Бог любит нас

– Я поехал, – говорит Хаято ему на ухо. Занзас тихо вздыхает, поворачиваясь на живот, зарывается в подушки. Хаято тихо хмыкает и оставляет легкий поцелуй между его лопаток. – До встречи на мессе. Занзас слишком сонный, чтобы вспомнить, как разговаривать на человеческом, поэтому только согласно мычит и засыпает еще до того, как Хаято выходит из его спальни. Они такие придурки. Когда Хаято приезжает, чтобы остаться на ночь, он всегда встает едва ли не раньше рассвета, чтобы успеть свалить до того, как Скуало откроет ебало и начнет поднимать на уши весь офицерский состав, орать на рядовых, курьеров и клининг. При этом все в Варии знают, по каким таким интересным делам правая рука десятого Вонгола приезжает к их боссу. Занзас и Хаято в курсе тоже, просто Занзасу ожидаемо насрать, а Хаято… ну. Это Хаято. Просыпается он часа через три после ухода любовничка. Солнце палит так, что блэк-аут шторы, которые он почти никогда не поднимает, нагрелись. Шикарное утро для того, чтобы неспешно встать, сходить в душ, а потом проспать еще часов пять перед тем, как собраться, залиться чем-то кофеиновым, и уже потом поехать в церковь на другой конец мира. Завтра Рождество. Они поедут в Ватикан. – Выглядишь так, будто пол ночи тебя еб… – Скуало скалит зубки. Вломить бы ему, да настроение слишком хорошее. – Ах, да. Так и было. – Пошел на хуй, – в тон ему отвечает Занзас. – Не, – ржет злоебучая патла. – Я не пидор, в отличие от некоторых. – Кому ты пиздишь. – Хех. В дороге Занзас дрыхнет на заднем сиденье, иногда просыпаясь, чтобы глянуть в окно и самому себе сказать: отлично, можно поспать еще чуток. На пароме он затыкает уши наушниками, игнорирует все происходящее, и ни с кем не разговаривает, только один раз роняет фразу: – Надо было взять джет. – Надо иногда вспоминать, что ты не долбаная английская королева, – отвечает ему Скуало. И снова поездка в машине. Ужин в жральне с лучшим в мире баром. Смена водителя. – Бля, я слишком стар для этого дерьма, – говорит Занзас, выходя из тачки и с хрустом потягиваясь. – Ты моложе нас всех, не ной, – стебется Скуало. Перезвон колоколов заглушает желание схватить его за патлы и ударить в колено. Как же здесь много людей. Занзас терпеть такое не может, и уже открывает рот, чтобы начать мандеть по этому поводу, когда Луссурия говорит: – Знаю, босс. Поэтому Занзас ничего не говорит, только мысленно ставит еще одну галочку напротив фразы “мои люди – мои люди. Я им доверяю.” В собор они заходят через тяжелую дверь в задней части здания, и идут по коридорам, куда туристам нет доступа. В общей зале гомон затихает как по приказу: хор, поющий о Вифлееме, затыкает и прихожан, и туристов, и даже раздражение. Занзас слушает минуты полторы, напитываясь запахом раскаленного угля и ладана. А потом достает телефон и пишет в диалог с Хаято: “я ненавижу людей. Поймай меня в той комнате, где стоит вино”. Кагор сладкий и густой. Занзас такое не любит, ему нравится горечь. Но ему хорошо от мысли, что он пиздит вино у самого великого лицемерия в истории. Вот в такие моменты он ощущает себя богом. – Собираешься напиться на рождественской службе? – негромко спрашивает Хаято, закрывая за собой дверь. – Это невежливо. – Вежливость – это форма общения, которая мне претит, – Занзас наливает вино в кубок. – Святость – тоже. Иди сюда. Хаято расправляет плечи и, это видно, хочет заспорить, вразумить или возмутиться. Занзас выпивает полный кубок. – Иди сюда. Хаято подходит, и его ладонь на груди Занзаса горячее и правильнее всей этой цирковой идиотии. – Соскучился? – До одури, – отвечает Занзас. – Губы красные. – Это я перед мессой в салон красоты заскочил, намарафетился. – Дурак, – Хаято смеется и целует его. – Да, – лыбится Занзас. – Пиздец тупой. Каждый раз, когда тебя вижу. Они отлипают друг от друга очень нескоро. – Я бы до кучи еще и закурил прямо тут, – делится Занзас. Хаято выдыхает жар около его уха и гладит ладонями по животу. – Ты ужасный человек. – Да. – Мне нравится. – Да, – Занзас толкает его пальцами под подбородок. – Мне тоже. У Хаято невыносимо красивые глаза. Занзас действительно тупеет каждый раз, когда смотрит на переливы зелени в его радужке. – Черт… – бормочет Хаято, утыкаясь лбом в его плечо и застегиваясь. – Сколько?.. – Самое время вернуться. Иди, я останусь здесь. Хаято трогает губами его щеку и обещает продолжение банкета одной фразой: – Дверь в номер сегодня не закрывай. Вы же в “Цезарь” остановились? – Откуда знаешь? – ответ не нужен, Занзас и так знает. – Работа у меня такая, – в голосе Хаято звучит капля самодовольства. Дверь за ним закрывается, Занзас разминает шею и наливает себе еще вина, но пить неохота. Охота позвонить в “Цезарь” и велеть прибраться в номере, потому что он оставил раскрытый чемодан посреди комнаты, случайно разбил вазу и забил на это болт, да и полотенца бы надо сменить. – Занзас, – произносит голос за его спиной. Занзас усмехается и все же делает глоток. – Да? Отец. – Проявляй уважение хотя бы в доме бога. – М…, – Занзас поворачивается к нему лицом. Солнечные лучи, распадающиеся на сотни прекрасных искр благодаря витражу, не идут этому человеку. Ему вообще ничего не идет, кроме пули в башке. – Как сказал один мой знакомый…, – он ставит кубок на столик. – “Нет”. Что-то неуловимое мелькает в глазах Тимотео. Занзас наслаждается чувством власти над человеком, который превратил его жизнь в ад. И он забивает последний гвоздь: – Я собираюсь жениться на нем. Живи с этим. А в тот момент, когда ты хотя бы подумаешь помешать этому, я выжгу тебе кадык. Тимотео молчит. – И гореть ты будешь долго. Я поднатаскался в этом искусстве. Занзас идет на выход и улыбается: – С Рождеством, бывший дон Вонгола.