Terra incognita
Макс заебался. Спать хотелось неимоверно, но не ложился он из принципа; глаза постепенно слипались, а усваивать информацию из пыльных книг, которыми, казалось, не интересовался никто уже пару десятков лет, становилось все сложнее.
Нельзя сказать, что повлияло сильнее: бессонная неделя, за которой по обыкновению следовало пару-тройку суток непрерывного сна, спасибо звёздной природе, либо расслабляющая, скорее даже умиротворенная обстановка в комнате
С самого попадания в соларум Максу не хотелось обживать свою комнату: он смутно помнил, что до всех событий, случившихся с Антаресом его вещи лежали в спортивных сумках и коробках, заклеенных скотчем, стопки книг и инфор захламляли стол и кое-где лежали рядом с ним, однако каких-то безделушек или других вещей, которые бы придали комнате жилой вид, не было вовсе.
Что было причиной такого безразличия, Макс толком и не знал: наверное, думал, что все происходящее с ним - ошибка и разбирать вещи нет смысла, а может просто банально не хватало времени, кто сейчас разберёт. По рассказам Фри Макс помнил, что все свободное время он проводил в архиве, зарываясь с головой в знания, а к себе заглядывал исключительно для того, чтобы переодеться, принять душ и лечь спать.
С того чересчур богатого на события времени, которое, к слову, не должно было настигнуть его всего спустя два месяца после попадания в протекторы, изменилось для него многое.
Максимус даже не знал, что именно повлияло на него так: осознание того, что твой родной отец, который вместо сказок читал тебе учебники по аэродинамике, научил стрелять из лука и летними вечерами показывал ему созвездия, оказался всего лишь каким-то потерянным верховным света, или вся та круговерть событий, в которых он тогда со своей потерей памяти смог разобраться чуть меньше, чем никак.
Он сам толком не знал почему, но неоднократно оказавшись на пороге смерти, после того, как заоблачные интриганы оставили Терру, Максу надоело мыкаться по углам и сбегать от неизбежного, да и с учётом звёздной перестройки организма особо не побегаешь по всему соларуму, так что его комната постепенно начала обрастать вещами и оживать
Обустройство её заметно изменилось. Появился патефон, который подарил ему Дан на девятнадцатый день рождения; несколько моделей самолётов, которые Макс собрал сам; кресло мешок в космической раскраске, а вместе с ним и подушки в цвет, которые однажды приволокла Фри со словами, что просто не смогла пройти мимо; огромная жёлтая кружка с улыбающимся смайликом на боку, которую когда-то оставила у него Ламия и белый журавлик с надписью на крыльях: "1 - Пабло Эррера"
Его комната выглядела одновременно похожа на комнаты всех его друзей? и одновременно не была похожа ни на чью. В его комнате не стоял рояль, который сразу бросался в глаза входящему в комнату Дана; не было огромной белой приставки и стопки дисков с различными играми, которые так любила Фри, и уж точно было далеко до "самой захламленной комнаты соларума", как ее когда-то назвал Макс.
в комнате Стефа царил настоящий творческий беспорядок: пол напоминал минное поле, пахло табаком и резким запахом ацетона, стены были закрашены серой краской, а подобие порядка наблюдалось лишь в одном месте — угле, в котором Стеф обычно рисовал
Максу всегда нравилось смотреть на то, как Стеф творил. Тонкие кисти с длинными пальцами, кое-где покрытые шрамами, легко двигались по холсту или по обычному листу, зажав карандаш, больше похожий на огрызок, или тонкую кисть. Разрозненные линии постепенно соединялись в нечто более осмысленное, настоящее. Чаще всего рисунки оказывались либо в мусорном ведре, либо Стеф сжигал их очередной манипуляцией, сделанной буквально на коленке, но один рисунок Максу все же удалось сохранить.
Это был простой карандашный рисунок, сделанный больше от скуки, чем из желания что-либо показать. На нем были изображены крыши города, десятки и десятки крыш, которые кое-где накладывались друг на друга и подставляли свою покатую поверхность под лучи закатного солнца.
Где-то вдалеке на вечернем небе расходились перистые облака, которые напоминали Максу мазки краски на холсте, а среди них диском клонилось к земле солнце. Узкая дорожка среди домов, чьи крыши попали на передний план, была облицована камнем и петляла между узкими строениями, по ней шел парень, держа под руку маленькую девочку.
Он не мог разобрать черт лица, но судя по поднятой вверх голове девочки она должны была смеяться в голос, или радостно улыбаться, или громко что-то рассказывать, экспрессивно взмахивая руками на каждом слове или... Он догадывался, кого Стеф изобразил на этом рисунке: видел все это в том лабиринте, который был преградой на пути к темнице Гортраса и заставлял всех, кто заходит в него проживать свои самые худшие воспоминания; понимал, почему Стеф так быстро ушел из его комнаты в тот день, оставив лист с рисунком и что он испытывал в тот момент.
Они никогда не разговаривали про этот случай, но рисунок Макс сохранил. Да и разговаривали они нечасто, несмотря на то, что Стеф постоянно сидел в его комнате под предлогом того, что "это единственное место, где меня никто не будет искать". Оправдание было мягко говоря нелогичным, но Максу было в общем то все равно на это.
Со временем Макс начал воспринимать его, как деталь интерьера — причудливое комнатное растение, которое не требует ухода, а точнее хочет, чтобы все ушли и оставили его в покое.
Обычно, за все время, что Стеф проводил в его комнате за один раз, они лишь редко перекидывались десятком фраз, в которых процент колкостей и нецензурных выражений превосходил все допустимые значения. После таких разговоров каждый возвращался к своему делу: Стеф что-то чиркал в своем черном блокноте, подарок Фри, курил, либо спал, а Макс читал, изредка делая заметки на полях книги и загибая верхние уголки страниц на самых важных моментах и никогда не надевал подвеску.
После всего случившегося с ним, больше всего Макс сблизился со Стефом. Почему? Да он и сам не смог бы объяснить. Казалось, что хранить секреты друг друга, единственное, что будет связывать их, однако реальность была в другом: Максу просто было комфортно рядом с ним.
Комфортно ходить на задания,особенно зная, что ни один из них на этом задании не умрет; писать отчеты, придумывая большую часть всего произошедшего и максимально растягивая все события, потому что отчёт длиной в четыре предложения не простил бы никто из смотрителей.
Ещё Макс любил смотреть. Иногда, отрываясь от чтения, он залипал на Стефа: его янтарные глаза, которые он мог сравнить разве что с цветом коньяка, который ему даже не довелось попробовать; его высокие скулы и итальянский нос с горбинкой, черную шапку кудрей, которая в растрепанном состоянии чем-то походила на воронье гнездо; четкую линию подбородка и бледные, сжатые в гримасе недовольства губы.
Сравнить его можно было разве что с римским божеством, с поправкой на то, что обычно боги не обладают таким скверным и ворчливым характером. И уж точно не возрождаются вновь и вновь, словно феникс.
— Пялишься. — хрипловатый после нескольких часов молчания голос Стефа с неизменными язвительными нотками вырвал его из глубины своих же размышлений.
Максу казалось, что кто-то невидимый в его голове запустил вакуумную воронку и она уничтожила все части мозга, что должны отвечать за осознание информации и формулировку ответа. В
голове набатом кружилось одно.
пялишьсяпялишьсяпялишься
— Прием, Терра вызывает вас, о светлейший. Что волнует вас, луц — Стеф словно и не ждал ответа, продолжал закидывать его остроумными выражениями и Макс мог бы посоревноваться с ним в этом, если бы не отключившийся в моменте мозг.
— Отвали, — устало пробурчал Макс в ответ, коротко и грубо, но даже такой ответ в сложившихся обстоятельствах казался максимальным из возможных.
— Как некультурно вы общаетесь с простыми приземленными, ваше светлейшество, — иногда Максу казалось, что поток колких фразочек Стефа просто невозможно победить.
Он ничего не ответил, лишь сильнее откинулся на спинку кровати и устало прикрыл глаза. Спать хотелось действительно неимоверно сильно и, звёзды, он слишком сильно устал за эту неделю, чтобы выдать из себя хоть сколько-нибудь достойный ответ на выпад Стефа.
Тот в ответ на молчание лишь хмыкнул и вернулся к своему привычному занятию: карандаш заскользил по листам блокнота, лицо приобрело сосредоточенно-нахмуренное выражение.
Макс честно попытался вернуться к книге, но буквы плыли перед глазами, а строчки смешивались в один сплошной снежный ком, ограниченный лишь листами бумаги. Он уже жалел о том, что решил почитать социологию на досуге, оказалось, что читать Конта в уставшем состоянии ничуть не легче, чем учебник по квантовой физике.
Смирившись с тем, что ничего путного у него не получится, как ни крути, он закрыл книгу и через полуприкрытые глаза уставился на Стефа. Тот продолжал рисовать, слегка прикусив губу от усердия.
Сейчас Стеф почему-то казался ему птичкой, которую он застал в процессе бурного выполнения птичьих дел. Вздохнешь чуть громче положенного, протянешь руку и птица подорвется, улетит высоко-высоко в небо.
Их взгляды встретились. Пару секунд они смотрели друг другу прямо в глаза, затем Стеф опустил взор на блокнот и агрессивно вырвал лист.
— Что-то не так? — чуть насмешливее, чем ему того хотелось, спросил Макс тихо.
— Не ваше дело, луц — Стеф скомкал бумажку и она полетела в сторону мусорного ведра, приземлившись в нескольких сантиметрах от него.
Макс окончательно сполз со спинки кровати вниз, раскинувшись по всей ее площади и прикрыв глаза. В голове крутилась прочитанная из той самой книги цитата:
«Временная смерть» преодолевается с помощью системы поминовения, преследующей только одну, но важную цель у индивида вызвать желание обрести бессмертие, присоединиться к «необъятному и вечному существу, слагающемуся более из усопших, чем из живущих»
Он услышал шаги и тихий хлопок закрывающейся двери. Стеф ушел. Максу сразу стало очень одиноко: казалось, что в комнате стало пусто, словно Стеф являлся какой-то связующей деталью между звеньями цепи душевного спокойствия — вытащишь, и механизм развалится на пригодные для сборки, но совершенно бесполезные без крепления детали.
Почему-то сразу вспомнились часы, которые он видел в душе Стефа и их мерное тиканье: тоже ведь механизм, который стихает только во время очередной смерти, как выяснилось в лунном доме. В голове проскочила странная мысль: "пускай этот механизм не стихает как можно дольше", и сразу же пришел страх за то, что в какой-то момент тиканье стихнет навсегда.
Сознание начало потихоньку уплывать и поток мыслей в голове превратился в один непонятный клубок. Сон все накатывал и накатывал, как в дверь кто-то очень тихо зашёл, лишь защёлка чуть слышно щёлкнула. Макс должен был скинуть с себя дремоту, посмотреть на вошедшего, но усталость словно придавила огромной бетонной плитой.
Он почувствовал, что сверху его накрыло что-то тяжёлое и мягкое, приятное на ощупь и похожее на одеяло. В нос ударил знакомый запах табака и чьи-то сухие губы оставили на скуле еле ощутимое горячее касание и вошедший тут же отстранился, словно испугавшись, что он, Макс, проснется. Последнее, что запомнил Максимус, прежде чем окончательно провалиться в сон, щелчок дверного замка и удаляющиеся по коридору шаги
***
Он проснулся через два дня, разбуженный лучом солнца, который бил ему в лицо с балкона, под большим мягким черным пледом, который неизвестно как появился в его комнате. Ассисты явно навели уборку, ведь книга, которую он читал тем вечером, лежала на столе, а не в его кровати.
О вечерних посиделках напоминало лишь святое кресло мешок и продолжающий валяться возле мусора скомканный лист бумаги. Макс, нехотя поднявшись, подошёл ближе и из любопытства решил посмотреть, что же так не понравилось Стефу в тот вечер. С листа на него смотрел он сам.
