Ирония

Тэхен лежал на кровати в их общем отеле, уставившись в потолок. Тишина в номере была оглушительной, нарушаемая лишь ровным дыханием Чонгука, который что-то искал на своем телефоне. На экране мелькали новые фан-арты, и Тэхен невольно поймал себя на том, что узнал их с Чонгуком — еще одна «вигуки», где они смотрели друг на друга с обожанием, их пальцы были сплетены, а глаза сияли неестественным, придуманным кем-то светом. «Они видят то, чего нет», — пронеслось в голове Тэхена. Эта мысль стала навязчивой, ядовитой змеей, которая с каждым днем все туже сжимала кольца вокруг его сердца. Он ловил себя на том, что вживую, на сцене или во время эфиров, он начал анализировать каждое свое движение в сторону Чонгука: не слишком ли долгий взгляд, не слишком ли нежный жест. Раньше это была просто братская близость, а теперь за каждым прикосновением стоял тяжелый груз чужих ожиданий. — Смотри, хён, какой милый арт, — беспечно сказал Чонгук, поворачивая к нему экран. На рисунке они были изображены в виде ангелочков, держащихся за руки, с огромными белыми крыльями. Подпись гласила: «Навечно вместе». Тэхен резко отвернулся, делая вид, что поправляет подушку. Его сердце учащенно забилось. — Устал. Не сейчас. Его голос прозвучал резче, чем он хотел, с нотками раздражения. Чонгук нахмурился, его бровь дернулась, но он промолчал, убрав телефон. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была напряженной, густой, как сироп. Ее можно было резать ножом. — Что с тобой? — наконец тихо спросил Чонгук, отрывая взгляд от своего телефона. — Ты последние дни какой-то отстраненный. Как будто тебя здесь нет. Ты даже на репетиции сегодня путал шаги. Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как под веками нарастает жар. Он не хотел этого говорить, не хотел портить их легкие, братские отношения, вносить в них эту странную, неловкую ложку дегтя. Но груз стал невыносимым. Он чувствовал себя актером, запертым в роли, которую он никогда не соглашался играть. — Они… они так сильно этого хотят, — прошептал он, не глядя на Чонгука, уставившись в узор на обоях. — Они вкладывают в нас все свои мечты о любви. Идеальной, сказочной, какой-то… ангельской. А мы… мы просто играем. И эта игра начинает меня душить. Я смотрю на тебя, и мне кажется, что я должен соответствовать их выдумке. Что каждое мое движение, каждый взгляд — это уже не мой, а их. Я становлюсь персонажем. Он рискнул взглянуть на младшего. Чонгук слушал, отложив телефон в сторону. Его лицо стало серьезным, сосредоточенным, таким, каким оно бывало, когда он работал над сложным танцем. — А я… — голос Тэхена сорвался, превратившись в хриплый шепот. — А я боюсь, что если у меня появится кто-то настоящий, они разобьют ей сердце. Ее… или мне. Последние слова он выдохнул почти неслышно. Признаться в этом было самым страшным. Он встречался с Джион уже несколько месяцев, редкие свидания были похожи на операции спецназа — темные кепки, заброшенные кафе в глухих районах, постоянный, парализующий страх, что из-за угла выскочит папарацци с длиннофокусным объективом. Он боялся не за себя — он привык. Он боялся за нее. За ее спокойную жизнь, которую он мог разрушить одним неосторожным появлением. Чонгук медленно переварил услышанное. Он отложил телефон и сел на край кровати Тэхена, пружины слабо скрипнули под его весом. — Я знал, — тихо сказал он. Тэхен удивленно поднял на него глаза, в которых стояли непролитые слезы. — Что? — Что у тебя есть кто-то. Я видел, как ты улыбаешься своему телефону, когда думаешь, что никто не видит. Настоящей улыбкой, не той, что для камер. Твои глаза в такие моменты становятся совсем другими… спокойными. Тэхен почувствовал, как по его щекам покатились предательские, горячие слезы. Он не сдерживал их. Это было бесполезно. Он отвернулся, пытаясь скрыть дрожь в плечах. — И я ее боюсь показывать, Чонгук. Боюсь до тошноты. Они разрушат ее жизнь. Наш шипп… «Вигуки»… они не простят ей, что она реальна. Что она — живой человек, а не часть их фанфика. Они пришлют ей угрозы, растопчут ее в соцсетях… Я видел, что они делали с другими. Чонгук тяжело вздохнул, его сильное, привыкшее к тяжелым тренировкам тело, казалось, сгорбилось под грузом этих слов. Он осторожно, почти несмело, положил руку на вздрагивающее плечо Тэхена. — Наши фанаты любят нас. Искренне. Но их любовь иногда… удушающая. Они любят идею, а не нас, живых. Со всеми нашими страхами, слабостями, с нашим правом на ошибку и на личную жизнь. — Он помолчал, глядя в стену, будто ища на ней ответы. — Но мы с тобой — не идея. Мы — люди. Из плоти и крови. И у нас есть право на свою жизнь. На свою, настоящую любовь. — А что, если мы их потеряем? — сорвавшись, спросил Тэхен, всерьез глотая слезы и поднимая на младшего полные отчаяния глаза. — Что, если ARMY отвернется от нас? Вся эта армия… она держит нас на плаву. — Тогда это будет не настоящая любовь, — твердо, с внезапной для его возраста мудростью, ответил Чонгук. Его пальцы слегка сжали плечо Тэхена. — А мы с тобой, хёнг, мы останемся. Мы — группа. Мы — семья. Неважно, что они там придумывают. Наша дружба — она настоящая. И она важнее всех шипперов на свете. Тэхен посмотрел на младшего, на его искренние, полные неподдельной поддержки и понимания глаза, и впервые за долгое время в его груди, сжатой в ледяной ком, стало чуточку светлее и теплее. Груз никуда не делся, страх не исчез. Но он больше не был один. Рядом был тот, кто видел не выдуманного «Ви», а настоящего Тэхена — запутавшегося, напуганного, но живого. И в этот момент это понимание значило больше, чем миллионы лайков, твитов и восторженных комментариев под хештегом. Он медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него будто вышла часть того тяжелого напряжения, что копилось неделями. — Спасибо, — прошептал он, и его голос наконец обрел какую-то опору. — Всегда, — просто ответил Чонгук, и его улыбка в этот раз была не для камер, а только для него.