Легион одиночества

- Ещё один день… Ещё один чёртов день, - прохрипел Бродяга, распростёртый на кухонном столе, словно распятый на алтаре безысходности. Бродяги… так презрительно клеймили клонов, живших в Республике. В государстве, где безработица считалась изменой и каралась набором в солдаты, где им давали новую цель в жизни. Но он… он был иным. Ветеран из проклятого поколения 1А, отмеченный печатью войны, выжегшей в его душе последние искры жизни. Таких как он не трогали, ведь они уже отслужили своё. Война – вот для чего его создавали, и она же обратила его в живой труп, не способный ни к радости, ни к надежде. Самоубийство? Невозможно. Проклятый отголосок оригинала, запертый в генетическом коде, не позволял поднести дуло пистолета к виску. «Быть или не быть?» - этот шекспировский вопрос звучал как издевка. То же касалось и забвения в алкоголе. Что же касается эмоций… характера… здесь всё было сложнее. Если оригинал был поражён бациллой депрессии, то и клоны рождались с этой неизлечимой болезнью души. Только эта депрессия была навечно. Кто постигнет эту связь? Да и нужно ли? Разве хоть один из этих представителей этого поколения задумывался об этом? Каждый жил лишь с одной навязчивой мыслью: как бы выпустить себе кишки или захлебнуться в винных парах.. Но их удел – вечная агония, прозябание на кухнях казённых домов, где ветеранский паёк - все, что даёт им жизнь. Он… ничем не отличался от легиона себе подобных. То же лицо, тот же безнадёжный взгляд, те же непосильные проблемы. Скитаясь из комнаты в комнату, из дома в дом, они искали мира, как путник в пустыне ищет оазис. Но находили лишь минутное забытье в тарелке безвкусной еды и кратковременное облегчение в изнурительных спортивных тренировках, так милостиво предоставляемых Республикой. Лишь в эти моменты можно было отключить сознание, забыться, как в наркотическом дурмане. Лишь тогда можно было ощутить мимолётную сладость от вкуса давно приевшейся еды и удовольствие от боли, прожигающей мышцы. Вечно погружённые в замедленные, надрывные мелодии «Нирваны», они бесцельно бродили по улицам Республики, словно тени давно умерших надежд. Может, в этом и заключалась их миссия? Быть вечно несчастными? Вечно страдать, вызывая жалость и сочувствие у окружающих? Никто не знал. Такие, к несчастью, жили вечно… как призраки, заточенные в клетке собственного бытия. - Ну что, дружок, приуныл? - поинтересовался подошедший Солдат, словно ангел смерти осведомился о самочувствии своей жертвы. - А разве бывает по-другому? - устало отозвался Бродяга, словно вопрошал о смысле мироздания. - Уверен, что бывает. Можно твои документы и свидетельство о работе? - Документы… вот, держите. А свидетельства нет. Я… безработный. - Бродяга протянул солдату помятую пачку бумаг, как будто отдавал свою судьбу на растерзание. - Хм… Эндрю Шиванецкий... ветеран? Из поколения.... 1А. Это случайно не ваши ребята высаживались на Сопке? - с любопытством спросил солдат, примеряя на себя роль следователя. - Наши. Я был среди них. - А… ну, тогда это многое объясняет. Там действительно было жарковато. У меня друг там воевал, из твоего, кстати, поколения. Рассказывал, как командира группы в клочья разнесли, вместе с половиной отряда. - говорил. - Да, было… Хороший был мужик. Как и все, кто остался там навсегда. Таких вояк нынче не сыщешь… - пробормотал бродяга. По его лицу было понятно, что он не желал с кем либо общаться. Все чего он хотел - остаться в вечном одиночестве, доживая свою нескончаемую жизнь. - Ладно, раз все в порядке, думаю, мне можно идти. В этом корпусе кстати проводится набор в наши ряды. Нам нужны, такие как ты. Тем более, недавно начали восстанавливать в звании. Заходи, если заинтересовал. - Может, как-нибудь… но не сегодня, - пробормотал бродяга, в чьём голосе теплилась надежда выпроводить солдата как можно скорее. Солдат ушёл, словно ветер, унося с собой тяжесть невысказанных вопросов. Бродяга же рухнул на обшарпанный общественный диван, как путник, нашедший оазис в пустыне отчаяния, и провалился в сон в надежде хоть на мимолетное исцеление израненной души. Сутки спустя, он пробудился от дремоты. Скитаясь по унылому лабиринту коридоров, он забрёл в общественную ванную, где зеркало ждало его, словно старый друг. Достав истрепанную щетку, он выдавил на неё каплю зубной пасты и принялся приводить себя в порядок. Его взгляд, утонувший в зеркальной глади, был пуст, как высохшее русло реки. Он искал в отражении искру жизни, хоть малейший намёк на то, что он не просто оболочка, забытая богом и людьми. Он жаждал увидеть в отражении свою «инаковость», свою уникальность, ту самую червоточину, которая отделяет живого от мёртвого. Закончив с утренним ритуалом, бродяга двинулся в сторону призывного пункта, словно мотылёк на пламя. В глубине души теплилась надежда: найти новое призвание, или хотя бы просто умереть на полях битвы, обратив свои страдания в песок времени, исчезающий на ветру. Он, невидимый для остальных, как призрак достиг нужного этажа, где уже во всю проходил набор в армию. Все суетились, переговаривались. Даже вечно спокойные и тихие солдаты были чересчур разговорчивы сегодня. Будто этот день был последним для Республики. Но какая разница, когда каждый твой день - это сплошные страдания? Умереть в такой момент - это не самый лучший подарок от судьбы? Кто знает истину, погребенную в песках забвения? Но командор, словно маяк во тьме, всегда утверждал иное. Командор – глава Республики, оригинал, чье подобие множится в клонах. И, несмотря на рой вопросов к нему клоны его любят. Любят с сыновней преданностью, как отца родного, и наш бродяга Эндрю - не исключение из этого правила. Ведь именно командор, обеспечил неприкосновенность ветеранов и выдал пособие; он, словно архитектор благоденствия, превратил здания республики в оазисы жизни - с общественными кухнями, банями, с квартирами, слившимися в единое целое. И в каждом его деянии сквозила справедливость, а эмпатия била ключом, подобно горному источнику. Когда-то давно, командор общался с Эндрю. После эвакуации с сопки, они в последний раз встретились за чашкой чая, в тишине кухни. И разговорившись, командор поведал бродяге историю их появления в этом осиротевшем городе: «В момент моей смерти, когда меня сбила машина, внезапно мир замер в оцепенении. Люди превратились в каменные статуи, птицы застыли в полете, машина, несущая мое бренное тело на своем капоте, замерла, словно вкопанная. Все, кроме одного человека. Тишину, звеневшую в ушах, разорвал нервный вздох незнакомца. Подойдя ко мне, он вновь вздохнул, с горечью в голосе, и назвал себя Богом, опечаленным моей кончиной. Он признался, что не властен над этим миром и не может ничего изменить, но может создать для меня иной, подарить мне еще один шанс, словно милостыню. Так я и очутился в своем родном, но опустевшем городе. Мне была дарована способность к клонированию, а также предречено, что я не смогу умереть от старости, лишь от оружия, созданного руками себе подобного, скитальца, затерянного где-то в этом лабиринте бытия. Так и началась наша нескончаемая война с Гарпийцами, яростная и бескомпромиссная, но победа в которой, увы, пока остается лишь миражом». И, осознав всю тяжесть этой богоданной правды, Эндрю погрузился в пучину депрессии, еще более глубокую и беспросветную, чем у его собратьев. Ведь зачем это все? В чем смысл победы над Гарпийцами? Чтобы после месяца празднования снова исчезнуть средь толпы себе подобных? Чтобы заиметь возможность поселиться в других домах этого пустого города? Задаваясь этими вопросами, теряешь смысл всего. Хочется просто испариться на полях битвы, ибо больше негде.