные слова и говорит какие-то молитвы. Если честно, то Олли это мало волновало. Он больше бесстыдно позволял себе рассматривать священника.       Андреа же после завершения обязательных молитв сел за инструмент. И в этот момент все прихожане замерли в ожидании очередной мелодии, которую им сегодня исполнит Святой отец. Эти секунды ожидания для Бермана тянулись словно вечность. А потом он услышал… Он знал эту мелодию.       ‘Paradise’ в исполнении Coldplay.       Это была определенно она.       И это правда подходящая музыка для такого места. Звучание органа как всегда прекрасно. Возможно, это из-за того, кто владеет инструментом. Андреа будто бы сливался с органом, мелодией, которую исполнял. Они были одним единым целым.       — Как вам сегодняшняя служба? – по завершении священник подкрался почти незаметно к Оливеру, который от неожиданности даже вздрагивает. – Оу, прошу прощения, что испугал.       — Ничего страшного, - Олли прочищает свое горло. – Хочу сказал, что всё еще восхищен выбором песен и вашей игрой.       — Я рад, - Андреа улыбается, а после дополняет. – Вы же человек искусства, да? Я бы сказал, что танцор.       — Как вы узнали? – Олли удивленно приподнимает брови.       — Внимание к музыке и то, как вы двигаетесь. У танцоров своя походка, своя манера двигаться. Если честно, то это сложно объяснить…       — Я понимаю, о чем вы говорите, - британец прерывает поток немного неловких пояснений. – Если хотите, то приходите на отчетный концерт, который будет у студентов отделения хореографии в консерватории. В последнюю пятницу этого месяца.       — Обязательно, - Андреа кивает. – С радостью.       Олли улыбается и уже готов уйти, как вспоминает одну вещь:       — Меня зовут Оливер, но можно просто Олли. По полному имени меня называют только дома и мой хореограф, когда я перерабатываю и ему хочется меня отругать, - Берман чешет затылок и смущенно отводит взгляд.       — Хорошо, Олли, - Андреа издает смешок, а после наклоняет свою голову в бок, позволяя своим кудрям забавно изменить свое положение. – А вы приходите на службу, буду все также вас ждать.

***

      То был обычный день, когда Олли во всю спешил на занятия. Тяжелая спортивная сумка с вещами для тренировки болталась на его плече, сам он одет Бог знает во что, а на голове полный хаос. И не то, чтобы его сейчас это волновало, но обычно он себе не позволял выйти даже в магазин в неухоженном состоянии, а он, между прочим, находился в том же здании, где парень жил.       — Блять, блять, блять! – матерился себе под нос Олли, несясь по улочкам Парижа.       И так бы он и бежал, если бы не врезался в молодого человека, который выходил из какого-то магазина. Олли уже хотел начать ругаться с неожиданной преградой, хотя во всём случившемся был сам виноват, но подняв голову на незнакомца, то удивился. Это был Андреа.       — О, - только и смог он сказать. – Простите, Андреа. Я спешу, поэтому не заметил вас.       — Ничего страшного, - священник поднимает с тротуара оставшиеся продукты, которые вылетели из его пакета при столкновении. Он секунду раздумывает, а после говорит:       — Может Вас подбросить, Оливер? – священник достает из кармана своей куртки ключи от машины. – Вам же в консерваторию?       — Я буду очень благодарен, потому что мой хореограф с меня три шкуры снимет, - Оливер готов начать молиться на молодого человека.       Священник кивает, а после нажимает на брелок, чтобы снять машину с сигнализации. Нет, Олли понимает, что Андреа такой же человек, как и все, но увидев, что на нажатие брелка срабатывает новенький Mercedes одной из последних моделей, то пораженно поворачивает голову на парня. Тот же улыбается уголком губ и пожимает плечами, а после кладет продукты на заднее сидение.       — Вы вроде опаздываете, - говорит Андреа, опуская стекло в двери с пассажирской стороны, когда уже готов рвануть с места.       Олли в этот момент выходит из оцепенения, закидывает свою сумку туда же на задние сидения, а после и сам запрыгивает в машину. И стоит ему только защелкнуть ремень безопасности в фиксатор, как Андреа врубает музыку на всю и жмет на педаль газа. Всё происходит настолько быстро, что Олли остается только вжаться в кресло.       Неудивительно, что он даже не опаздывает, потому что циферблат на телефоне показывает, что у него есть еще лишние десять минут, а они уже стоят на парковке у консерватории. Музыка долбит из колонок, а перевод текста совсем не христианский, что очень не вяжется с тем, кто включал эту самую музыку и был за рулем автомобиля.       — Из тебя вышла отличная принцесса-пассажирка, - сказал священник, убавляя звук и переходя на «ты». – Приехали.       — Вы точно Святой Отец, Андреа? – говорит Олли со смехом и удивлением (его всё не отпускает это состояние с самого знакомства с парнем).       — Кими.       — Не понял.       — Вне стен собора и службы я предпочитаю, чтобы меня звали Кими, - он отстегивает ремень безопасности и поворачивается всем телом на танцора. – Мое второе имя.       — Как у известного гонщика?       — Ага, а еще это одно из популярных имен в Италии, когда я родился, - добавляет Кими. – А если твой отец бывший автогонщик, то это еще более понятно. Ты, кстати, спешил напоминаю.       — Я что-то должен за такую услугу быстрой доставки? – усмехается Олли.       Кими делает нарочито задумчивый вид, стучит подушечкой указательного пальца по носу. Он надувает губы и нарочито сводит брови к переносице.       — Свой номер телефона, - заключает брюнет, протягивая телефон Оливеру.

***

      Олли врывается в студию ровно в то время, когда часы показывают начало тренировки. Шарль скрещивает руки в районе груди, привычно стучит носком ступни по паркету. Берман уже открывает рот, чтобы начать оправдываться, но его прерывают:       — Молчи. Просто молчи, Оливер. Расскажешь мне причину, по которой ты почти опоздал на тренировку, - Леклер потирает переносицу, как же ему все дороги. – А вы, лоботрясы, к станкам разминаться! Бегом-бегом!       Несколько танцоров, наблюдавших за всей сценой, поднимаются со своих мест, вставая по позициям у балетных станков. Если Шарль недоволен, то лучше не обострять ситуацию. Олли тоже спешит на свою позицию. Его ждет долгая и мучительная тренировка…       Берман оказывается прав, когда сначала их около двух часов только растягивают, греют и заставляют подключить все мышцы, чтобы выточить из каждого танцора идеал. В этой индустрии всё сложно. Одна ошибка чревата повторению всей комбинации с начала. Тебя будут гонять до того момента, пока ты не выполнишь всё так, как надо, либо пока не упадешь в обморок от истощения. Шарль был лучшим выпускником консерватории; был и является танцором мирового уровня; жестоким, но справедливым хореографом. Он не пренебрегает возможностью надавить на руки, когда те недостаточно напряжены в одной из позиций. Ему всё равно что у тебя болит, он будет лепить из тебя нужную ему фигуру, бить ладонями по коленям, если ты недостаточно выпрямил ногу.       Кто-то скажет, что это слишком жестоко и неправильно, но у любого идеала есть своя цена. Иногда простых слов поддержки и направления в нужное русло недостаточно. Если так будет нужно, то без физической силы не обойтись. Это известно каждому танцору. И чтобы не вылететь в первый же день из места, где мечтают учиться многие – нужно приложить немало усилий и страданий. За всё в этой жизни надо платить, таков мир.       Многие танцоры понимают это, но всё равно плачут по ночам, утыкаясь лицом в колени, покрытые синяками. Их нервная система редко выдерживает такое давление, потому что быть идеальным – слишком тяжело. Пальцы на ногах болят, словно в пуанты или джазовки подложили стекло, а руки сводит от постоянной физической нагрузки будто они днями таскали тяжести. Но такова плата за мечту. Общество здесь тоже жестокое, за место под солнцем много кто готов под насолить, лишь бы стать первым. Лишь бы взойти на эту вершину Олимпа.       — Итак, - Шарль материализуется возле Олли, когда у них все же выдается перерыв, оттаскивает за локоть куда-то в угол. – Я видел, что ты выходил из чужой машины. Кто это был?       Несмотря на свою строгость, Леклер был той еще сплетницей.       — С чего бы я должен рассказывать кто меня подвозил?       — Оливер.       — Ладно-ладно! – танцор поднимает руки, делая вид, что сдается. – Я проспал все свои будильники, сбил одного молодого человека, а после оказалось, что это тот самый священник про которого я рассказывал. Он меня и подвез. Доволен?       — На последней модели Mercedes? Я думал они затворники, - Шарль потирает свой подбородок. – И что было дальше?       — Он попросил у меня номер телефона, - Оливер видит, как хореограф уже порывается задать следующий вопрос. – Да, я дал ему свой номер телефона. Теперь я свободен?       Почти свободен. Ему ещё надо прогнать в очередной раз танец, который он начал ставить несколько недель назад.       Боже, как же он устал.

***

      За окном уже глубокая ночь, которая укрывает своим темным покрывалом. И вереница звёзд, рассыпанных по небу, засасывает в свой водоворот. В такие моменты думаешь только о том, что мы – люди – настолько малы, настолько ничтожны в масштабах Вселенной. А еще мы безумно одиноки. Ученые всё пытаются доказать, что жизнь за пределами Земли существует, но что, если Бог нас придумал только одних. Что если мы дрейфуем в одиночестве, как на Ноевом ковчеге по бескрайним морям бесконечности? Удастся ли нам найти своё пристанище, свой вечный Рай?       Оливер пинает листву под своими ногами, которая уже едва различима в синеве ночи. Только слышен хруст под ногами и едва различимый рев машин, проезжающих по улицам Парижа. Франция прекрасна – бесспорно. Было лишь одно в ней, как бельмо на глазу. Почему эта прекрасная страна, что признана страной любви – так одинока?       Неизвестный номер: «Хэй…Эм, это Кими. Ты свободен?»       Олли смотрит на всплывшее уведомление, белый свет экрана освещает его уставшее лицо. Что же ему ответить?       Неизвестный номер: «Это же Олли, да? Я же не ошибся номером? Боже, прошу прощения, если я пишу совсем не тому человеку»       От этой небольшой паники Берман слегка улыбается. Это… мило? Он открывает клавиатуру, а после печатает:

      Олли:      

«Привет, Кими. Это Олли, ты не ошибся. И нет, я не занят. Только вышел из консерватории. Ты что-то хотел?»

      Неизвестный номер: «Фух, слава Богу. Я уж думал, что опозорился перед кем-то неизвестным. Получается, что только перед тобой Стоп. Ты только закончил тренировку?»

Олли:      

«Ха-ха, да. Шарль измучил меня одним и тем же танцем, который я поставил под впечатлением»

      Неизвестный номер: «Не хочешь кое куда съездить, если ты не сильно устал?»

Олли:      

«Хорошо»      

      Неизвестный номер: «Тогда я заеду за тобой, жди меня у консерватории»       Рев мотора доносится до Олли через какие-то пару минут, а после автомобиль останавливается аккурат рядом с молодым танцором. Окно опускается и Берман видит улыбающегося Кими, что опирается на подлокотник-бардачок. Олли дергает ручку дверцы, а после усаживается на пассажирское сидение.       — Не ожидал стать пассажиром-принцессой так скоро, - комментирует Британец, застегивая ремень безопасности (одна поездка с Кими научила его многому). – Куда едем?       — Думал свозить тебя к Монмартру, но потом передумал. Там будет куча всех этих парочек, - Кими закатывает глаза и бросает ладонью куда-то в сторону.       — И куда же твоя светлая голова решила тебя направить? – Оливер усмехается со всей ситуации, такое чувство будто они идут на свидание.       — Узнаешь, - говорит Кими. – А теперь держись, я люблю быструю езду.       — Я заметил! – кричит Олли, вжимаясь в кресло, когда Кими давит газ в пол.       Ночной Париж проносится в окнах, мелькая огнями включенного света в квартирах, падая каплями дождя на лобовое стекло автомобиля. Он живет и дышит, пропитывается песнями годов так 10-х, отражается мерцанием красного света светофора. И Кими горланит очередную песню, отбивая ритм на руле. В этот момент Олли хочет жить, записать все на старую камеру с VHS эффектом.       — Приехали, - говорит Кими, делая остановку в знакомой Берману местности. – Вылезай.       — Ты привез меня к собору? Серьезно?       — Тш-ш-ш, - делает замечание священник, приставляя свой указательный палец к чужим губам. – Сейчас покажу тебе то, что захватывает дух. Мало кто видит это, потому что обычно ночью войти могут лишь те, кого знают смотрители. Идем!       И Олли медленно умирает, когда чужая ладонь берет его в свою и буквально тащит внутрь собора. Повсюду горят свечи своим теплым свечением, а витражи, которыми напичкан собор, светятся, пропуская лунный свет через себя. Этот момент величия и благоговения заставляется Бермана замереть на месте, раскрыв рот от удивления. За свои годы он никогда не видел чего-то столь более прекрасного. А Кими в этот момент наблюдает за тем, как поражен танцор. Он знал, что так и будет.       Кими тянет его внутрь собора ближе к алтарю, где стоит статуя Богоматери с Иисусом на её коленях. В свечении тысячи свечей она выглядит ещё величественней и трагичнее. Священник крестится, а после усаживается на скамью, утягивая Олли за собой, что не может отойти от увиденного.       — Это великолепно, - шепчет танцор, и этот шепот расходится эхом по пустому собору.       — Знаю, - кивает Кими. – Я люблю приходить сюда, когда нет прихожан. Помогает подумать о своём.       — Например?       — Не знаю и не помню упоминал ли, но я не француз. Да, возможно, это слышно по моему акценту или видно в жестикуляции, - начинает священник. – Всю свою жизнь я мечтал посвятить себя искусству, но потом произошел ряд вещей, которые привели меня в богослужение. Дома я учился играть на органе, потому что ещё в детстве я чуть не потерял дар речи, услышав его звучание, когда мы с семьей решили приехать в Рим на мессу. А во взрослом возрасте я начал путешествовать. В Париж меня словно привел Бог. Собор как раз нуждался в органисте, меня взяли.       — Скажем так, ты нашел успокоение в служении Богу и игре на органе, так?       — Да, - Кими рассматривал статую Богородицы. – Есть в вере что-то такое, что завораживает, успокаивает душу. Я знаю, что многие не верят в Бога. Их право, Он все равно наблюдает за всеми своими детьми. Ты веришь в Бога?       — Я считаю себя атеистом, но если Он и правда существует, то я не понимаю почему так много людей страдает, почему дети болеют раком, почему кому-то достается всё, а кому-то ничего. Бог может дать на это ответ?       — Значит таков их путь, ты должен страдать, чтобы попасть в Рай, - говорит Кими, прикусывая нижнюю губу. Он замолкает на какое-то время, опускает голову вниз. – Это покажется глупостью, но мне Он помог. Моя мама болела раком. Я хочу верить, что, когда она пошла на поправку – это не только лечение помогло, но и моя вера.       — Сейчас с ней все хорошо? – спросил Олли. Он начал вытирать слезы своими пальцами с чужих щек. – Пожалуйста, не плачь.       — Сейчас все хорошо, - говорит Кими, шмыгая носом. Он делает глубокий вдох воздуха, а после спрашивает:       — Что мне сыграть в следующий раз?       Оливер слегка улыбается, а после приобнимая за плечо заплаканного священника произносит:       — Как насчет “Viva La Vida”?       — У тебя отличный музыкальный вкус, ты знаешь? – Кими поворачивает голову лицом к чужому лицу, а после оставляет легкий чмок на чужом носу.       — Серьезно? Прямо в соборе? Что же на это скажет Бог? – с легкой усмешкой говорит Олли.       — Он всё равно повсюду. Так какая разница?

***

      Олли бежит со всех ног на очередную службу в собор. Боже, как он умудрился проспать! Кими, вероятно, будет ругаться на него, если танцор не успеет. Будь проклята та ночная игра с Кими в Марио карт. Мало того, что проиграл восемь из десяти раз, так еще и уснул поздно. Итальянец всё уговаривал его лечь пораньше, но Берман каждый раз уговаривал сыграть ещё. Никогда бы в своей жизни Оливер не подумал, что найдет утешение в вере. И, может быть, Франция теперь не делает его совсем одиноким.       Да, это глупо, ведь вера прямо говорит: «Не сотвори себе кумира». Олли не следует этой заповеди, ведь творит себе кумира в молодом священнике.       Он влетает в собор, с облегчением выдыхает, когда видит, что прихожане еще не расселись по своим местам. Олли ищет взглядом судорожно Андреа, а когда всё же застает того за разговором с одним из прихожан – успокаивается. Берман поправляет свои растрепанные волосы, переводит дыхание. Органист сегодня всё также прекрасен, улыбается своей нежной улыбкой и лучики солнца просачиваются через цветные стеклышки витража, путаются в чужих кудрях.       Олли облокачивается на одну из колон, наблюдает за размеренной беседой Кими. Тот ловит его изучающий взгляд, а после, через какое-то время общения с прихожанином, всё же подходит к Оливеру.       — Выглядишь потрепанно, - делает замечание священник.       — Наверное надо было послушать твои советы, - Олли пожимает плечами и пытается привести в порядок волосы, которые все равно норовят залезть в глаза.       — Не «наверное», а просто «надо». Не шевелись, - командует Кими, а после слегка привстает на носки, чтобы достать до головы Олли и поправить прическу танцору. – Так-то лучше. А теперь идем, надо начинать службу.       Кими омывает руки, говорит привычные молитвы. В каждом его действии словно скрывается что-то таинственное. А после орган начинает играть. ‘Viva La Vida’ – достаточно веселая и вдохновляющая песня по ее звучанию. Так Олли казалось всегда, а в звучании органа она кажется ещё и величественной. Кими за инструментом отдает себя, слегка прикусывает губу от напряженности и радуется, что никто не видит его озадаченного лица.       Если можно вознестись и очиститься от одного только звучания, то Олли готов. Готов поверить во все всевышние силы, Бога и прочие верования даже если это языческие боги. А ещё ему впервые за долгое время хочется плакать не от грусти, а от полного удовольствия. Каждая нота, каждая пауза пробиралась ему под кожу. Она передавалась по венам и артериям с кислородом вперемешку. И в груди какое-то приятное чувство разливалось от блаженства всего происходящего. Оно одновременно с этим заставляло забывать какого это – дышать.       И Олли плачет. Ему совсем не стыдно, что люди могут подумать о нем что-то не то. Если так ощущается очищение, то большего ему не надо.       — Ты что плакал? – первое что спрашивает Кими, когда видит опухшее лицо и красные глаза танцора по завершении службы. – Олли, не молчи. Я прошу тебя, скажи, что не так. Тебе не понравилось?       — Мне понравилось, - сиплым голосом говорит британец. – Очень. Я не смог сдержать слез, потому что не знаю, как тебе объяснить это чувство. Я будто ощутил все эмоции в один момент. Они захлестнули с головой, казалось еще немного, и я… Это ощущалось, как…       — Как очищение? Словно с тебя смыли все грехи и переживания, так? – Кими касается локтя Олли, стараясь поддержать в таком откровении, а сам легко улыбается.       — Если это, то за чем приходят в церковь, то я понимаю этих людей, - Берман шмыгает носом.       — На самом деле, Бог находится не только в церквях или соборах, - начинает Кими и параллельно утирает дорожки слез с чужих щек. – Он всегда рядом. Вот тут, - и кладет свою ладонь на грудь танцора, опаляя теплом кожу Олли даже через ткань одежды. – Главное верить.       — Спасибо. Правда, спасибо. Мне этого не хватало.       Он наконец-то может позволить себе слегка улыбнуться. Кими – ангел, сошедший с небес (не менее).

***

      Кулисы закрыты, Олли слышит, как люди в концертном зале о чем-то разговаривают. Вероятно, они рассаживаются по своим местам. На нем белый костюм, обтягивающий каждую мышцу, а в руках телефон с открытым чатом. Кими строчит ему миллиард сообщений в минуту, говоря, что мчится со всех ног на его выступление. Он же обещал. Это забавит Олли. На службе Антонелли всегда был уравновешенный, спокойны и благоговейный что ли. В реальности же Кими был сильным химическим концентратом из эмоций. Как в одном человеке умещается столько всего?       Обычно Олли никогда не волнуется перед выступлениями – из-за врожденного перфекционизма и самоотдачи он старается отточить каждую деталь танца, чтобы все прошло без сучка без задоринки. Но именно сегодня, когда в зале будет сидеть человек, который резко ворвался в его жизнь и перевернул вверх тормашками, что-то внутри скребло. Олли делает глубокий вдох, а после и выдох, повторяет сие действие несколько раз, чтобы хоть немного успокоиться.       — Начало через десять минут, поэтому настраиваемся! – кричит Шарль и хлопает в ладоши, чтобы на него точно обратили внимание.       Оливер дрожит как осенний лист на ветру, готовый вот-вот оторваться от ветки. И Леклер это видит. Он уверенным шагом идет к Берману, делает озадаченное лицо. Не мудрено, что Шарль не ожидал увидеть такой картины прямо перед концертом. Олли был одним из его лучших танцоров, если не лучшим. Обычно тот никогда не переживал перед выступлениями. Никогда.       — Что происходит?       — Я не знаю, - Олли кусает губы и избегает зрительного контакта с хореографом. – Мне впервые за столько лет страшно.       — Так, - Монегаск правой рукой берет Олли за подбородок и поднимает вверх, чтобы танцор наконец-то посмотрел в глаза. – Я не знаю, что у тебя происходит, но ты мой лучший танцор и прекрасный солист. Переживать — это нормально, сейчас нужно сосредоточиться. Если ты переживаешь из-за своего священника, то вспомни, что он каждые выходные выступает перед прихожанами и тобой в том числе. Все будет хорошо, ему понравится. Слышишь?       — А если я разочарую?       — Ерунду не говори, - Шарль приподнимает брови. – Ты сам поставил хореографию, ты сам пахал как проклятый над этим танцем, я даже практически не правил тебя. Олли, это показатель успеха, а теперь думай только о том, что через пару минут вам всем выходить на сцену. Всё будет хорошо, поверь мне.       Берман смотрит на хореографа глазами полными надежды, потому что хочется верить в то, что все так и будет. Он все же приводит себя в порядок, а потом слышит звук уведомления на телефоне.       Кими: «Я в зале, жду твоего выступления с нетерпением. Помни, что Господь с тобой всегда, а если и он с тобой, то я и подавно»       На секунду Олли замирает, перечитывая сообщение. То ли он себе все надумывает, но почему-то ему кажется, что Кими будто в любви признается лишь в одном сообщении. Скорее всего Олли просто накручивает всё.       Кими: «В зале говорят, что очень ждут твоего сольного номера. Ты что будешь танцевать соло?» А потом ещё одно.       Кими: «Ты что считаешься лучшим танцором на своем курсе? Это не я так думаю или сказал! Ну точнее я уверен, что так и есть. Просто люди об этом говорят вокруг»       И, на удивление, это правда успокаивает. Олли прижимает ладонь к сердцу, оно бешено колотится, напоминая о том, что он все ещё живой. Потому что ему кажется, что его сердце на секунду перестало биться.       А ещё Бог есть, он всегда рядом. Прямо там, где бешено бьется маленький насос, качающий кровь.       Момент истины. Занавес уходит куда-то за кулисы, софиты окрашивают сцену в небесно-голубой, а нежная музыка начинает разливаться по всему помещению. Шоу начинается. И вот они с другими танцорами выходят на сцену – номер за номером.       Так продолжается пока не объявляют последний танец. Тот, что ждут многие в концертном зале. Они ступает босыми ногами на деревянный паркет, садится посередине сцены, скрестив ноги перед собой, а сам упирается вытянутыми руками на колени. Белый свет софита – лишь одного – направлен на его сгруппированную фигуру. Он подсвечивает его кудрявые волосы, словно божественный свет. И все с замиранием сердца ждут, когда заиграет музыка.       — Сегодня мы расскажем историю о человеке, утонувшем в холодных водах океана, после смерти того, кого любил, - говорит кто-то из-за кулис чей-то голос в микрофон. – Это история о человеке, который умер дважды.       Кими, сидевший на кресле и с удовольствием ранее наблюдавший за концертом, меняется в лице. Он моментально выпрямляется в спине и ждёт. Это фраза, которую он когда-то сказал на служении. В тот самый день, когда Олли впервые появился в соборе. Ресницы священника слегка подрагивают. Он не хочет верить в то, что слышит и видит.       А после знакомый мотив начинает играть из больших колонок, стоящих по краям сцены. Олли двигается резко, в бит музыки. А когда звучание переходит в мелодичное и трагичное – на припеве – он будто летает по сцене, вкладывая всю душу в каждое движение. Он сочетает в себе грубость, которая присутствует в ритмике звучания, и нежность, и тоску, что передается звучанием скрипки и текстом песни. И если Кими был ангелом для Олли, то Олли был Богом, сошедшим с небес прямо на землю.       В этот момент Антонелли ощущает, как первая слеза скатывается по его щеке. Все выступления Олли, что утопал в музыке и каждом отточенном движении, было обращено лишь к одному человеку в концертном зале. Женщины, что сидят по бокам от Кими слегка шмыгают носами и вздыхают, завороженные танцем. И парень их не осуждает, он сам не лучше.       В нем мечется желание броситься с места, сорвать весь номер, выскочит на сцену и поцеловать танцора. Если Олли искал благодать божью в игре Кими, то Кими искал себя в Олли, который отдавал всего себя в танце.       Финальный аккорд звучит, и Берман падает на колени в звук колокола, что лейтмотивом играет всю песню. Софит подсвечивает его лицо, поднятое к верху, а рука тянется к свету. Он тяжело дышит, хватая полной грудью воздух, в котором так нуждался. Зал аплодирует стоя, но Олли ищет взглядом лишь одну фигуру. Он готов поклясться, что видит, как Кими плачет и аплодирует ему вместе со всеми. И осознание, что молодой священник плачет лишь от одного его выступления – заставляет разлететься на кусочки.       Олли кланяется, а после видит, как Кими первым удаляется из концертного зала. Берман плевать хотел на слова Шарля, который потом будет очень долго его ругать за необдуманные поступки. Но прямо сейчас он бежит за кулисы, чтобы хотя бы обуться, а после выскакивает на улицу, где его ждёт заплаканный Антонелли.       И боже это выглядит так глупо, словно они в какой-то мелодраме. Между ними метры, прохладный осенний ветер развивает волосы и молчание, повисшее в воздухе, становится слишком интимным.       — Оливер, ты дурак, - сопит в нос Кими, утирая слезы со своих красных щек.       Олли ничего не говорит, потому что не может. Его мозг отказывается перерабатывать всю информацию, что медленно подступает в его голову. Тело движется само по себе. Он быстрыми и широкими шагами сокращает между ними расстояние, а после нежно, но быстро, берет чужое лицо в свои ладони и утягивает в желанный поцелуй. Желанный с обоих сторон.       Нет, не существует этих фейерверков, что любят рисовать в кино и книгах. Нет тех самых звездочек в глазах и бабочек в животе. Есть лишь мягкое покалывание на кончиках пальцев, есть теплые ладони Кими на плечах Олли, есть непреодолимое желание не отпускать человека, которого полюбил за такой короткий срок.       — Прости, что заставил тебя плакать, - шепчет Олли между рваными поцелуями, словно вымаливает прощение.       — Ты все ещё дурак, Олли, - отвечает итальянец. – Бог простит, а я тебе ещё это припомню.       И в этих словах читается сплошное: «Спасибо, что показал мне свет», «Спасибо, что стал моей музой», «Спасибо, что рядом».       — Шарль будет тебя ругать за то, что ты сбежал, - говорит Кими, соприкасаясь своим лбом с чужим.       — Он поймёт.       И Кими улыбается, шепчет что-то на итальянском и поднимает голову к ночному небу, усыпанному звездами. Почему-то ему кажется, что всё же Господ его благословляет.       А Олли не кажется, потому что маленький посланник с небес всегда был рядом с ним. Главное, просто верить.