Ты улыбаешься и забываешь

Когда она впервые его увидела, он пах смертью. Металлический запах крови и канализационная вонь, казалось, въелись в его кожу. Медсестра тихо сказала её матери, что в больнице его мыли уже дважды, но запах не уходил. Со временем выветрится, говорили врачи. Всё выветривается со временем. Но он был здесь. Живой. В этом не было сомнений, даже несмотря на отросшие волосы и впалые щёки, которые заставляли его выглядеть старше собственных лет. Лилли стояла в дверях его палаты, сжимая пальцами лямку холщовой сумки, и пыталась сдержать подступившие слёзы. Мэтти Клементс лежал на скрипучей больничной койке. Его голову обматывала марля, уже пожелтевшая по краям. Левая нога в гипсе висела на подвеске и выглядела слишком тяжёлой для его худого тела. Глаза были закрыты, грудь поднималась и опускалась в медленном ритме то ли сна, то ли просто полного изнеможения. Над головой гудели лампы, окрашивая всё в болезненно-бледный свет. Лилли не была уверена, стоит ли приходить. Они не были близки — не в том смысле, в каком это имеет значение. Да, они оба были изгоями, но быть сведёнными вместе обстоятельствами не значило дружить. А ещё был Новый год. Водонапорная башня. Фейерверки. Через три дня после того вечера он исчез. Просто пропал. Его мать приходила в школу, испуганная и бледная, спрашивала, не видел ли его кто-нибудь. Никто не видел. Полиция нашла его куртку возле шоссе, и все решили, что он сбежал из дома. А потом его обнаружили в мае у ливневой канализации с проломленным черепом и ногой, вывернутой под таким углом, что взрослые мужчины отворачивались. Он должен был умереть. Врачи так и сказали. От таких травм умирают за минуты, максимум за час, если повезёт. Парамедики прикинули, что он пролежал там минимум два дня, прежде чем пара подростков, шатавшихся возле канализации, наткнулась на него. Божье вмешательство, шептались горожане. Чудо. Мать Лилли и другие более рациональные люди качали головами и говорили о живучести молодого организма, о том, как дети способны пережить то, от чего взрослый погиб бы мгновенно. Лилли знала правду, но решила, что молчать - правильно. Лучше не поправлять их. И не рисковать снова оказаться в Джунипер-Хилл. Мэтти пошевелился, веки его дрогнули. На мгновение он застыл, уставившись в потолок, а затем его взгляд нашёл её. Выражение лица изменилось: удивление, затем узнавание, затем облегчение такое глубокое, что у неё заныло в груди. — Лилли? Голос его был хриплым, едва громче шёпота. Она выдавила улыбку и шагнула в палату. — Привет, Мэтти. Он попытался приподняться и поморщился. Она подошла ближе, положив сумку на стул рядом с кроватью. Вблизи запах был сильнее, но она не позволила себе отшатнуться. — Я не была уверена, захочешь ли ты меня видеть, — тихо сказала она. Он нахмурился: — Почему нет? Потому что я оттолкнула тебя. Потому что ты ушёл, а потом случилось это, и может, если бы я не... — Не знаю, — сказала она вместо этого. — Просто не была уверена. Он долго смотрел на неё, и она гадала, что он помнит. Помнит ли водонапорную башню, тот почти-поцелуй, то, как она отпрянула? Винит ли он её? Но он лишь сказал: — Я рад, что ты здесь. И облегчение накрыло её тёплой, неожиданной волной. Она опустилась на стул и вытащила из сумки комикс — «Флэш», один из его любимых. — Подумала, тебе может быть скучно. Лицо его расцвело, и впервые с её прихода он стал похож на себя прежнего. — Ты принесла комиксы? — Пару штук. Могу завтра ещё принести, если хочешь. — Завтра? — Если ты не против. Он кивнул, и уголок его рта приподнялся в усталой улыбке: — Было бы здорово. Неловкость между ними постепенно сошла на нет. Лилли приходила в больницу каждый день тем летом, часто раньше его родителей и обычно оставалась надолго после их ухода. Мать навещала его после обеда, принося с собой нервозность и наигранную бодрость. Отец пришёл один раз, постоял у изножья кровати со скрещёнными руками и больше не возвращался. Лилли заполняла пустоту, которую они оставляли. Она приносила комиксы — «Бэтмен», «Флэш» и странные научно-фантастические издания, которые находила в дальнем углу аптеки. Приносила книги из библиотеки, выбранные наполовину наугад, потому что не знала, что он любит читать, и выяснила, что ему всё равно, лишь бы страницы перелистывались. Её мама пекла для него — несколько раз в неделю Лилли приносила ещё тёплую выпечку, завёрнутую в вощёную бумагу, — и Мэтти уплетал с аппетитом, который креп с каждой неделей. Когда он впервые попросил добавки, Лилли испытала нелепый прилив гордости, несмотря на предостережения врачей насчёт сахара. — Они пытаются оградить меня от последней радости, — жаловался он однажды днём, роняя крошки на одеяло. — Они пытаются сохранить тебе жизнь, — ответила Лилли, но на следующий день всё равно вручила ему бумажный пакет. Внутри были два десятка леденцов — вишнёвые, виноградные, лаймовые. Лицо Мэтти расплылось в улыбке. — Ты лучшая. Она пожала плечами, но тепло разлилось в её груди. С тех пор у него всегда была конфета во рту — палочка торчала между губами, пока он читал, дремал или смотрел в окно. Гипс стал холстом. Лилли заполняла его рисунками в долгие промежутки молчания: крошечные черепашки, идущие шеренгой, звёзды, рассыпанные по неровной поверхности, реплики из комиксов, которые они читали вместе. Мэтти наблюдал за её работой, склонив голову набок, и иногда тыкал пальцем в пустое место со словами: «Нарисуй здесь ракету» или «Нарисуй динозавра, который ест машину». Она соглашалась каждый раз, и гипс становился лоскутным одеялом их общего мира, ярким островком в стерильной белизне больничной палаты. О том, что случилось, они почти не говорили. Память Мэтти стала подобна мозаике, куски которой пропали или деформировались до неузнаваемости. Он помнил, как решил уехать, как сел в незнакомую машину где-то за городом. А дальше — ничего. Почти ничего. Иногда он просыпался посреди ночи в холодном поту, вцепившись в простыни. Однажды он рассказал ей о снах, запинаясь. Красные огни. Ощущение падения. Темнота такая плотная, что давила на череп. — Врачи говорят, это нормально, — Лилли старалась держать голос ровным. — Травмы головы влияют на память. Всё пройдёт. Он кивнул, желая поверить: — Да. Наверное. Она ненавидела лгать ему. Но сказать правду было намного хуже. — Думаю, я решил вернуться, — сказал Мэтти однажды днём, глядя в пустоту. — Может, испугался или передумал. А потом упал, ударился головой... — Он замолчал, проводя пальцами по краю гипса. — Звучит логично, да? — Да, — мягко ответила Лилли. — Звучит логично. Он посмотрел на неё тогда, его карие глаза искали в её лице подтверждения, уверенности. Она выдержала взгляд и не дрогнула. Через мгновение он кивнул и оставил эту тему. Не стал копать глубже. Пробелы в памяти пугали его, она это видела, но недостаточно, чтобы докапываться до правды. Может, какая-то его часть не хотела знать. Лето текло своим чередом. Мэтти научился сидеть без боли, потом стоять с костылями — костяшки пальцев белели от того, как сильно он сжимал ручки. Лилли держалась рядом, её рука зависала у его локтя на случай, если он упадёт. Он ни разу не упал, но она всё равно не убирала руки. Школьные задания удивили её. После всего, через что он прошёл, идея нагонять пять месяцев пропущенных уроков казалась абсурдной, но Мэтти настаивал. Он переписывал её конспекты аккуратным почерком, решал задачи по математике, морща лоб, читал заданные книги, хотя учебный год закончился и всё это уже не имело значения. Лилли помогала ему, они склоняли головы над учебниками в полуденном свете, и она находила странное утешение в этой обыденности. Были и тяжёлые моменты. Дни, когда Мэтти не мог даже сесть, когда нога ныла, а обезболивающее делало его вялым и раздражительным. Дни, когда он смотрел в стену и не говорил ни слова, а Лилли сидела у кровати и читала вслух, пока он не засыпал. Иногда тишина между ними становилась другой — тяжёлой от того, что ни один не мог сказать. Новый год нависал в промежутках между словами — неназванный, но игнорировать его было невозможно. Лилли думала об этом чаще, чем хотелось, — как он смотрел на неё на водонапорной башне, полный надежды и нервозности, как она отшатнулась. Она гадала, думает ли он об этом тоже. Винит ли её. Но он не поднимал эту тему. И она тоже. Браслет с черепашкой всё ещё висел на её запястье, спрятанный под рукавом. Мэтти заметил его однажды. — Красивый, — сказал он. — Спасибо. Он наклонил голову, слегка нахмурившись, словно пытаясь вспомнить, где видел его раньше. Но воспоминание не всплыло, и он не стал мучить себя. Его выписали к концу июля. Нога зажила достаточно, чтобы выдерживать вес тела, хотя он всё ещё прихрамывал, а шрам на голове превратился в бледную линию под волосами. Он выглядел худее, чем раньше, более хрупким, но он был жив. Он был цел или почти цел. В последний день Лилли помогла ему собрать вещи в спортивную сумку, которую принесла его мать. Одежда, стопка комиксов, которые они накопили, жестянка печенья, уже зачерствевшего. Гипс сняли неделю назад, и Мэтти смотрел на рисунки на нём с чем-то вроде сожаления. — Жаль, что не разрешили его забрать, — сказал он, вздыхая. — Могу порисовать на твоих кроссовках, — предложила Лилли, и он рассмеялся. Они вышли из больницы вместе, Мэтти слегка опирался на трость, которую врачи велели ему использовать. Послеполуденное солнце было тёплым на их лицах, воздух густел от запаха свежескошенной травы и летнего зноя. Казалось сюрреалистичным шагать обратно в большой мир после стольких недель в крошечной палате. — Что теперь? — спросил Мэтти. Лилли глянула на него. — В смысле? — Не знаю. Такое чувство, будто я должен... что-то сделать. Что-то сказать. Она задумалась. — Не обязательно. Он медленно кивнул, взгляд устремился на тротуар впереди. — Ладно. Остаток августа они провели так же, как всё лето — вместе. Мать Мэтти постоянно суетилась вокруг него, её тревога выливалась в запеканки и звонки врачу, а его отец стал холоднее, отстранённее. Но он больше не бил Мэтти и оставался трезвым — по крайней мере, пока, — и для Мэтти этого было больше чем достаточно. В хорошие дни они ходили в парк, расстилали плед под дубами и читали комиксы, пока солнце не опускалось к горизонту. Хромота у Мэтти стала меньше, хотя он всё ещё берёг левую ногу. Он больше не говорил о кошмарах, но она видела тени под глазами и знала, что они не прекратились. Он всегда держал леденец в кармане, тянулся к нему, когда руки начинали дрожать. Однажды вечером в конце августа они сидели у реки, сбросив обувь и опустив ноги в прохладную воду. Небо было расцвечено оранжевым и розовым — последний свет дня цеплялся за горизонт. Мэтти откинулся назад, опираясь на руки, голова его была запрокинута к небу, и впервые за месяцы он выглядел по-настоящему умиротворённым. — Я рад, что это была ты, — тихо сказал он. Лилли взглянула на него: — Что? — Этим летом. Рад, что ты навещала меня. Не думаю, что справился бы без тебя. Она посмотрела на воду, наблюдая, как она рябит вокруг лодыжек: — Ты бы справился. — Может быть. Но я всё равно рад. Он повернулся к ней, и его улыбка была такой открытой, такой беззащитной, что у неё защемило в груди. Он выглядел счастливым. Выглядел целым. Ей хотелось в это верить. Она протянула руку и взяла его ладонь. Пальцы были тёплыми, немного липкими от леденца, и они сомкнулись вокруг её руки без колебаний. Она подумала о канализации. Она никогда ему не расскажет. Не может. Он заслужил это — этот покой, эту лёгкость, эту версию истории, где он просто упал и выжил. Она никогда не позволит ему вспомнить те месяцы в темноте, никогда не даст узнать об ужасе, воспоминания о котором его разум так милосердно запер. Лилли посмотрела на него и дала молчаливое обещание. Чего бы это ни стоило, что бы ей ни пришлось вынести, она защитит его от правды. Она больше не улыбалась так легко, как он. И не была уверена, что когда-нибудь снова сможет. Но это ничего. Она может нести этот груз за них обоих. Мэтти сжал её руку, и она сжала в ответ. — Спасибо, Лилли, — прошептал он. — Всегда, — ответила она.